Équation de Dirac

Комната была не очень большой, затхлой, пахнущей пылью и старыми досками. Единственная лампа отбрасывала дрожащие тени, превращая временное убежище от чужих глаз и ушей в камеру-обскуру, где сгущались густым облаком все страхи Уильяма Байерса.  Уилл сидел на краю продавленного дивана, перебирая край рукава своей кофты стараясь отвлечься от реальности, как в детстве, когда самый страшный кошмар мог достичь его в любую секунду. Вспоминать весь ад что был с ним в изнанке? Браво, Байерс, ты решил ворошить не самое приятное прошлое именно такой момент.  Однако из прострации его вывела Джойс, его мама, его якорь. Та смотрела на него глазами, полными той вселенской материнской тревоги, которая видела рану еще до того, как она истекала кровью.  Собравшись духом, он начал говорить - голосом, который казался ему абсолютно чужим, будто говорил вовсе не он, а что-то нечто глубже. Однако это что-то не было чем-то пугающим, наоборот, оно было слишком откровенным и слишком явственным.  Он не привык быть настоящим. Уилл думал, что давно смирился с тем фактом, что тот не имеет право на искреннее чувства. Он просто разучился их отличать от насевших, как густое облако фальшивых образов Векны, открывающих давно скрытые раны и , заставляющие дрожать лишь от одной мысли, что эти иллюзии могут оказаться кошмаром наяву.  Уилльям начал робко, слегка заикаясь, говорить об одиночестве, которое жило в нем даже в тот момент, когда он находился среди друзей, о стене из прозрачного стекла, через которую он видел их всех, но не мог прикоснуться.  Будто он вовсе не имел права быть с этими людьми, будто он - чужеземец, вступивший на территорию, которая никогда не принадлежала ему. Он не мог ощущать себя полноценным находясь среди нормальных людей….  Уилл чувствовал себя постоянно не в своей тарелке, он пытался внушить самому себе что он как все, что он ничем не отличается от остальных. Однако, эта правда, такая жгучая и режущая сердце, была слишком очевидна.  И в этот миг, когда слова уже начали безумно обжигать горло, а каждый слог нового слова, которое было близко к раскрытию правды. Именно в этот злосчастный миг, когда Байерс был готов сказать заветную и обжигающую фразу, дверь распахнулась. Он влетел, как внезапный порыв осеннего ветра, который слегка щекоча щеки, сбивал легонько с ног. Человеком который влетел в эту проклятую комнату был Майк. Сам Майк Уиллер.   Его появление было как пощечина для Уильяма. В воздухе теперь витал осадок всех их совместных моментов за всю их жизнь еще с самого раннего детства. Вся безрассудная, детская и наивная дружба, на финал которой Уилл обрек себя, начав этот разговор.  Но он все равно жаждал растянуть каждый миг существования их как никак, но все еще дружбы…. Хоть и безумно боялся. Боялся самого себя и своих чувств. Его камуфляжная куртка пахла холодом и отдавала чем-то родным. Возможно нотки корицы, которые Байерс узнает из тысячи, стали более ярче в сочетании с этой несчастной ветровкой. Боже, до какой глупости он только что додумался.  Продолжая искоса рассматривать Уиллера, не теряя не единой секунды такой возможности, его взгляд зацепился за такие уже давно полюбившиеся черные, как смоль  аккуратные кудряшки, которые были слегка взлохмачены.  В его глубоких, таких прекрасных, как дымчатый кварц, бесконечно-глубоких карих глазах, мелькала легкая озабоченность по поводу Хоппера, из-за какого-то очередного кризиса.  Уилл не слышал слов. Он просто смотрел. Смотрел на предмет своей многолетней, тяжкой, “dévastatrice amour”. На свою самую красивую и самую мучительную, но черт возьми, такую желанную и искреннюю любовь... Джойс что-то сказала Майку, пытаясь отсрочить свой уход в неподходящее время, однако Уилл приподнял руку - слабый, почти незаметный жест остановки.  — Пусть останется… — прозвучал его голос, тихий, но не допускающий возражений. Лучше уж оба. Пусть два сердца, биение одного из которых он мечтал бы слышать всю свою жизнь, услышат, как разбивается на осколки третье, третье сердце которое не верит в хороший для него финал. Дверь закрылась, и комната снова стала нечто тесным, душным и бесконечным для Уилла. Майк подошел ближе и присел рядом с Джойс, что бы тот мог видеть их обоих.  Уиллер, не понимающий что именно хочет сказать его лучший друг , один из самых дороги ему людей, слегка замялся, но он решил молча ждать, когда Уильям сам продолжит свой монолог.  Майк был готов ждать - потому что это был Уилл. Его Уилл. Его Маг из D&D, в которое он не помнил когда они в последний раз играли….  Уильям начал с начала, сново собирая себя по кусочкам, стараясь преподнести шокирующую информацию более мягче. По началу он не смотрел ни на кого, его взгляд был прикован лишь к небольшой трещине на полу.  Но с нарастающим напряжением, его взгляд переместился на человека, кому на самом деле было адресовано это тяжелое, но важное признание.  — Я... я так долго пытался быть нормальным, Майк. Таким, как все вы. Я хотел быть нормальным… Нет, я не говорю что я ненормальный, я на самом деле почти не отличаюсь от вас. Мы все любим что-то одинаковое, у нас общие интересы и задачи, но это все равно… “Это”как носить костюм, который жмет в плечах и слишком длинный в рукавах. В нем можно ходить бесконечно долго, но ты все время в нем спотыкаешься. И внутри... внутри всегда чего-то не хватает. Находясь в этом костюме ты понимаешь - это не твое, это фальшивка, которая душит до тех пор, пока ты ее не снимешь. — приостановил свой монолог Уилл, дав возможность переварить услышанное двум сидящим напротив него людям.  Джойс и Майк не открывали от него взглядов, постепенно шестеренки начинали работать в головах обоих, но Уиллер… Каждое слово Байерса приводило в его ступор и скользило как нож по сердцу.  — Почему он молчал и ничего никогда не говорил? Что все это может значить? — Подумал про себя юноша с нереальными глазами.  Вопросов было слишком много, а ответ на них мог быть дан в любую секунду. Уилл робко поднял глаза и встретился взглядом с матерью. В ее глазах не было ужаса, только бездонная печаль и понимание, которое обожгло сильнее, чем осуждение.  Затем, медленно, с усилием, будто преодолевая самую высокую стену в мире, он повернул голову к Майку и устремил свой взгляд четко ему в глаза, не давая право отстраниться. — Ты знаешь, что такое l'âme sœur?— голос Уилла сорвался на тихий , отчаянный шепот.  Майк легонько кивнул в ответ, в его голове пронесся вихрем этот вопрос. Родственная душа… Уиллер уже понемногу собирал пазл в своей голове, но ему все равно не хватало деталей.  Уилл замечая ступор своего друга, продолжил с такой живой улыбкой на губах свой монолог.  — Я думал, это миф, что невозможно найти такого человека в своей жизни. До того момента пока не осознал, что уже давно обрел его. Это осознание упало на меня, как снег на голову, но это было не больно, не внезапно. Это было... как рассвет. Очень медленный. Сначала просто тепло. Потом - свет. А потом... потом уже невозможно было представить свою жизнь без этого света. — сново прервал себя сам Уилл, ощущая подступающие слезы к своим глазам.  Майк замер. Его выражение лица изменилось — беспокойство сменилось полной растерянностью, а затем медленным, леденящим душу прозрением. Он не отвел взгляда. — Но иногда,  эта родственная душа... , она не твоя. Иногда она принадлежит другому. Другой душе, нуждающейся в ней больше, чем моя собственная. Я знаю, что никогда не смогу быть вместе с этим человеком, но когда он смотрит на меня… Я будто вижу в его глазах целый мир... В который мне нет прямой дороги. И потом ты становишься вечным скитальцем в собственной истории. Чужим среди своих. — Слезы, горячие и предательские, переполнили его глаза. Он не пытался их смахнуть. Он позволил им пролиться.  — И эта душа... она становится твоим слабым местом. Твоей раной, твоей глубокой трещиной. Через нее уходит вся сила, вся храбрость. Одно ее присутствие делает тебя беззащитным. Один ее смех - твоей лучшей мелодией. Одна ее печаль - твоей личной бедой. — Уилл сжал кулаки, чтобы они не дрожали, но это было бесполезно. Он дрожал всем телом, не в силах это прекратить.  — И самое ужасное, я благодарен за эту боль. Потому что она  - доказательство того, что ты способен чувствовать что-то настолько... огромное. Даже если оно разрывает тебя на части. Даже если оно никогда, не будет твоим, даже если оно делает тебя уязвимым и слабым. — Он замолчал, задыхаясь. Воздух в комнате стал слишком тяжелым и режущим легкие.  — Я устал прятаться, Майк. Устал от постоянной борьбы с самим собой. И я не могу... я больше не могу делать вид, что эти чувства во мне - просто царапина. Это пропасть, но она придает мне сил. Именно эта пропасть, которая казалась мне безумно страшной и опасной, сделала меня таким, какой я есть сейчас. И она носит… твое имя.  Последние слова повисли в тишине, хрупкие и оголенные. Уилл больше не мог сдерживаться. Плечи его затряслись, и он согнулся, будто от физической боли. Тихие  рыдания вырвались наружу. Это был звук чистой, детской агонии, звук души, сбросившей тяжелейший груз и обнаружившей под ним лишь пустоту неопределенности.  Он плакал за все потерянные годы, за все несказанные слова, за любовь, обреченную остаться незаконченной симфонией. Он не сказал прямых слов. Он не произнес тех ярлыков, которых так боялся. Он просто вывернул свою душу наизнанку и показал самую ее сердцевину - темную, неизведанную никем, навеки отмеченную одним-единственным именем. И в центре этой мучительной исповеди, в эпицентре его личного конца, стоял он. Майк. Не двигаясь, не дыша, с лицом, на котором в немом вопросе смешались шок, непонимание и первые, робкие ростки чего-то, что еще не имело названия. А Уилл, расплакавшийся как ребенок перед двумя самыми важными людьми в своей жизни, уже не видел их ясно — мир расплылся и стал быть как в тумане. Он лишь чувствовал освобождающую, всесокрушающую боль правды. И тишину, последовавшую за ней — ту самую тишину, в которой решалась судьба.