Молитва во грехе

«Жёны, повинуйтесь своим мужьям, как прилично в Господе. Мужья, любите своих жён и не будьте к ним суровы» В комнате стоит напряжённая атмосфера, а слух ловит каждое доносившееся слово из гостиной. Сначала – приглушённые голоса, после – резкий всплеск, обрывки фраз, в которых нет прежнего тепла. Страх постепенно нарастал, растекался по комнате, как огненная лава, сжигающая всё на своём пути. Очередная ссора родителей уже казалась чем-то обыденным, словно так было в каждой семье, но он чувствовал — сегодня обязательно произойдёт то, что навсегда оставит след в душе, то, что навсегда разрушит его представления о браке. Тишина... та самая, звенящая и предвещающая бурю. Вдруг голос отца стал громче, настойчивей; мать пыталась что-то ответить, но её прервали. Становилось всё страшнее от мысли о последствиях. Развод – самый наихудший вариант событий, который только мог быть во время ссоры родителей. Правда, они бы никогда не развелись. Они повенчаны. Связали свою жизнь друг с другом перед Господом Богом, дали Ему клятву. Несмотря на всю ненависть, они продолжали жить вместе. Каждый раз гласили мальчику, что брак – худшее, что может быть. Он до последнего не верил, пока сам не убедился в этом. «В начале создания, Бог мужчину и женщину сотворил их. Посему оставит человек отца своего и мать. И прилепится к жене своей, и будут два одной плотью, так что они уже не двое, но одна плоть» Резкий звук разнёсся эхом по стенам дома. Он был похож на хлопок дверью, но нет – это было что-то другое, то, с чем он никогда не сталкивался. «...Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую» Его взгляд метнулся к иконе Иисуса Христа, висевшей в тёмном углу комнаты. Ранее ему казалось, что все рассказы родителей про Бога были чушью, но в сию минуту Бог был для него всем, единственным спасителем. Всё, что раньше значило ничего, в один миг стало всем. Лёгкий поток ночного ветра проникал в детскую комнату через старые оконные рамы, высушивая струйки слёз на щеках малыша. Он поднялся с кровати, протирая глаза. Делал это настолько тихо, будто его и нет вовсе, будто он – призрак. Медленными и заученными движениями он нырнул под свою ложу. Он никогда ранее не молился, не просил о помощи Господа. Но сейчас изнутри рвалось наружу что-то простое и искреннее. Сложив руки в замок, мальчик прикрыл глаза и шёпотом начал произносить слова молитвы: — Боженька, прошу, помоги мне. В ответ я буду служить Тебе всю жизнь. Он просил, умолял не о том, чтобы родители вскоре помирились. Не о том, чтобы всё стало как раньше. А о том, чтобы перестать бояться. Закончив молитву, он услышал тяжёлые шаги, направлявшиеся к его комнате. Открывшаяся дверь, за которой стоял отец, заставила его потерять дар речи. Сильная ладонь отца накрыла маленькую детскую стопу и потянула её на себя. Кровь застыла в жилах, а на языке вертелся неприятный и колкий привкус адреналина, от чего руки задрожали, а темя ребёнка начало покалывать, пуская волну мурашек и дрожи по всему телу. Глаза, некогда такие любящие, добрые и нежные, больше таковыми не были. В них разгоралась первобытная злоба. Она будто отрывала куски плоти с каждой секундой, что взгляд отца был устремлён на сына, и эта боль почти ощущалась на физическом уровне. Звон колоколов в это тёплое осеннее утро стал спасением. Парень резко вскочил с кровати, роняя из рук Библию. Это был сон. Кошмар, который никогда больше не повторится. Не повторится в жизни, но повторяется с дразнящей периодичностью, стоит лишь уснуть. В комнату мигом влетел Жан, что-то торопливо бурча себе под нос. — Господи милостивый, Жан, — сонным голосом проговорил Теодор, — ты бы мог не врываться так? Ты прекрасно знаешь... Не успев договорить, друг Лорье тут же его перебил: — Да знаю я, знаю! Ты бы видел, сколько красивых девчонок приехало! Ммм, загляденье. Быть может, жён себе найдём! — мечтательно произнёс Кюре, потирая светлую щетину на подбородке. — «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём», — потягиваясь, проговорил Тео. — А ещё не советую тебе судить по внешности. Ты помнишь, что было написано в Библии? Жан в ответ лишь закатил глаза. Он всегда был слишком высокого мнения о себе, что не очень свойственно для ученика богословского факультета; да что уж про факультет – даже неверующему человеку это было не свойственно. Возможно, это было следствием того, что Жан был достаточно коммуникабельным. Постоянное общение с людьми разных сословий научило его подстраиваться под любые обстоятельства, находить общий язык со всеми. Всё же для Теодора оставалось большой загадкой, откуда у его сокурсника так много энергии. Ему вовсе не хотелось знать ответ, ведь тот являлся полной противоположностью друга. «Быть может, жён себе найдём!» – звучало в мыслях шатена. Но ведь в его целях не было и единой думы о том, чтобы связать свою жизнь узами брака. Он пришёл, чтобы служить Богу. Он поклялся. — Собирайся. Скоро собрание в актовом зале, а потом групповая молитва, — спустя несколько секунд молчания произнёс Жан, разбирая свою сумку с вещами. Теодор лишь кивнул другу, собирая средства личной гигиены, чтобы принять душ и умыться. В коридорах мужского общежития было шумно. Учащиеся возвращались с летних учебных практик, а новенькие заселялись в свои комнаты. Теодор шёл по узкому коридору, устиланному красным ковром. На фиолетовых стенах мелькали солнечные зайчики, заставляя щуриться. Потоки свежего воздуха, проходившие через открытые окна, создавали сквозняк. Каждая секунда была наполнена жизнью и лаской раннего утра. Парень дошёл до старой резной двери, потянул за ручку, выпуская пар из душа в оживлённый коридор, и сделал шаг внутрь. За дверью никого не было. Ему нравилось приходить сюда тогда, когда душевые были абсолютно пустыми. Он мог подумать о своём, вспомнить священные писания, сопоставляя их с моментами из жизни, сделать выводы. Понять, чему его учит Бог, зачем дал ему те или иные испытания, к чему следует быть готовым, а что стоит отпустить, чтобы более не терзать своё сердце. Струйки тёплой воды побежали по телу парня, задевая шрамы на его спине, оставленные отцом глубоко в детстве в качестве наказания. Любил ли он вспоминать об этом? Скорее, любил анализировать. Зла не держал и всегда молился за родных. Вопрос прощения для него был сложным. Для него до сих пор оставалось загадкой, за что он получал столь суровые наказания. Но он успокаивал себя тем, что Иисус страдал за всех нас, поэтому те страдания, что пережил он, не были столь тяжелы. Он мог нести этот крест. Теодор провёл рукой по кудрявым волосам, промывая их. Прикрыл глаза, чувствуя, как смывает с себя весь мрак прошедшей ночи и вступает в новый день абсолютно чистым перед Богом. Через час актовый зал был заполнен людьми. Скамьи из красного дерева были заняты, а те, кто не успел присесть, были вынуждены стоять. Сквозь огромные окна учебного заведения, на которых висел начисто выстиранный белый тюль, лился солнечный свет, освещая большую рукописную икону Божьей Матери размером четыре на пять метров. Она блестела в лучах, и каждый мазок краски, каждая трещинка будто переливались разными цветами радуги, притягивая к себе взоры абитуриентов. Под высоким треугольным потолком на толстых железных цепях висела старая люстра диаметром примерно восемь с половиной метров. Она медленно покачивалась от потоков воздуха, периодически издавая скрип, свойственный для неё, который эхом раздавался в каменных стенах зала. Невероятно красивое зрелище. К моменту, как Тео и его друг Жан пришли в зал, уже всё было готово к церемонии принятия первокурсников. Ректор вышел на сцену, вещая правила проживания и учёбы в семинарии. Жан, как хитрый лис, крутился вокруг каждого ученика, рассматривая и подмечая что-то про себя. Иногда улыбался, особенно глядя на девушек, а иногда быстро отводил взгляд, да ещё и с таким выражением лица, будто ему придётся после этого глаза с мылом вымыть. Тео лишь коротко фыркнул и отвернулся, чтобы не наблюдать это омерзительное зрелище. «Не суди, да не судим будешь», – повторял он про себя, сложив руки на груди, но рыжая макушка друга то и дело мелькала среди толпы, отчего в глазах уже рябило. В зале становилось всё душнее. Когда казалось, что кислород скоро кончится, декан – Дидье Дерак – подошёл к Теодору, намереваясь поручить ему что-то важное. На лице пожилого мужчины виднелись морщины, а седые редкие волосы были аккуратно уложены. Глаза Теодора блеснули интересом, когда он увидел декана возле себя. Он сразу выпрямился и широко улыбнулся, приветствуя. — Добрый день, отец Дидье, — чуть приклонившись, произнёс Тео. — Добрый день, Теодор, — ответил декан. Он добро улыбнулся, вглядываясь в глаза парня, казавшиеся ему уставшими; круги под глазами свидетельствовали о том, что тот, наверняка, снова до поздней ночи читал Библию. — Прошу, покажи новым ученикам Богословского факультета нашу семинарию. Проведи экскурсию по заведению, расскажи о церкви, покажи сад… — Поджав губы, будто хотел что-то добавить, но не стал, он положил руку на плечо Теодора и слегка сжал. — Ну, ты знаешь, что следует им рассказать. Теодор, слегка удивлённый просьбой Отца Дидье, кротко улыбнулся и кивнул. Он заметил, что декан явно недоговаривает, но перечить не стал. — С удовольствием. Благодарю, что сочли меня достаточно ответственным для этого поручения, — гордо ответил тот, поправляя кудри. Кучка новых студентов Богословского факультета, переминаясь с ноги на ногу, толпилась на ярком зелёном газоне, слушая рассказ Теодора о семинарии Пресвятой Богородицы. Парень жестами указывал на красивые резные двери церкви. Они были из тёмного дерева с большими круглыми и немного потёртыми металлическими ручками. Здание было сложено из камня, который в некоторых местах порос мхом. К нему вёл узкий тротуар из щебёнки, у перекрёстка разделявшийся на несколько таких же дорожек, что вели к основным местам семинарии: учебному корпусу, общежитию и саду. Студенты послушно двигались вслед за Тео, оглядывая окрестности. Учебный корпус был достаточно большим. Он был в четыре этажа, имел треугольную черепичную крышу, небольшую башню и витражные стёкла невероятной красоты, которые создавали игру света в аудиториях. Рядом с учебным корпусом было расположено общежитие. Оно было самым новым по сравнению с остальными зданиями. Выглядело обычно и неброско. Широкое крыльцо было украшено разного рода цветами. Окна – выдвижные, не слишком крупные. За общежитием был сад. В нём росли в основном яблони, а чуть реже – виноград и кустовые розы. Посередине находился пруд, окружённый скамейками. Их было четыре. Во главе пруда стояла плачущая статуя девы. Белая краска на ней уже потрескалась от времени, но красоты своей она ничуть от этого не потеряла. Тео встал напротив плачущей статуи и прилип взглядом к её глазам. Это была не Дева Мария, а лишь незнакомка, чью историю он не знал. Чей-то плод воображения настолько завораживал, что нельзя было и подумать, будто она неживая. Парень обернулся к студентам и произнёс: — На этом экскурсия окончена. Ребята постепенно начали расходиться. Краем уха он мог слышать их разговоры о церкви и предстоящей учёбе. Всё это смешалось в негромкий, но надоедливый шум. Теодор выдохнул, переводя взгляд на землю, а после снова запрокинул голову, в последний раз посмотрев на деву, будто проверяя, точно ли она не жива. Прозвенел колокол, и Тео пошёл на групповую молитву.