Случай в Хогсмиде

1995/1996 гг.

Брок — 16-17 лет — 6 курс

Джек — 17-18 лет — 7 курс

***

Омерзительное месиво из грязи с ног лупоглазых младшекурсников, упавших в лужи, и мокрого, только выпавшего снега совсем не привлекает взгляд. Больше мозолит своим уродством. Напоминает, что куда не глянь — тоска зелëная. Коричневая. Декабрь дуру даëт: то вывалит как из ведра горы снега, то подтопит и зальëт. Не даëт забыть, что под боком уживается эта розовая жаба Амбридж: всë такая же истеричная и двинутая. Да, декабрь — кошмар. Даже здесь, в Хогсмиде, настроение у всех перед Рождеством никудышное. Львы по трактирам попрятались; Хаффы слюни на прилавки пускают, боясь подойти; а местные жители тяжело стряхивают горы злости и усталости с плеч через каждые два шага. Не видно ни мелочи, дерущейся за леденцы и пряничные домики, ни парочек, лобызающихся под веточками омелы. А Брок, в общем-то, клал на них всех здоровенный и зелëный. Его глаза пялятся прямо вверх, где сетчатку слепит белизна и засыпает морозный пух. Он весело вытаскивает такой же белый и шершавый язык, аж уголки губ саднит, и зубами вгрызается в падающий снег. Гримаса страшная. А что, кто ему выскажет? Холод во рту — не такой колючий, как тот, что кусает голые руки, но всë же — вышибает мозги. Зубы сводит болью. Брок отплëвывается, отпинывается, ещë чуть-чуть и рванëт набивать уши не пойми кому в воздухе, возмещать ущерб. Последние фырчанье и плевок, и он злобно пинает комья под ногами: хоть так отомстить снегу. Идеально начищенные ботинки врезаются в липкую землю круглыми носами и пропускают сквозь распухшие швы влагу. Бе! Скривившись, Брок пытается стрясти с обуви этот ужас, но, о, нет-нет-нет. Вода уже в носках. Свалявшиеся шерстяные носки мерзко липнут между пальцев, а края дырок подлезают под нестриженные, медвежьи ногти, норовясь их сорвать. «А-арх!» — бесформенно ругается он и яростно пинает ближайший косяк двери. Теперь болят не только зубы, но и ноги. Поздравляем! Итоги: ушибленные пальцы, дребезжащие окна и истерично вопящий колокольчик у входа. — Упс, — скромно вылетает из его скверного рта. Надо валить, а то какая ведьма выскочит и по башке настучит да Жабе донос напишет. — Ну и дубачина, — жалуется Брок сквозь стиснутые зубы, нелепо ковыляя вглубь улочки. Вы слышите? Едва уловимое хмыканье, похожее то ли на мычание, то ли на прысканье. Со знакомым поддельным снобизмом и хрипом — это Джек, предатель, смеëтся себе под нос. Ну, ничего, сейчас и Брок посмеëтся. Похрюкивая от предвкушения, Брок рванул по мощëной тропинке, руками отталкиваясь от горячо любимого прилавка «Тимофиллы и поганки», чтобы не навернуться носом вниз на льду. Шаг-другой, прыг-скок, и его туша врезается в спину пошатнувшегося на мгновение Джека. Наконец теплеет. Не теряя ни секунды, Брок пыхтит и коленями скребëт по чужим бокам, отбивая (буквально, синяками) себе место на плечах, чтобы потянуть за уши и дëрнуть за волосы, царапаясь и дразнясь. «У него магичечкое бешенство,» — погодите, это только что кто-то сказал, призрак, гном, гриб? А ладони уже обхватывают массивную шею, едва не душат. Все мы знаем, что на самом деле Брок просто хочет забраться одубевшими пальцами в тепло и украсть шапку. Да, шапочки с помпонами носить же не по-пацански, а торчать у Мадам Помфи с отитом и обморожением — самое то. Джек не может вставить сей прекрасный ехидный комментарий. Он хрипит и задыхается. Согнувшись в три погибели, умудряется балансировать и не пачкать дорогущий меховой плащ. Конечно, вы можете сказать, что Брок не такой уж и тяжëлый, а Джек — вон, махина какая — целый дом на плечах выдержит. Этот шальной барсук хоть и коренастый, но мелкий же. А вот нет. По ощущениям, в теле Брока спрессована масса ярости и дурости, добавляя ему в вес пару тонн. — Ты, чëрт рогатый..! — сдавленно шипит Джек. И правда, вокруг свесившегося сбоку лица Брока торчат колючки растрëпанных, запутанных волос. Пару завитков не то заледенели, не то прилипли, но стоят они по обе стороны висков упрямо. Морда рогатая, улыбка зубастая, взгляд маслянистый, с искорками бенгальских огней. — Слезай с меня, — спокойно говорит Джек, ничем не выдав раздражение. Если он и отряхивается, как собака сбрасывает со спины блох, то никто ничего не скажет. Удивительно, Брок слушается. Но не подумайте, не из-за просьбы-приказа — средний палец гордо оттопырен в знак протеста. Его мозг просто переключается на что-то поинтересней. Толстые, шерстяные перчатки с вышитой эмблемой Рейвенкло всë ещë отряхивают внутренний мех лежащего на плечах плаща, когда Брок уже снуëт между тесными закутками кирпичных домов. Ему не страшны сажа между щелями, застывшая иглами вода на трубах и унылые подтëки снежной пыли. Джек лишь тупо смотрит ему вслед. Метр за метром всë дальше, только красные уши маячат. По правую руку торчат уродливые, разломанные доски, за острой стружкой и суками которых едва-едва видно кладбище. Холодное, каменное, забытое — с засохшим плющом и рогами да косточками на длинных палках. Любой разумный человек подумает, что забрëл в иллюзию злобного шутника, и поспешит вернуться по следам обратно в царство розовых рюшек и пивных кружек. Джеку же остаëтся натягивать угрюмое лицо и плестись вперëд в синеватую темноту. Такой он, Северный Хогсмид. Не то чтобы им — кому-либо из учеников — сейчас разрешается заходить так далеко, тем более куда-то вламываться. Ох, да, их цель — проникнуть во-о-он в то скрюченное домишко. Романтика. На самом деле, Джек мало чему удивляется. Брок, позвольте высказаться за весь его поток курса, один из тех самых Мальчишек, о которых следует писать с большой буквы. Грызня с перфектами, горячие шоколадные бомбочки в сумках профессоров, визги девчонок от волшебным образом взлетающих до ушей юбок — всë это о нëм. И куда же без драк, дуэлей и дерьмового образа жизни. Что же, Хогвартсу везëт, что у Хаффов слишком мало общих уроков со Львами: комбо проказливо-садистских наклонностей Рамлоу и Уизли не выдержит никто. Ныне эта пакость свалилась на голову Джека (он не против, честно). Это не мешает догнать Брока и легонько пнуть его под колено острым концом сапога. Тот, как паук в роликах на катке, скачет на одной ноге, а другой вместе с руками машет по сторонам и, кажется, учится летать без метлы. В медовых глазах кристально ясно читается парочка ласковых. — Для разогрева, — просто отвечает Джек на беззвучный ор, пожав плечами. Не знающий их прохожий увидит готовность броситься и навалять у одного или абсолютно безучастный настрой у другого. Похоже, так оно и есть, хотя бы по крупице эмоций. Но никто по-настоящему не собирается устраивать ссор. Как бы это сказать, чтобы не пародировать девок, плачущих над ванильными романами времëн Мерлина... Выберите то, что понравится: болезненная привязанность, сошедшиеся изгои-изверги, последний безопасный порт друг для друга. Собачья преданность. А ещë, возможно, во всëм виновата Амбридж. Конечно, куда же без неë! Да, давайте забудем всë вышесказанное — проблема исключительно в придурковатых законах. Потому что Брок на самом деле НЕ имеет разрешение на посещение Хогсмида. Вы могли подумать, что у профессоров наконец сдали нервы, но те терпели его десятки таких же «трудных» уже как шесть лет. А тут появляется розовая корова и — вуаля, домашний арест! Брок никогда не согласится с тем, что всë из-за нескольких табличек-указов, появившихся на стене по его вине. В нынешнее время, знаете ли, это признак качества, повод для гордости. То есть, попадаться им категорически нельзя. И с каждым шагом всë будто больше глаз. Они выглядывают через голые ветки, слепят жирным белком или царапают узким, вытянутым зрачком. С крыши словно свешиваются любопытные надзиратели, а за спиной всегда ждëт холодная, жëсткая рука, готовая схватить их за загривки и оттащить в кабинет директора. Или в прорубь. Сюда бы способность Брока: все страхи развеются. Не то чтобы Джеку есть что терять. Он доучится эти несчастные полгода хоть как, выставить на последнем году обучения его не смогут, когда за всеми событиями коршуном следит влиятельная семья. И на самого Рамлоу ему плевать, не убеждайте в обратном. Просто... прятать за пазухой мелкого и юркого чëрного зверька комфортнее, чем следить за этой орущей обезьяной. Но не-ет, мы же борзые и наглые, к чëрту систему. Брок намеренно будет вести себя как можно громче. А Фьюри, гад эдакий, не проведëт их тайно, не спрячет у местных. Вот что стоит махнуть палочкой и закрыть ставни номера, который он снимает, пряча за ними парочку ребят помладше? Да Фьюри с превеликим удовольствием первым их и сдаст. Слава Основателям, превращения и побег в шерстяном обличии по тайному туннелю всë ещë работают без перебоев. Джек — настолько искусный маг в чарах и проклятьях, насколько может быть семикурсник — не хочет думать, почему защита от анимагии и заклятий не срабатывает и пропускает Брока. Это не то, чем стоит нагружать свой мозг перед Рождеством. Ладно, ничего из этого уже не важно. Ведь перед ними лежит засыпанная снегом дорожка, по которой никто из жителей деревни не ходит. Кажется, что и следов сов, хорьков и диких снитчей не видать. Пусто и заброшено. Тëмные, закоптелые кирпичи покосились и только чудом держались друг за друга, выстраивая опасно накренившуюся конструкцию. Древесина на окнах и пародия на крышу вся напрочь сгнила, истлела и наверняка служила домом для тучи жуков. Прямо по центру фасада изнутри торчала лысая, тощая ветка. Самое то, чтобы воткнуть в чей-то глаз. Знакомьтесь: «Старый глупец». Магазин, давным-давно заброшенный по вине человеческой алчности. В лицо Джеку прилетает ком снега. И ещë. Он тянется перчатками очистить глаза, но — угадайте, что? — ещë один. Прямо в рот. Это Брок, присев на корточки (не отрывая пяток) копошится внизу, как ищейка, учуявшая мышку. Или закладку, если вспомнить причину посещения. Но Рамлоу лишь пытается откопать хоть какой-то кусочек чего-то не мягкого. Едва сгибающиеся пальцы уже не напоминают руки живого: кожа от и до алая, а под ногтями сплошные фиолетовые пятна. Всего секунду Джек думает, а не отдать ли ему свои перчатки, но потом отгоняет эти глупые мыслишки. Скоро у него, вероятно, отберут сразу весь плащ. — Нашëл! — торжественно выкрикивает Брок, подпрыгнув вверх с вздëрнутой над головой рукой. Покрытый слоем льда кусок гравия почти не виден в унылой полутьме, но да, он подойдëт. А затем Брок с размаху пуляет находку в сторону домика. Даже немного страшно, что этот сарай развалится от такого «почтенного» обращения к старикам. Ради их же безопасности! Перво-наперво перед тем, как приблизиться к заднему двору, Брок всегда проверяет бывший магазинчик на наличие затерявшихся покупателей (он не хочет быть застуканным за дельцем). Как всегда, в ответ тишина. Очевидно: никто достаточно адекватный не залезет в эту шатающуюся херню добровольно, а все невменяемые самоисключаются естественным отбором в попытках пробраться к зданию (фантастически, что в их число ещë не вошëл Брок). Большинство боится не опасного вида. О Мерлин, да они ежедневно совершают прыжки веры с лестниц в надежде успеть на урок. Но сотни рассказов о том, как старик накладывал заклятия уменьшения, а потом вдруг исчезло вообще всë? Фу, увольте. Есть способы суицида и поприятнее. К калитке они не притрагиваются. Брок одним махом перескакивает забор в том месте, где не хватает пары зубьев, уже с палочкой во рту, а Джек аккуратно огибает столб и просто... проходит на задний двор. Звонко цыкает, стараясь не отставать. И застывает, упирается пятками в землю. — Только попробуй туда залезть, — медленно, с угрозой в голосе тянет Джек. Двигается так опасливо, по шажочку в полминуту, подбираясь боком. Потому что первое, что он увидел — довольная морда Брока возле открытого люка погреба. Нет, сам проход не страшен: немного воняет затхлым и химикатами, но не смертельно. А то, что вокруг... Сгнившие ошмëтки; жидкая грязь, присыпленная снегом, как пушком плесени; желчь совершенно ужасного, психованного декабря. Ноги Брока — по-военному идеальные ботинки — уже наполовину в этих... помоях. Он приближается и не слушается. — Нет. — Голос Джека твëрдый, не терпящий возражения. Тело действительно немного замедляется и двигается осторожнее — любого другого это обманет, заставит поверить в покорность. Но Джек видит, как сдвигается промëрзшая ступня. И ещë немного ближе. — Фу! Брось! — громко ругает он. Работает как по команде. Брок одним плавным движением ныряет в эпицентр мерзости, разбрызгивая капли по всюду И на лицо Джека. — Рамлоу! — грозный рëв. Быстро подобравшись, Джек бежит и одним прыжком ныряет следом под землю. О защищающих от капель чарах не забывает, разумеется. Доски под ним трещат и скулят, но этого почти не слышно из-за звуков тучного приземления и жадного чавканья гадости. Стены и то натужно стонут от старости. Не успевают глаза Джека привыкнуть к темноте, как по ним тут же ударяет ядерно-неоновый свет, заставляет пожалеть, что вообще сунулся в эту берлогу. Он яростно трëт глаза, уже рычит сквозь стиснутые зубы, но упрямо движется к, как он предполагает, центру помещения. Сквозь пелену влаги на измученных глазах криво виднеются чëрно-коричневые следы шипастой подошвы — ориентир. Помимо обëрток, плëнок и пикетов на полу. — Если будешь и дальше засирать рабочее место, то клиенты тебя вилами погонят, — ворчит Джек. Добравшись до мельтешащей кучи, являющейся не кем иным, как Броком, Джек пятится до тех пор, пока спина не врезается в проседающую в землю стену, чтобы отвести дух. Он опирается на неë рукой с палочкой, будто древесина может выдержать такой вес без хныканья, и другой судорожно расстëгивает пуговицы под плащом. Из-за плотной ткани перчаток ничего не выходит, но Джек отказывается их снимать: ампутация отмороженных частей тела не входит в список его рождественских развлечений. Да и Помфи скорее съест его за это. Приходится поддевать ворот и тупо тянуть, ослаблять галстук, стягивающий жилы на шее, и рубашку, слишком тесно сидящую на упругих мышцах. Он не замечает, как с пола на него не мигая пялятся два жëлтых глаза. Похоже, съесть его хочет кое-кто другой. Галстук злобно скидывают на единственную чистую поверхность — колбы, больше смахивающие на пластиковые контейнеры, с резиновыми трубами. Затхлой слизью покрыт, кажется, даже потолок. — Отвратительно, — кривится Джек. — Что бормочешь? Блестящий взгляд озорно выглядывает из-за низкого стола. — Говорю, закругляйся, а то патрульщикам сдам. Брок лишь обижено скалится и отворачивается боком к своим любимым теплицам (только при нëм такого не говорите). Невольно Джек засматривается. Интенсивный фиолетовый свет мягко стелится даже по углам благодаря безумному количеству невесть откуда надыбленных пещерных кристаллов и зачарованных ламп. Первое время у Джека жутко болели глаза, но сейчас он привык и очень за это благодарен: фиолетовые лучи расчерчивают лицо Брока, играются бликами на его скулах и пуще прежнего затемняют смоль волос, а губы светятся ярко-розовым. Он какой-то неземной, странный. Хорошо, что Джека всегда влезла неизвестность. На красных, избитых руках видно только торчащие кости, когда они тянутся к стеллажам, обëрнутым полиэтиленовыми мешками. Галлеонов на волшебное стекло нет (разве что стырить у Помоны Спрут), а поликарбонат от магглов не дотащишь до Хога — выкручиваются, как могут. И всë равно плëнка переливается, как расплываются разводы в галлюцинациях — красиво до смерти. Идеальный сюрреалистичный фон для жëсткой и в то же время смазливой, цепляющей глаз внешности. Брок дикий, борзый — как раз тот, кого старшекурсницы любят за бандитскую романтику и личико, словно высеченное из античной статуи. В коридорах Джек, проходя мимо сплетниц и воздыхательниц, ничуть не меняется, да глаза-то блестят. Знает, что Брок ему принадлежит. Тот как дворовый пëс, лазящий по дворам, чтобы кусок пирога стянуть, но всегда ждущий хозяина у своей будки. Но мгновение рушится. Джек закрывает нос широкой ладонью и пытается дышать как можно меньше. Иногда он забывает, как отвратительно воняют колючие «любимцы» Брока. Кажется, если слишком долго стоять над парниками, можно от одного запаха приход словить. — Ужасно. — Коротко и ясно. Он начинает жалеть, что согласился сходить за новой партией. — Ага-ага, — отмахивается Брок. — Помоги мне. Что делает Джек? Конечно, слушается. Опять же, больная взаимная привязанность. Достаточно парочки неразборчивых жестов в сторону чудаковатых сосудов, и тот вновь вытягивает перед собой палочку и тыкает ею в предметы на столе, приговаривая себе под нос заклятья. Брок уже рассказывал, что бочки для перегонки не работают с самого начала холодов, и собирать приходиться только скрутки. Как назло, из-за мощного поля магии батарейки и уж тем более никакое электричество не работают. А значит, ничто кроме допотопных насосов не установишь. Те же очень любят лопаться и взрываться от малейших перепадов температуры — нежные какие. В чëм-либо другом, кроме чар и сопровождения, Джек участвовать отказывается. Так, иногда подкрутит «лампочки», склейку наложит — ему не трудно. Но прикасаться руками к «урожаю», раскладывать по свëрткам? Да ни за что в жизни. Не то чтобы Брок делает сильно большее. В его теплицах благоухают разве что мягкий табак и лëгенькая трава, которые при всей магии требуют лишь из редко удобрять да поливать. Наверное, и это можно довести до автоматизма, но крупные сгустки магии привлекут внимание патрульных. Они и так рискуют с освещением и отоплением. Но монеты и домашка, по словам Брока, текут за это не хилые. Спасибо всë той же Амбридж: из-за ужесточения законов в стенах интерната, полного избалованных и богатеньких детишек или просто заебавшихся студентов, спрос растëт выше потолка. Жаль, что точку в заброшенных теплицах пришлось закрыть, когда прихвостни Жабы стали рыскать во дворе Хогвартса. Здесь, в погребе, шуршать сухими листьями и сворачивать их в плотные трубки или крошить в кейсы гораздо сложнее. Как минимум от холода. На всë остальное Джеку по барабану, пока сам Брок не принимает свой товар. Уж извините, но рот после горечи натурального дыма отвратителен, а люди под кайфом выводят его из себя. (Если однажды хафф улетел с террасы после его хорошенького хука в челюсть, то тот не признается.) Хотя Брок и не пытается: суперски приятные воспоминания о галлюцинациях от таблеток из больничного детства. Очередная слезливая история о прошлом для «злодея», какой ужас. — Ничего не поделаешь, только новые покупать, — апатично резюмирует Джек и встряхивает палочку после диагностики так, будто та из валялась в дерьме. Брок надрывно воет. Нынче всë дорогущее. — Не ной, раньше надо было обеспокоиться, — отчитывает его Джек. — Теперь-то хоть постарайся позвать меня сразу, как купишь, чтобы я защиту наложил. Старое состояние же, дурень, не вернëшь, я тебе не маховик времени. Простым «Репаро» не обойтись. Судя по торчащим метëлкой сосулькам резины, сомнений как-то и не возникало, а вдруг. Надежда умирает последней. Хлопок только что лопнувшей на мириады осколков колбы окончательно еë растаптывает. После этого Джек сжаливается. Он тяжело вздыхает и плетëтся к Броку, чтобы ободряюще сложить руку ему на плечо. Брок проседает под тяжестью. — Давай запакуем тебя, — предлагает ему Джек и, не убирая ладони, наставляет руку с палочкой прямо в центр чужой груди. Брок чувствует, что его хотят заколоть. Сам же он хочет Джека (укусить за руку). К сожалению, ничего кровавого из всех возможных версий не происходит. Сосредоточенно хмурясь, Джек всего лишь водит острым кончиком палочки по куртке, словно ножом вспарывает. Шепчет тихонько что-то, кажется, там точно мелькает «Редуцо», когда рука зависает над карманом, из которого кокетливо торчит хвостик пергаментной упаковки. Прячет ответственно и умело. Для него уже привычно накладывать поверх слабые чары уменьшения и укрепления. Несмотря на избалованную гордость, Брок не решается сунуться на контрольные пункты с запрещëнкой без малейшей защиты. Он псих, а не идиот. Только желание протащить товар заставляет его терпеть спокойное лицо в паре сантиметров от своего без возможности дëрнуться или боднуть лбом. Или коснуться. А Джек, зараза, ещë теперь за грудки держит. Осматривает и вертит, как куклу, разглядывает, не торчат ли где улики, имея наглость ворчать, если Брок противиться и отмахивается поворотом плеча. Его руки хладнокровно поправляют замок и выравнивают лацканы. — Ну и пугало, весь измят, — цедит Джек и сильнее стягивает чужой воротник. В ответ ему по-звериному показывают зубы. Но Брок остаëтся проигнорированным: ни щелбана, ни укора. От этого гниëт что-то тяжелое за рëбрами, злобно горящая энергия ударяется о ледяной барьер и обыденно копится внутри. Возможно, за это Джек и поплатится. Тот замечает не настроение, а странную выпуклость — того глядишь и молния разойдëтся от богатств, напиханных в подкладку. Джек придерживает двумя пальцами ткань и, как кием в бильярде, подставляет поверх палочку. Давит, шумно от мороза дышит над ухом, полуприкрытым взглядом разглядывать тело перед собой. Невыносимо. — Каве инимикум, — растягивая гласные, Джек продолжает шептать. И эти заумные словечки обжигают красные (от холода! честно) кончики ушей — лопается последняя капля. Наверное, Джек должен был что-то заподозрить. У него уже рефлекс есть — реагировать на мутный взгляд и неожиданную лыбу Брока. Вот только он не успевает сбежать от опасности. Его грубо толкают назад, к столешнице, и Джек больно ударяется поясницей. Даже плащ не смягчает острые углы. Он шипит, хочет уже влепить и наорать за дурость, но в затылок впиваются острые зубцы боли: от быстрой смены положения сосуды сжимаются, и словно из головы голыми руками вырывают нервы. Приходится закинуть голову назад, хоть немного облегчить давление. Ух, этот ëбаный Рамлоу потом так отхва-... Наверху омела. Мерзотные белые ягоды, свëрнутые острые листочки и шипастый стебель свисает, точно насмехается над проблемами Джека. Он моргает, старается убрать мокрую пелену с глаз. До его пухнущей головушки никак не дойдëт... О, блядь, нет- Поток мыслей затыкают. Губы болят, потому что в них изнутри ударяются зубы, по эмали как лезвием режет от столкновения, но рот Брока жмëтся только сильнее, с большей жадностью. Кусает иногда, разумеется. Кожа — щëки и подбородок — холодная, шершавая, а губы мокрые, они назойливо сминают чужие. Джек позволяет себе пару мгновений утонуть в поцелуе, от которого немеет всë лицо. На вкус горько и хищно. Но кормить самомнение Брока? Ну уж нет. Джек хватает его за загривок, рука горстью цепляет и мокрые от снега волосы, и кожу на шее. Одним рывком отдирает от себя и как щенка держит на вытянутой руке. Звук от разрыва такой влажный, чмокающий, что только одно желание убраться с холода поскорее держит Джека от того, чтобы вернуть Брока обратно к себе. Губы у обоих алые. То ли от усилий, то ли от крови. — Животное, — ëмко комментирует Джек. — С Рождеством. Напоследок Брок гогочет и, как ни в чëм не бывало, направляется, к выходу из погреба, на поверхность. Джек хочет подшутить, что того к земельке тянет, но он не желает распалять очередной спор на почве факультетских стереотипов. Вместо этого равняется с Броком и тянет того за ухо прямо к двери, когда в футе до неë тот уже было хотел потянуться руками к чему-то ещë. Ну нет, ни одной больше минуты в этом серно-кипящем аду. Прочь, к свободе. Взмах палочки, заклинание и дверь запирается на семь замков. Вываливаясь наружу, они синхронно вдыхают полную грудь свежего воздуха. Мороз распирает их лëгкие, заставляет давиться кислородом и айкать от рвущейся слизистой, но он определëнно лучше аромата плесени и марихуаны с табаком. Дышится легче. Вьюга завывает. — Ветер поднялся, — отрешëнно замечает Джек. — Апчхи! — словно в подтверждение чихает Брок. — Правду говорю... — бурлит Джек и бредëт прочь со двора «Старого глупца». На самом деле, Брок явно отморозил себе всë, в том числе и дыхательные пути. Ему бы настоечек, да зелий выпить по приходе в Хог, может быть, бодроперцовые или медовые... Ведь откажется, сбежит, и силой придëтся в него вливать. Брок только шмыгает и шлëпает ластами по сугробам, захватывая горсти снега в ботинки «язычками», обратно к переулкам у кладбища. Безнадëжный. Брок Рамлоу никогда не умрëт, упав с башни замка или словив шальную «Аваду», не схлопочет укус докси и акромантула. Он заснëт в ледяной канаве или «на слабо» выпьет банку моющего средства. Ещë и последние слова будут: «На вкус как ром». Ну или что похабнее. Джек в который раз вздыхает и проводит рукой по волосам. Зато не заскучаешь, правда? Подождите... Джек ещë раз ерошит волосы. И ещë. Вполне обычные волосы: жëсткие, средней длины, с острыми, подмëрзшими краями. Холодно. Но... Шапка! Тьфу! В редкость порыве злости он хлопает обеими ладонями по ушам и грозно теребит всю шевелюру. У Джека украли шапку во время их возни. Что удивительно, не плащ и не перчатки, даже снятый галстук высовываться из нагрудного кармана на манере платка. И ведь шапка Броку даже уши не закрывает, тот любит носить еë на самой макушке, но ради самого процесса, похоже, необходимо. Джек вздыхает. Опять. И смотрит вперëд, где скрывается преступник. По-лягушачьи, шатаясь с одной ноги на другую, спина Брока убегает вперëд с заткнутым в карманы руками. На улице с обратной стороны явно острая улыбочка. Доволен уловом, гад. Так уж и быть, Джек, на самом деле, не против. Ему нравится разбавлять свои серые и пресные будни Броком. Будь то отвратным поведением или охотой до разврата. Ничего не остаëтся, кроме как смириться и медленно приближаться к нему. Во всех смыслах — сейчас, на дорожке, тоже. Маячащую фигуру — даже если какие дурни заблудятся и окажутся здесь, на отшибе — ни с кем не перепутаешь. Пусть Рамлоу и славится странной, не сочетающейся с образом жизни ухоженностью на фоне уродливых, запущенных подростков в поту и зубной пасте, одет он как обычно. То есть в то, что упало с вешалки. Наверное, никто и не удивится, увидя шапку Рейвенкло на нëм. Кто знает, какая гадость водится в его чемодане... И лицо у него такое же. Джек убеждается, когда тот оборачивается подразнить. Контур губ у Брока распух, поплыл, от сочетания трения, влаги и минусовой температуры вокруг. Сухая кожица местами с них слазит, обнажает до крови — Джек не столько это видит, сколько помнит на ощупь. Эти губы многих наводят на греховные мысли и необузданное желание оказаться на доске позора за нарушение общественного порядка. А подростковые гормоны и бушующая под кожей стихийная магия нисколечко не уберегут, чтобы не уволокли. Надо спрятать. Долго, к счастью, догонять не приходится, и Джек настигает Брока, пристраивается рядом в грязно заснеженном переулке. Без всяких прелюдий и слов просто нахлобучивает на него часть тяжëлого плаща. Мех, похоже, дыхание перекрывает, ну или обшивка кожей так плотно охватывает и кровь к мозгу не подпускает, раз Брок не дëргается и не перечит. Джек закутывает его к себе, пакует в широкие, огромные полы и прижимает крепче. Чтоб не сбежал. И, конечно, не замëрз, верно... А когда Брок приходит в себя, его уже (не) против воли тащат дальше к тайному ходу. Возражать толку нет, да? Он просто не признается даже самому себе в уголочке души, что по-настоящему продрог и рад жаться к огромному тëплому телу. Как к медведю. Брок хихикает, ловит себя на этом совсем не мужицком звуке и прячет предательский рот в мех. Примерно то же состояние у Джека, но тот не до конца понимает, какого чëрта творит. И что за нежности вообще? Сердечные декорации Амбридж ударили в голову? Он морщится и неловко оправдывается: — Не обольщайся. Считай, что я тебя прячу. Как бы не хотелось, Брок не сказал, что в таком положении они куда менее скрытны. Возвращаться по улочкам Хогсмида уютно для кого угодно, но не для них. Любое неосторожное движение, выглядывание из-за каменных столбов к главной улице — кранты. Огромные, словно сделанные для великанов, часы с толстой медной лепниной, красиво мерцающие под снежком, грозятся свалиться ровнëхонько на них и раздавить в два непримечательных, страшненьких таких блинчика. Пускай их окружают застывший на вздохе счастья статуи, пышные с рюшечками юбчонки студенток, прячущихся по углам, и задорно звенящие злобному ветру бубенцы — страх пятки покусывает-то немножко. Никто, конечно, не признается. Оба на взводе. Электричество ударяет по нервам на поражение сердца, когда в уголке глаза мелькает тень и кажется, что кто-то невидимый наблюдает. Или ток течëт по вине случайно соприкоснувшейся в шатании голой кожи под плащëм. Брок неуютно вертит плечом, толкается и делает хуже. Тесно, жарко, адреналин бьëт в голову. Что-то могло бы произойти, если бы не очередной мираж. — Эй! — выкрикивает Брок. И тут же прячется глубже, отталкивая руку Джека. — Ц-ц, осторожнее, — шипят на него. Джек тратит с минуту на то, чтобы восстановить баланс и не упасть в сугроб, из мести столкнув Брока на площадь. — Что там, болван? — Обычно парочки используют «котиков» с «заечками», — язвительно бубнит Брок. Носа из меха не показывает. Джек слабо дëргает его за ухо под шапкой в назидание. — Ты же и изобьëшь меня на первом слоге, «рыбонька». — Голос у него сделался до того приторно-мерзкий, что не только морда у Брока скисла, но и сосульки с крыши рядом попадали в «охах» и «ахах». — А-ауч, — тянет Брок так бесстрастно, что в наигранности сомневаться не приходится. Затем встряхивается и переключается: — я уверен, что там кто-то был. Крючковатый, чуточку отогревшийся палец тыкает в сторону досок, прислонëнных к горе потрëпанных, замëрзсших книг. Они, плесневелые и чëрные, с золотыми закорючками на непонятном им языке совсем не похожи на «кого-то», способного двигаться. Да, бегающие книжки встречаются повсеместно, но эти —примëрзсшие намертво и ногами не обладают. Просто мусор, вываливающийся из сараишки у типичного магазинчика. — Я уверен, что это просто эльф. Не бузи, пошли, — твëрдо говорит Джек. А сам всë равно крепко хватает Брока за предплечье и уводит прочь. — Откуда здесь этим голякам взяться... Ещë некоторое время Брок тихо ворчит, нахохлившись, но сбрасывать хватку не спешит. Странно, он редко позволяет контролировать себя. Тем не менее они идут дальше. В темном проходе никому не интересно вглядываться в лица круглой фигуры под накидкой. Вслед им смотрит только длинный, остренький нос, такой же светлый, как и всë вокруг — не удивительно, что его не замечают. Нос пару секунд задумчиво нюхает воздух и смешно трясëтся, как ушки, дрожащие от холода. А под носиком в ручках вязаный рождественский носок с оленями из плюша. Грохот. Скрип. Нос с носком убегает прочь, едва не зарываясь по уши в землю, и даже не замечает, что это дверца заднего входа магазинчика распахивается, ударяясь о ледяную стену. Книги валятся целой кучкой и разбиваются на мелкие осколки, пока грозная метëлка грохочет из-за сараишки и сметает врагов на пути. Без разницы: нос уже прыгает далеко-далеко к своей норе. Брок ëжится и свободной рукой натягивает шапку пониже на лоб. Шагать по снегу и грязюке и так тяжело, так ещë тут и там брошены бесхозные чемоданы, тëмно-коричневые и лопающиеся, с пухнущим замком. Может быть, где старые запасы расхламляют... Вряд ли, конечно, скорее их просто бросают как лишний груз. Все стараются побыстрее убраться на зимние каникулы прочь с территории Хогвартса, вот и ненужные, отслужившие свою вещи оставляют. Отвратно. Деревню — ту, что дальше главной улицы с горящими гирляндами на магазинчиках — забрасывают, несмотря на Рождество. На крыльцах, карнизах и оконных ящичках стоят простые железные плошки, облитые воском. Свечи везде понатыканы. Вроде как, всë с данью традициям, элементы присутствуют. Только где-то почти догоревшие, одни расплавившиеся головешки с жиром, стекающим вниз по металлу, а где-то новенькие, ровные, с длинным, не обработанным фитилëм — нетронутые, интереса к ним не проявляют. Их не зажигают. Ну, это понятно. Ради тепла? В Хогсмиде система и получше налажена. Праздник, привычка? И что, привлечь к себе внимание? Чур-чур. На оконцах лежат лишь целые спички. В стëклах не отражаются плюющиеся огни, не играют расплывающиеся искры. Брок даже щурится, вглядывается всюду, куда достаëт. Ничего. Темно и скучно... Только одна горящая. Не близко. — Ау! Брока отвлекают и прищипывают за тонкую кожу на запястье. Правда, он успел на этот раз клацнуть зубами. Вопил Джек. Тот, потирая ушибленное место, объясняется: — Будешь заглядывать в чужие окна — тебе глаза повыкалывают. Наверное, он прав. Нет, Брок не принял резко этикет и моральные нормы. Просто понимает, что сейчас, на коротком отрезке пути через жилые избушки и каменные крепости, их по-настоящему могут заметить. Там уже на игру разума не свалишь. Брок тоже оглядывается по сторонам: глядишь, выскочит кто чëрный весь, нигде не безопасно. Но и упускать шанс разыграть сцену он не станет. Возможно, для того, чтобы сбросить напряжение и успокоиться. — Ой-й-й, да что я там, за шторами, увижу? Обвисшую шкурку гоблина-нудиста? Взятки за конфеты? Черта рогатого? Напугал, — фыркает Брок. Хотя слушается и теперь идëт прямо, не пялясь по бокам. Понимает оставшейся клеткой мозга, что риск не оправдан. Джек поддерживает лëгкую грызню, то ли расслабиться, то ли скоротать время. — Договоришься так, и не подарок в гостиной будет под ëлкой, а кусок угля — под подушкой. — М-м, пугай Крампусом вторышей. — Да ты же сам трясся от страшилок на третьем курсе. Ему бы обязательно прилетело, но навязчиво пробили часы и отметили время их жизни. Они как очнулись, рты заткнули и ускорили шаг. Всë-таки цепляться за массивное плечо Джека приятно. За его крупной фигурой — ух, ну и пальма, дылда — Броку не трудно прятаться от вездесущих глаз докладчиков. И даже такой плотной кучкой они вдвоëм умудряются ступать там, где протоптано, не оставлять лишних следов. Слаженные, механические движения, выработанные за множество вылазок. Шаг, другой — тени в окнах пляшут, скачут за ними. Рядом. Слишком близко. Джек резко, словно ясно видит саму мурчащую Амбридж, поворачивает шею на девяносто градусов. Вы слышите хруст суставов? Так резко и круто, чуть-чуть и шею сломает. — Что там? — хрипло шепчет Брок, будто при малейшем повышении голоса им придëтся бежать. На одно мгновение замирает весь, даже не дышит. Зверьки в опасности каменеют, подняв лапу на половине движения — так и он. — Нет. — Джек мотает головой. — Просто.... Смахивает. Немного. Да кто ж так докладывает-то?! Брок злится, топает, наполовину вылазит из-под плаща, желая рассмотреть. Его сейчас в любом случае прикрывает деревянная вывеска на цепях с облупившейся краской. — Нет, ну, чë это такое, чë ты тянешь, да говори уже, я тебя сейчас..! — Ладонь приземляется ему прямо на губы и затыкает. Джек молчит секунду. Мычит. Потом ещë молчит. К счастью, он замечает, как у Брока расширяются от удивления глаза, а брови прячутся под лохматую чëлку. Легче дать ему увидеть, чем объяснить. — Я же верно... — пытается подобрать слова. — Клянусь, я только что видел, как наша святая троица... — Залезла в пивной бар для бомжей. Кабанью голову. Ага. Прикрытые зазывными табличками, они совиными, круглыми глазами неотрывно смотрят, пока мираж не исчезнет. Это иллюзия? Нет, нога в аккуратных полусапожках с ленточкой пересекает порог, и женская ручка прихлопывает дверь самого отвратного и вонючего кабака в деревне. — Золотой мальчик со свитой чудит что-то... Пробиваются последние удары нынешнего часа, и Джек, неотрывно держащий Брока, дëргает его обратно к себе, ближе к груди. Подталкивает идти дальше. Что в трактире ни происходит, то не их дело. Главное, чтобы за компанию не прилетело. Они сворачивают на одинокую улицу к старинному блоку построек, у которых черепицы уже не выдерживают натиск погоды. В соседнем здании звенят тарелки. Брок, остро среагировавший на звук, ненадолго поднимает взгляд и с удивлением обнаруживает, что именно здесь, в зеркалах льда, с ветром играется огонëк. На фоне причудливо завëрнутого инея на стекле стоит зажжëнная свеча. Если напрячь глаза, то различим низкий кувшинчик, внутри которого помещена толстая ножка воска. Та лениво капает и трещит. В абсолютно безвкусной манере вокруг полуовалом лежат елочные лапки: пушистые, блестящие, совсем зелëные, ещë не пожухлые. Брок пару раз моргает — в глазах рябит, что ли — и улавливает пятнышки чего-то ярко-красного, на кровь похожего — ягоды. И маленькие, будто украденные с прилавка шишки. Самое интересное — это стопочка, наполненная не то солью, не то застывший водой. Даже учитывая их самих и возможных посетителей за окошком, тот алтарём кажется самым живым, что есть в деревне. — Гляди, а Хилл ещë не уехала, пора бы ей бежать на станцию... — задумчиво шепчет Джек. Низко наклонившись к уху Брока, чтоб точно избавиться от подслушивающих, он передаëт эти слова как заветную тайну. Кто же ещë мог оставить это? Действительно, в кафе, которому принадлежит оконце, подрабатывает Мария. Похоже, она решила остаться с Ником в Хогсмиде. За пару дней до Рождества, когда толпы студентов отбывают на праздники домой, на платформе не продохнуть и не протиснуться — мало кто любит с ними ездить. И такая задержка не может быть связана с графиком: как выпустившаяся, Хилл не стеснена уроками, а выторговать себе отгул пораньше не составляет проблем. Вероятно, Мария в любом случае не покинет это жалкое место. Ну и Санта Барбара. Знали бы — напросились бы спрятаться у неë, а не по морозу обходные пути искать и шататься. — Зайдëм, а? — непонятно почему спрашивает Брок. Глупо: конечно, нет. Он горячо липнет к боку Джека, явно не желая вылазить в суровый окружающий мир. Да и знает, что задерживаться нельзя. Шаг не сбавляет, идëт также резво и прямо. — В другой раз. — Ответ Джека тоже бесполезен, не к месту. Им просто нужно говорить. Хоть что-то. В Хогвартсе их ждëт лайт-версия детской колонии, а в Хогсмиде, сколько бы оскорблений в сторону деревни из их уст не летело, дышится свободнее. Но. Ягоды склюют озверевшие от голода птицы, и помрут, не разобрав в их цвете предупреждение о яде. Шишки с рюмкой стырят, ëлка обсыпется и облысеет. А свеча всë равно потухнет: от очередного гневного порыва вьюги, тушильника из рук патрульного или сама по себе, от старости. Брок с Джеком бросили скользкий взгляд на окно, выжигая картину в памяти и на глазах, и пронеслись мимо, словно никогда здесь и не были. Пускай у Амбридж нет особой власти над Хогсмидом, помимо испорченного настроения, вернуться в Хогвартс придëтся хоть как. А растягивать время до неизбежного бестолково. — Осторожно, — предупреждает Джек и кивком обращает внимание к препятствию на пути. Впереди узкая каменная арка с острыми когтями по бокам. Не долго обдумывая действия, Джек полуобнимает Брока за плечи, чтобы протиснуться. Расстояния между ними меньше и жарче. Брок глубже ныряет в мех, чуть не чихает от щекотки у носа, и бормочет: — Хочу слопать огромный, жирный пудинг... Джек цыкает. Щиплет за худую щëку и ворчит: — Как всегда вовремя. — Обращайся. С Рождеством.