Тайная слабость

      Полумрак кабинета Четвертой Предвестницы казался осязаемым, густым, точно смола. Лишь неровные всполохи настенных факелов всполахивали на камне, заставляя тени изламываться в причудливом, почти гротескном танце. В этой застывшей тишине Арлекино выглядела частью интерьера — такой же холодной и непоколебимой, как скалы Снежной. Хозяйка дома очага низко склонилась над столом; свет пламени выхватывал острые скулы и тонкие пальцы, методично перелистывающие отчеты. В каждом её движении сквозил безупречный, пугающий прагматизм. Тишину разрезал едва слышный скрип — звук, который в этом кабинете обычно означал либо дурные вести, либо чью-то скорую гибель. Однако Отец даже не повела бровью. В комнату, словно невесомое марево или отголосок забытого сна, вплыла Коломбина. Кружевная повязка скрывала её глаза, но Арлекино кожей чувствовала этот невидимый, нечеловечески цепкий взгляд, прошивающий насквозь. — Ты выглядишь такой напряженной, Отец, — голос Дамзелетт пролился в холодном воздухе патокой, за которой пряталось острое лезвие усмешки. Арлекино не подняла головы. Её внимание по-прежнему принадлежало бумаге, хотя аура вошедшей уже начала заполнять собой всё пространство, вытесняя запах старого пергамента ароматом морозных цветов и смерти. — У меня нет времени на твои забавы, Коломбина, — голос Арлекино прозвучал сухо, с той самой интонацией, от которой у воспитанников Дома Очага стыла кровь. — Если твой визит не продиктован приказом Царицы или текущими делами, я прошу тебя оставить меня. В ответ раздался лишь мягкий, хрустальный смех — звук, который в этих стенах казался чужеродным и почти кощунственным. Дверь за спиной Третьей Предвестницы закрылась сама собой, отсекая кабинет от остального мира, и Коломбина скользнула вперед. Её движения были лишены веса; она не шла, а словно перетекала в пространстве, пока не замерла у массивного дубового стола. — Но это напрямую касается нашего благополучия, — пропела она, склоняя голову набок. — Разве ты не согласна, что излишнее рвение может выжечь тебя изнутри раньше, чем наступит час финала? Коломбина наклонилась ниже. В полумраке её белоснежные крылья едва заметно дрогнули, рассыпая призрачное сияние, и на мгновение показалось, что кабинет наполнился шелестом тысяч невидимых перьев. — К тому же… я соскучилась по нашим играм. На этот раз Арлекино не выдержала. Она медленно оторвала взгляд от испещренного чернилами пергамента. Её алые глаза, в которых застыли черные кресты зрачков, впились в незваную гостью, пытаясь пробить завесу её вечного спокойствия. — Твои игры — лишь пустая трата ресурсов, — голос Отца был сух, как треск старых костей. — И сейчас у меня нет на них ни лишней секунды. — О, я говорю вовсе не о тех забавах, что ты видела в Ли Юэ или Инадзуме, — промурлыкала Коломбина. Тонкий, почти прозрачный палец коснулся лакированного дерева всего в паре сантиметров от руки Арлекино. Это движение было небрежным, но за этой легкостью скрывалось пугающее спокойствие — так ветерок касается края пропасти, заманивая за собой тех, кто решится заглянуть в бездну. — Я говорю об игре, сценарий которой пишется только для двоих. О нас. Взгляд Арлекино стал еще холоднее, превращаясь в лед, под которым, однако, Коломбина безошибочно уловила едва заметную вспышку — не то интереса, не то опасного раздражения. — Мы не в театре, Коломбина. И я не паяц, чтобы развлекать тебя в твоих интермедиях, — отчеканила она. Тон оставался жестким, но та ядовитая резкость, что была в начале, незаметно начала выветриваться, уступая место глухому, низкому рокоту в голосе. — А я и не прошу тебя надевать маску, Отец, — Дамзелетт не убирала руку, её палец начал ритмично и мягко постукивать по столу, гипнотизируя. — Напротив. Я прошу тебя… просто посмотреть на меня. По-настоящему. Лунная дева качнулась вперед, сокращая дистанцию до критического минимума. Теперь их разделяли считанные сантиметры — пространство, наполненное густым ароматом ночных цветов и колючей, почти физически ощутимой свежестью вечного льда. Это было нападение, замаскированное под нежность, искусный маневр, призванный выбить почву из-под ног, и обе они прекрасно это осознавали. — Ты опасна, мой маленький ангел, — выдохнула Арлекино. Голос её стал ниже, обретая те рокочущие нотки, что обычно предшествуют буре. Отец наконец выпустила перо; оно с сухим стуком упало на стол, ставя точку в делах Снежной на этот вечер. Подавшись навстречу, Арлекино сократила остаток дистанции, вторгаясь в личное пространство спутницы с той же решимостью, с какой вела свои легионы. — Куда опаснее, чем пытаешься казаться, — закончила она, вглядываясь в кружево повязки. — Разве это не делает меня идеальной парой для тебя? — игриво парировала Коломбина. Её скрытые глаза, казалось, насмешливо сощурились, а губы тронула едва заметная, лишенная человеческого тепла улыбка. Дамзелетт легко, почти танцуя, отступила на шаг назад, к центру кабинета, и обвела комнату приглашающим, театральным жестом. — Или великий Отец боится оставить свои бастионы из бумаги и рискнуть? На мгновение в кабинете воцарилась мертвая тишина. Арлекино застыла, и в этой неподвижности чувствовалось напряжение натянутой тетивы. А затем, вопреки логике и собственному распорядку, она медленно поднялась. Стул едва слышно скрипнул по камню. Вызов был брошен, и Четвертая Предвестница не собиралась его игнорировать. Она обогнула стол, и в каждом её движении сквозила грация профессионального убийцы — выверенная, тяжелая, хищная. Коломбина ждала её, замерев в пятне бледного света, излучая ту самую невинную, но смертоносную ауру, которая одновременно вызывала у Арлекино глухое раздражение и непреодолимое, опасное притяжение. — Слово «страх» отсутствует в моем лексиконе, ангелочек, — низкий, ровный голос Арлекино заполнил пространство, когда она остановилась вплотную к Дамзелетт. Теперь они стояли так близко, что Арлекино чувствовала на своих губах призрачное, ледяное дыхание Лунной девы. — Я просто не привыкла играть по чужим правилам. И уж тем более — проигрывать. — Это наша общая партия, — прошептала Коломбина, едва заметно подаваясь вперед, почти касаясь подбородком высокого воротника кителя Арлекино. — И поверь, в этой игре мы обе останемся в выигрыше. Вопреки ожиданиям Коломбины, Арлекино первой сокрушила невидимый барьер между ними. Она подняла руку, закованную в черную кожу перчатки, и осторожно — почти благоговейно, если бы это слово вообще было применимо к палачу — коснулась края кружевной повязки. Это не было актом агрессии; скорее, холодным исследованием границ дозволенного, попыткой нащупать уязвимое место в броне из вечного спокойствия. Коломбина едва заметно вздрогнула — мимолетный импульс, который не укрылся от острого взгляда Отца, — но не отпрянула. Напротив, на её губах расцвела торжествующая, почти плотоядная улыбка. — Смелее, Отец, — голос Дамзелетт прозвучал как тихий вызов, брошенный в лицо шторму. Арлекино медленно убрала руку, но лишь для того, чтобы перейти в полномасштабное наступление. Одним резким, властным движением она сократила остаток дистанции и прижала Коломбину к себе. Сильная ладонь легла на талию Третьей Предвестницы, фиксируя её, точно редкую бабочку, приколотую булавкой к бархату. Это был захват, но странный, лишенный привычного насилия — скорее приглашение к танцу на краю бездны, где шаги диктовала сама страсть. — В таком случае, ты должна играть честно, — прорычала Арлекино. Её взгляд теперь был прикован к губам Коломбины, на которых всё еще играла дерзкая усмешка. — А где же тогда будет веселье? — выдохнула та, обдав лицо Арлекино морозом своего дыхания. С грацией, которой позавидовали бы тени, Коломбина ловко вывернулась из хватки. Но она не отступила. Напротив, её рука змеей скользнула вверх по плечу Отца, сминая плотную ткань мундира, а вторая уверенно обвилась вокруг шеи, заставляя Арлекино слегка склонить голову. Роли сменились в мгновение ока: теперь уже Четвертая Предвестница оказалась в капкане этих обманчиво хрупких объятий. — Что ж... полагаю, эта партия обещает быть куда интереснее, чем я предполагала, — Арлекино впервые за бесконечно долгий вечер позволила себе искреннюю, хищную улыбку. В её глазах заплясали опасные огни. Коломбина лишь шире растянула губы в ответ. Она подалась вперед, и Арлекино почувствовала, как кончики её ледяных волос коснулись щеки. — Игра, в которой нет правил, — прошептала Коломбина прямо ей в ухо, и этот шепот прозвучал слаще и страшнее любого смертного приговора. — Только мы, Отец. Только здесь и сейчас. Арлекино резко выдохнула, и этот рваный звук стал единственной трещиной в её идеальной броне. Слишком близко. Слишком вызывающе. Эта невыносимая игривость Коломбины, точно тонкая игла, методично расшатывала её невозмутимость, требуя немедленного, сокрушительного ответа. Хозяйка Дома Очага не привыкла отдавать инициативу — она привыкла диктовать условия. Мгновенным, безапелляционным жестом Арлекино перехватила контроль. Её ладонь в черной коже сомкнулась на подбородке Коломбины — тяжело и собственнически, вынуждая ту встретить её взгляд. — Тогда я установлю первое и единственное правило, мой ангел, — пророкотал её голос, вибрируя от сдерживаемого напряжения, за мгновение до того, как их губы столкнулись. Вспышка яростного пламени среди ледяных пустошей Снежной — резкая, интенсивная, ослепляющая. Губы Арлекино, требовательные и прохладные, не просили, а приказывали. Коломбина не медлила ни доли секунды. Она подхватила этот ритм, превращая приказ в общую потребность, и их обжигающая близость окончательно стерла границы между ними. Её пальцы до боли впились в шею Отца, притягивая ту еще ближе, сминая воротник кителя, углубляя поцелуй до тех пор, пока воздух в легких не превратился в жидкий огонь. Лихорадочный жар так же быстро пошёл на убыль, оставляя после себя не пепел, а нечто куда более опасное. Ослепляющая ярость переродилась в тягучую, почти болезненную нежность. Арлекино медленно ослабила хватку; её пальцы, только что сжимавшие подбородок, теперь едва касались кожи Коломбины, почти невесомо оглаживая скулу. В этом жесте, лишенном привычной жестокости, сквозило чистое, незамутненное удивление. Их губы разошлись, но близость никуда не исчезла. Тишина в кабинете стала такой плотной, что её можно было резать ножом. В алых глазах Арлекино, где всё еще догорали искры безумия, отражалась белизна кружевной повязки. Она смотрела на Коломбину так, словно видела её впервые — или словно наконец-то узнала в этой опасной сущности нечто бесконечно родное. Арлекино замерла, оглушенная собственной опрометчивостью. Она — архитектор сотен планов, женщина, чей разум всегда напоминал безупречно отлаженный часовой механизм, — только что позволила эмоциям вскрыть свою защиту. Сердце Отца гулко, размеренно ударяло в ребра, отдаваясь в висках тяжелым ритмом, который она ни за что не признала бы слабостью. На губах застыл сладкий, дурманящий привкус — цветочный нектар, смешанный с металлическим холодом Снежной. Этот аромат теперь казался единственной реальностью в комнате. Коломбина не спешила разрывать дистанцию. Прижавшись к груди Арлекино, она выдохнула, и это теплое дыхание прошило мундир Отца насквозь. В этой близости Лунная дева больше не казалась потусторонним монстром; сейчас она была источником странного, почти пугающего тепла. Её руки, только что сжимавшие шею Арлекино в стальной хватке, теперь покоились там нежно, почти трепетно, словно оберегая нечто хрупкое. — Твои губы такие холодные, Отец, — прошептала Коломбина. В её голосе больше не было той ядовитой, дразнящей усмешки, которая обычно служила ей щитом. Осталась лишь мягкая, обволакивающая искренность. Она чувствовала, как сбилось дыхание Арлекино, как дрогнул этот нерушимый монолит власти. Арлекино лишь коротко, надломленно хмыкнула, но не сделала ни шага назад. Она позволила себе эту секундную слабость — задержаться в моменте, где тишина кабинета перестала быть гнетущей. Теперь эта пустота была наполнена смыслом, который не нуждался в отчетах или приказах. — Твой аромат… он слишком отвлекает, — призналась она. Голос сорвался на полушепот, пока пальцы в черной перчатке почти невесомо, пробуя на вкус эту новую нежность, поглаживали ткань на плече Коломбины. — Хорошо, — просто отозвалась та. Арлекино готова была поклясться: в этот миг улыбка Коломбины лишилась привычного коварства. Она стала светлой и — что пугало больше всего — абсолютно настоящей. — Значит, я достигла своей цели.