Abandoned. Altered. His.

      Последнее, что я помнил ясно — спину Газа, удаляющуюся в дымку, и ледяную ясность тактического расчета. Один должен выжить. Доложить. Адреналин гнал кровь по венам, но где-то на периферии сознания уже шевелился червь смирения. Их было слишком много. Они не уставали. Они просто накатывали, как прилив гниющей плоти.              Я отстреливался, пока магазин не опустел, и затвор, отойдя в крайнее заднее положение, не замер, издав сухой щелчок курка, ударившего об ударник. Нож в правой руке стал продолжением руки, холодным, безжалостным, единственным источником борьбы в этом хаосе. Он входил в вязкую мякоть, ломал хрящи, выскальзывал мокрый и красный. Запах — сладковато-гнилостный, с медной нотой крови — стоял таким густым туманом, что им можно было подавиться.       А потом пришла боль. Одна из тварей, более крупная, с кожей, покрытой пузырящимися наростами, не стала бросаться. Она распахнула свой искаженный рот, и из ее глотки изверглась волна. Не света, не пламени. Искажения. Ощутимой, плотной, зеленоватой мути. Она ударила в меня, прошла сквозь кевлар, кожу, мышцы, кости. Каждая клетка моего тела взвыла в унисон. Это было похоже на то, как если бы все молекулы разом решили разорвать свои связи и собраться заново, по какому-то безумному, чужеродному чертежу. Зрение помутнело, сменившись калейдоскопом безумных вспышек. Слух заглушил оглушительный гул, внутри которого проскальзывали щелчки, хруст, бульканье.       Я упал. Бетон встретил щеку леденящим поцелуем. Сознание уплывало, но новый инстинкт — примитивный, всепоглощающий — уже цепко держал его за край. Голод. Не в желудке. Тело, перестраиваясь, пожирало само себя, и ему срочно требовалось топливо. Чужеродное топливо. Энергия жизни.       Я не знаю, сколько пролежал. Время спуталось. Когда я открыл глаза или то, что теперь было глазами, мир предстал в гиперреалистичной, отвратительной четкости. Я видел каждую трещину на асфальте в трех шагах, чувствовал вибрацию от падения капли воды где-то в дренажной трубе. Звуки наслаивались друг на друга: скрежет металла, далекие стоны, шелест чего-то ползущего. И запахи… Боже, запахи. Я мог различить запах ржавчины, разлагающейся плоти трехдневной давности, свежей крови за углом и… чего-то живого, теплого, пульсирующего. Слюна, густая и вязкая, наполнила мой мои? рот рты?.       Я попытался встать. И понял, что «я» — это уже не та компактная, отточенная машина для убийств, которой я был. Движения были мощными, но неуклюжими, как у медведя, вставшего на задние лапы. Я посмотрел вниз.       Из-под рваного рукава куртки торчали не две, а четыре руки. Две верхние еще сохраняли подобие человеческой формы, хотя пальцы казались толще, суставы — крупнее. Две нижние, растущие из изменившегося, расширенного торса, были сильнее, мускулистее, с явным уклоном в хватательную функцию. Я потрогал лицо. Ткань балаклавы была на месте, но под ней… под ней было тесно. Давление. Не одна точка сборки сознания, а три.       С отвращением, смешанным с леденящим любопытством, я дополз до витрины разбитого ювелирного магазина. Темное стекло отразило кошмар. Силуэт был мой — широкие плечи, привычная «сгорбленность» готового к действию бойца, черная тактическая одежда. Но над плечами возвышалось не одинокое очертание с черепом, а три. Три маски. Три пары пустых глазниц, смотревших на меня из глубины стекла. Голова кружилась. Мутант. Тварь. Я стал тем, кого уничтожал.       Инстинкт самосохранения, обостренный до животной остроты, заглушил первую волну паники. Нужно было двигаться. Нужно было есть. Я втянул воздух, и нос носы? уловил сладковатый запах консервов. Спустя полчаса я сидел в разрушенной кухне, разгрызая банку тушенки вместе с железкой. Металл резал десны, но голод не унимался. Это была не та пища. Нужно было что-то… свежее.       Охота на крысу в подвале была короткой и жестокой. Мои новые руки схватили ее с нечеловеческой скоростью. Хруст костей под пальцами, теплая струйка крови на языке — и тело отозвалось глубокой, дрожащей благодарностью. Энергия, мизерная, но реальная, пробежала по жилам. Разум же кричал от отвращения. Я сидел в темноте, вытирая кровь с подбородка подбородков?, и понимал, что балансирую на лезвии. С одной стороны — последние обломки Саймона Райли, лейтенанта «Призрака», человека с кодексом, с памятью, с… любовью. С другой — новая сущность, дикая, голодная, управляемая инстинктами, для которых слова «мораль» и «человечность» были пустым звуком.       В следующие дни я стал изучать себя, как изучал бы вражескую крепость.       Три головы.              Центральная — та, где пульсировало «основное» сознание, то, что считало себя «мной». Мысли здесь были яснее, ближе к человеческим, но постоянно тонули в фоновом шуме из двух других.       Левая голова «Саймон», прошептало мне что-то внутри была сосредоточена на ощущениях: обоняние, осязание, инстинктивное считывание угроз.       Правая «Райли» жадно ловила звуки, анализировала пространство, оценивала расстояния. Мы не говорили. Мы чувствовали. Было единое «я», но с тремя разными источниками ввода данных, тремя разными… акцентами.       И было еще кое-что. Ниже пояса, под стянутыми джинсами, таилось новое доказательство моей утраты. Увеличение. Разделение. Три отдельных тяжести, три источника тупой, настойчивой пульсации, особенно по ночам, когда в темноте всплывало лицо Джонни. Его ухмылка, его голос, шепчущий похабности на ухо, его пальцы, сжимающие мои бедра… Желание, которое всегда было сильным, теперь стало физическим мучением. Чудовищное либидо, сросшееся с тем самым клеточным голодом. Жажда плоти в самом буквальном смысле. И единственная плоть, которую я жаждал, принадлежала ему.       Я скитался по окраинам, избегая района нашего прошлого убежища. Мысль о том, чтобы они увидели меня таким, была невыносима. Я представлял холодный, оценивающий взгляд Прайса, отведенные глаза Газа. А Джонни… Его ужас, его отвращение разорвали бы последние нити, связывающие меня с прошлым. Лучше легенда. Лучше мертвый герой, чем живое чудовище.       Но я не мог уйти далеко. Инстинкты нового тела, помноженные на спецназовскую выручку, сделали меня идеальным хищником-одиночкой. И я обнаружил странное: твари боялись меня. Обычные мутанты, стайки «зомби» — они чуяли во мне не добычу, а высшего хищника, альфу в этой новой пищевой цепи. Их сборища редели при моем приближении.       Бессознательно, почти рефлекторно, я начал патрулировать район вокруг нашего убежища. Ночью, как тень, я выискивал и уничтожал особенно крупных или странных мутантов, разгонял стаи, подходящие слишком близко. Я не делал этого для них. Я делал это для него. Чтобы его путь до аптеки или магазина был чуть безопаснее. Чтобы он мог спать чуть спокойнее. Я был его личным демоном-хранителем, его кошмаром, который отпугивал другие кошмары.       Я видел, как они уходили на вылазки. Следил с крыш, из темных подворотен. Прайс — несгибаемый, но смертельно усталый. Газ — собранный, но с новой тенью вины в глазах. И он… Джонни. Его осанка, обычно такая развязная, была сжата, плечи подняты к ушам, будто от постоянного холода. Он шел, но в его походке не было прежней энергии. Он был пустой оболочкой, и я знал, что я — причина этой пустоты. Каждая его вылазка заставляла мое чудовищное сердце сжиматься и одновременно наполняться дикой, сумасшедшей ревностью. Он мой. Мое горе. Моя потеря. Мой.       Желание увидеть его вблизи, вдохнуть его запах не по ветру, а прямо, становилось наваждением. Оно росло с каждым днем, питаясь моим одиночеством и его видимой тоской. И в одну из ночей, когда в окне нашего дома горел одинокий свет, я сдался.

***

      Я подкрался к дому как призрак, каким и был. Новое тело, несмотря на размер, двигалось с кошачьей грацией. Стена под моими пальцами всеми четырьмя конечностями казалась шершавой картой, каждую неровность я чувствовал кожей. Я заглянул в окно.       Он сидел на краю кровати, спиной ко мне. Голова опущена, плечи — те самые сильные, надежные плечи — теперь были округлены под тяжестью горя. Он сидел неподвижно, но в этой неподвижности была такая буря отчаяния, что у меня внутри все перевернулось. Потом он медленно лег, уткнувшись лицом в подушку. Мою подушку. Его спина вздрогнула один раз, потом еще. Беззвучные рыдания.       В этот момент что-то в моей тройной голове щелкнуло. Разум, цеплявшийся за дисциплину и долг, затопила простая, чудовищная истина. Я хочу его. Мне нужно его тепло. Его жизнь. Его плоть. Не чтобы причинить вред. Чтобы… присвоить. Поглотить. Сделать частью себя, чтобы больше никогда не чувствовать эту ледяную пустоту.       Глухое, похожее на стон рычание вырвалось сразу из трех глоток. Тело отозвалось мгновенной, почти болезненной эрекцией. Три члена напряглись одновременно, давя на тесную ткань джинсов, требуя выхода. Желание было таким острым, физическим, что я чуть не потерял равновесие и не сорвался вниз.

      НЕТ!

      Остаток воли взревел внутри. Я отпрянул от окна, как от раскаленного металла. Нет. Никогда. Я — угроза для него. В этом виде я могу только осквернить то, что было. Напугать. Уничтожить последние светлые воспоминания.       Я бежал прочь, в темноту, пытаясь задавить животный вой внутри груди яростью. Я крушил кулаками кирпичные стены, пока костяшки не ободрались в кровь, но боль была слабым заменителем, она не могла затмить жгучую потребность, поселившуюся в каждой клетке.       Но искра была заронена. Мысль, однажды родившись, уже не отпускала. Она грызла меня по ночам в моих вонючих убежищах, подпитывалась видением его согнутой спины, звуком его возможного стона — не от боли, а от наслаждения, которое я мог бы дать. Чудовище в тоске — мой окончательный диагноз.       Охота на тварей стала не просто необходимостью. Их плоть, пропитанная радиацией, давала силы, ненадолго утоляя самый базовый голод. После таких «трапез» я чувствовал прилив мощи, мои мускулы становились как стальные канаты, зрение — еще острее. Но вместе с силой росло и отчаяние. Каждая такая охота делала меня больше монстром, меньше — человеком. Я терял себя, и единственной нитью, связывающей с прошлым, было его имя. Джонни. Джонни. Джонни.       Именно во время одной из таких охот, в районе заброшенного супермаркета, я его нашел. Вернее, услышал. Одиночные, экономные выстрелы. Его манера. Сердце орган, который теперь работал с удвоенной, тяжелой мощностью колотилось, угрожая вырваться из груди. Я замер, втянул воздух, и нос уловил его среди тысячи других запахов. Порох, пот, сталь, и под этим — его уникальный, согревающий душу аромат. Живой. Яркий. Здесь.       Я двинулся как тень, сливаясь с развалинами. И увидел. Он был один. Грязный, с синяками под глазами, которые даже грязь не могла скрыть, с изможденным лицом. Но живой. Горящий факел в этом царстве серого разложения. Он осторожно, как кот, крался между прилавками, ствол M4 описывал аккуратные дуги. Он искал. Меня. Это было написано в каждой линии его тела, в упрямом сжатии губ, в отчаянной надежде, светившейся в глазах даже сквозь усталость.       Все три мои головы повернулись к нему, как цветы к солнцу. Шея вытянулась, ноздри расширились, вбирая его запах. Мой. Он здесь. Мой. Инстинкт ревел, требуя действия. Заявить права. Схватить. Утащить в самое темное логово и никогда не выпускать. Защитить от всего мира, включая меня самого.       Я чуть не выдал себя низким, хриплым рыком, еле сдержав его в груди. Уйди. Сейчас же. Но ноги стали свинцовыми. Я наблюдал, затаившись, как он шарит по разграбленной аптеке, как с силой швыряет пустую упаковку и чертыхается. Как выходит на улицу и останавливается, опустив голову. Его плечи поникли, M4 безвольно повисла на ремне. В этой позе было столько беспомощности и горя, что последние преграды рухнули.       Камень. Лежал у моих ног. Я поднял его своей «человеческой» рукой. Разум протестовал, но тело уже действовало. Камень чиркнул по стене рядом с ним. Он вздрогнул, автомат взлетел. Я отпрянул глубже в темноту супермаркета. Второй камень упал ближе к входу. Он пошел на звук. Идиот. Прекрасный, верный, любящий идиот.       Я завел его внутрь, в царство гниющих остатков былого изобилия. Пусть увидит. Пусть поймет и, наконец, сбежит. Навсегда. Я встал в конце прохода, позволяя скупому свету с улицы выхватить мой силуэт. Я видел, как он замер. Не с испугом. С узнаванием. — Боже, ЭлТи, что с тобой стало…       Его голос. Хриплый, полный невероятной боли. Не крик ужаса, а шепот потрясения, жалости. Это пронзило меня острее любой пули. Слезы, блестящие на его грязных щеках, были хуже пыток. Во мне что-то надломилось с тихим, внутренним хрустом. Центральная голова, «Гоуст», издала сдавленный, хриплый звук, пытаясь сформировать слово. — Джон…ни… — вышло скрежетом, как будто горло натирали наждачной бумагой.       И он бросился ко мне. Без тени сомнения. Как тогда, в спортзале на базе, когда я повредил плечо, и он, смеясь, взял на себя мой вес. Его руки обвили мою талию с такой силой, на какую был способен, лицо уткнулось в броник. Его тепло обожгло меня сквозь все слои ткани, проникло внутрь, к заледеневшему ядру. — Саймон! Это я! Ты узнаешь меня?!       Безумец. Чудесный, бесстрашный безумец. Я не мог говорить. Гортань отказывалась формировать слова. Я мог только издавать звуки — низкое, глубокое рычание, исходящее из груди. Одна из моих рук та, что была «верхней левой» сама потянулась к его лицу, шершавые подушечки пальцев коснулись его щеки. Он не отшатнулся. Наоборот, он прижался к этой ладони, закрыл глаза, и больше слез скатилось по его лицу, смывая грязь.       Он обнял меня крепче.       Другие мои головы, «Саймон» и «Райли», потянулись к нему, двигаясь на своих скрипящих шеях. Они не рычали. Они тихо, почти навязчиво обнюхивали его волосы, висок, шею, издавая тихое, довольное урчание, похожее на мурлыканье огромного зверя.       Он не боялся. Он радовался. Это сломало меня окончательно.       Я обнял его всеми четырьмя руками, прижимая к своей изменившейся, широкой груди. Он казался таким маленьким, хрупким, таким живым в этой металлической клетке моих конечностей. И мое тело, вероломное, откликнулось на этот контакт немедленно и постыдно. Три члена, скрытые плотной тканью джинсов, напряглись одновременно, превратившись в твердые, болезненные дубины, упирающиеся в его бедро. Волна жара прокатилась от паха до самых кончиков пальцев на всех руках.       Он почувствовал это. Я видел, как он вздрогнул всем телом, но не отпрянул. Его объятие не ослабло. Он медленно, как во сне, отстранился на несколько сантиметров, его взгляд скользнул вниз, к моей промежности, где ткань образовала три явные, массивные выпуклости. Потом его глаза снова встретились с моими шестью. И среди слез, среди боли, в его взгляде вспыхнул тот самый, знакомый до боли, наглый огонек. Искра старого Джонни. — У тебя что, реально три члена теперь? — спросил он. Серьезно. С оттенком нездорового, похабного любопытства, которое всегда сводило меня с ума и заводило одновременно.       Я издал что-то нечленораздельное, смесь рычания и смущенного мычания, центральная голова отворачивалась. Но две другие продолжали жадно смотреть на него, их мутные глаза, казалось, пожирали его. Он улыбнулся. Слабо, криво, но улыбнулся.       Он затараторил про машину, про порт, про то, что надо идти сейчас же. Но я чувствовал кожей, как сгущается тьма за стенами. Как по улицам начинало шевелиться что-то темное, голодное. Ночь была моей стихией, но для него — смертельной ловушкой. Рыча, я поднял руку одну из нижних, сильных и указал на темный силуэт мотеля через дорогу. Укромное место. Логово. Наше логово на эту ночь.

***

      Путь к мотелю был коротким, но показательным. Пара тварей, уловив движение, попыталась приблизиться. Я не стал тратить время. Одну я поймал за шею, когда она бросилась на Джонни, и, даже не замедляя шага, сдавил. Хруст был громким, влажным. Существо обмякло. Вторую, которая попыталась вцепиться ему в ногу, я просто поднял за ногу и с размаху ударил головой о фонарный столб. Череп разлетелся, как тыква.       Я услышал его резкий вдох. Обернулся, ожидая увидеть ужас. Но на его лице было… восхищение. Чистое, неприкрытое восхищение силой. Его глаза блестели, губы были приоткрыты. Этот взгляд, полный не страха, а признания моей мощи пусть и уродливой, ударил по мне сильнее любого прикосновения. В паху снова заныло, члены дернулись в тесном плену джинсов.       Мы нашли ключи у мертвого администратора. Номер был стандартным: дешевая мебель, затхлый запах, двуспальная кровать под уродливым одеялом. Для меня он казался клеткой. Он сбросил разгрузку, потянулся, и кости хрустнули. Я стоял посреди комнаты, чувствуя себя нелепым гигантом, готовым задеть и сломать что угодно.       Он подошел. Не колеблясь. Обнял меня снова, поцеловал каждую голову в щеку. Его губы были мягкими, теплыми, живыми. Каждое прикосновение было как удар тока, зажигающим нервные окончания, которые я не знал, что у меня есть. — Так про три члена были не шутки, да?... — его голос был низким, соблазняющим. Его рука опустилась, ладонь легла на мою промежность, скользнула по трем твердым выпуклостям, нащупывая форму через ткань.       Все мое существо взорвалось белым светом желания. Разум погрузился в красный туман. Голод и похоть сплелись в один тугой, неразрывный узел. Мой. Мой. Мой. Я издал рык, в котором было и предупреждение, и приглашение, и мольба.       Он опустился на колени передо мной. Вид его — покорный, но не сломленный, жаждущий, с тем самым огнем в глазах — свел с ума окончательно. Его пальцы нашли пуговицу и молнию моих джинсов. Освободили меня.       Воздух коснулся горячей, переполненной крови кожи. Три толстых, тяжелых члена встали перед ним, темно-красные от напряжения, с набухшими головами, уже покрытые блестящими каплями предэякулята. Они пульсировали в такт бешеному стуку моего сердца. Он замер на секунду, его глаза расширились, но не от страха. От… благоговения? Жажды? Он медленно, как завороженный, обхватил два ствола руками, его большие пальцы провели по чувствительным уздечкам. А потом он наклонился и взял в рот третий.       Ощущение было сокрушительным. Горячая, влажная, невероятно тугая полость его рта обхватила меня. Его язык скользил по нижней стороне головки, его щеки втянулись. Он стонал, глухие вибрации передавались прямо в мой член, в позвоночник, в мозг. Мои руки, все четыре, впились в него — одна в волосы, две в плечи, одна обхватила его шею, не сдавливая, просто чувствуя пульс под кожей. Рычание вырвалось из всех трех глоток, разное по тональности, но одинаковое по интенсивности.       Он был искусен. Он работал ртом и руками, синхронизируя движения, то сосредотачиваясь на одном, то переключаясь. Я чувствовал, как его челюсти устают, как он давится, когда пытается взять глубже, но он не останавливался. Его глаза, полные слез уже не от горя, а от физического усилия, смотрели на меня снизу вверх. Это была полная самоотдача, принятие, желание угодить, которое тронуло какую-то дикую, первобытную струну. Он хотел меня. Всего. Даже такого.       Я не выдержал. Рыча, я оторвал его от себя и поднял, как перышко. Он вскрикнул от неожиданности, но не сопротивлялся. Я швырнул его на кровать. Не со злобой. С властной, не терпящей возражений силой. Он отскочил на пружинах, его глаза горели. Не страхом. Вызовом. И диким возбуждением.       Я навис над ним, и три пары губ, три длинных, шершавых языка принялись исследовать его тело.       «Гоуст» центральный ласкал шею, задерживался на пульсирующей вене, сосал его ключицы, потом спустился к соскам, играя с ними, пока Джонни не застонал, выгибаясь. «Саймон» левый шел по центру, целовал и кусал живот, следя за тем, как мышцы вздрагивают под его прикосновениями, пока не добрался до основания его твердого, изогнутого члена, облизывая его, лаская мошонку губами. «Райли» правый двигался по внутренней стороне бедра, оставляя мокрые дорожки, пока не уперся в его задний проход. Я вылизывал его, медленно, методично, растягивая тугую мышцу кончиком языка, который был длиннее и подвижнее человеческого. — В этом чертовом мотеле обязана быть смазка… — его голос был хриплым, прерывистым.       Я рыкнул, отпустил его на секунду, одной рукой верхней правой рванул ящик тумбочки. Флакон. Маленький, скользкий. Я протянул его ему, но когда он потянулся, чтобы набрать на пальцы, я снова не выдержал.       «Райли» снова набросился на его член, заглатывая его целиком, глубоко, до самого основания, носом утыкаясь в лобковые кости. Джонни взвыл, его бедра дернулись вверх. Он был полностью в моей власти. Пока «Райли» работал ртом, «Гоуст» взял флакон, неуклюже, но быстро выдавил холодную, скользкую жидкость себе на пальцы двух рук. И начал готовить его.       Сначала один палец, осторожно, несмотря на дрожь в руках. Он был тесен, невероятно горяч, и его внутренности сжались вокруг моего пальца, пытаясь вытолкнуть. Я замер, позволяя ему привыкнуть. Потом начал двигать, нащупывая, растягивая. Когда я добавил второй, он вскрикнул, но его бедра приподнялись навстречу, и он протолкнул себя глубже на мои пальцы. Он был готов. Голоден. Как и я.       Он попытался сесть на меня сверху. Я улегся на спину, позволяя. Вид его надо мной — раскрасневшегося, сияющего потом, с моим толстым членом у своего входа — стоило всей боли трансформации. Он опускался медленно, сантиметр за сантиметром, его лицо искажалось от смеси наслаждения и боли преодоления. Я поддерживал его бедра двумя нижними руками, другие две ласкали его торс, живот, сжатый в кулаке его собственный член. — Черт, Саймон… ты просто… огромный… — он прошептал, когда полностью сел, чувствуя, как я заполняю его до предела. — Чувствую тебя… везде…       Его слова, его стоны, его полная, безоглядная отдача были сильнее любого наркотика. Я позволил ему задавать темп, наблюдая, как он теряет голову, как его движения из осторожных становятся резче, отчаяннее. Он нашел свой ритм, поднимаясь и опускаясь, каждый раз проезжаясь своей чувствительной внутренностью по моей головке. Его член, зажатый в моей руке, был мокрым от смазки и его собственных выделений.       Когда он застонал, что близок, я не стал его останавливать. Напротив, «Саймон» сжал его член плотнее, начав двигать кулаком в такт его скачкам. Он кончил с громким, разбитым криком, горячая сперма брызнула на мой живот, грудь, даже на нижнюю челюсть центральной головы. Спазмы его внутренностей вокруг моего члена были божественны, мускулы сжимали и расслаблялись в судорожном танце. Но мне было мало. Голод только разгорелся.       Я перевернул его, не выходя. Уложил на бок, прижал спиной к своей груди и вошел снова, глубже, с новой силой. Он был мягок, податлив, полностью открыт после оргазма. И я был безжалостен. Голод требовал большего. Пока я двигался в нем, одна из моих свободных верхних рук снова потянулась к флакону, набрала смазки и начала растягивать его уже использованное отверстие дальше, готовя ко второму члену. Он стонал в подушку, что-то бормотал, но не сопротивлялся. Его тело, хоть и перегруженное, принимало. Меня.       Второй толстый ствол вошел с трудом, с сопротивлением тугой, уже растянутой плоти. Он вскрикнул, его тело напряглось в моих руках, как тетива лука, но потом с глухим стоном расслабилось, приняв невероятное, невозможное растяжение. Теперь я чувствовал его вдвойне. Два члена заполняли его полностью, давили друг на друга внутри него. Он лежал, прижатый ко мне, его спина была к моей груди, а я, обняв его всеми четырьмя руками, двигался внутри него, медленно, глубоко, чувствуя каждую складку, каждый сантиметр его перегруженного, горячего внутреннего пространства, каждый удар его бешено колотящегося сердца.       Это было утоление самого страшного голода — голода по близости, по принадлежности, по потере границ. Его стоны смешивались с моим рычанием в трехголосый хор, его запах — пот, сперма, его собственная уникальная эссенция — пропитывал меня, становился частью моего нового существа. Его тепло согревало мою охладевшую, изменившуюся кровь. Я ласкал его, оставшийся без дела, член, и он, к моему изумлению и восторгу, снова начал медленно твердеть в моей руке. Его выносливость, его способность принимать наслаждение восхищали и разжигали меня еще больше.       Когда он кончил во второй раз, тихо, с сухим, надрывным всхлипом, почти без извержения, я был на грани. Но я хотел дать ему все. Все. Испытать пределы.       С трудом, помогая себе руками, направляя, я подтянул его выше и ввел в его растянутый, сияющий от смазки и спермы проход третий член. Всего на пару сантиметров. Это было уже за гранью, невероятно, должно быть, на грани болезненно. Он закричал, но не от боли. Его крик был полон какой-то исступленной, экстатической радости, полного саморазрушения во имя наслаждения. И этого было достаточно.       Я погнал его к третьему оргазму, яростно, неистово работая внутри него тремя членами одновременно, лаская его перевозбужденный, почти болезненно чувствительный член. Его тело трепетало в моих руках, как лист на ветру, его сознание, судя по всему, давно уплыло в небытие чистого ощущения. Когда он закричал в третий раз, хрипло, почти беззвучно, его член лишь слабо дернулся в моей руке, я позволил себе отпустить контроль.       Волна за волной, мощнее и глубже, чем когда-либо, я заполнил его собой. Пометил. Сделал своим до последней клеточки. Спермы было так много, что она вытекала из него густыми, теплыми струйками, смешиваясь с его, пачкая простыни, наши тела, образуя липкую, пахнущую нашим союзом лужу.       Мы лежали, тяжело дыша. Воздух в комнате был густым от запахов секса, пота и чего-то кислого. Он был бесформенной, довольной куклой в моих объятьях, полностью расслабленный, его сознание где-то далеко. Я чувствовал его сердцебиение, медленно успокаивающееся, ритмичный подъем и падение груди. Голод утих. На время. Его заменила глубокая, первобытная, почти звериная удовлетворенность. Я вытер его, насколько мог, тряпкой, найденной в ванной, и притянул к себе, обвив всеми четырьмя конечностями, как дракон, охраняющий свое сокровище. Он прошептал что-то неразборчивое, имя или просто вздох, и уснул почти мгновенно, с блаженной, детской полуулыбкой на лице.       Я же не спал. Я охранял. Мои глаза все шесть не закрывались. Я нюхал его волосы, чувствовал ритм его дыхания на своей коже. Он принял меня. Чудовище. Без страха, без оговорок. Это был величайший дар и самое страшное проклятие. Теперь я знал вкус рая, знал, что такое — быть не просто нужным, а жаждемым в самой своей уродливой сути. И я знал, что никогда не смогу отпустить его. Никогда. Эта ночь связала нас пуповиной, прочнее любой клятвы, страшнее любой мутации.

***

      Утром, пока он мылся грязной водой, с трудом передвигая перегруженные мышцы, я уже строил планы в своей тройной голове. Мы будем вместе. Мы выживем. Я стану его тенью, его щитом, его неумолимой силой. Я защищу его от всего: от тварей, от радиации, от этого умирающего мира. И от самой себя, от своего голода, если он снова вырвется наружу. Он — мой. И точка. Моя якорная точка в этом хаосе. Моя причина.       А когда мы вернулись к дому и увидели пустоту, его смятение, его боль от новой потери — мои руки стали его единственной реальностью. Его крепостью. Его миром. Они уехали. Их потеря. Наше приобретение. Теперь мы были одни. Совсем одни. И в глубине моего чудовищного естества это казалось… правильным. Более чем правильным. У меня было все, что мне было нужно. Все, что я хотел. Все, что я требовал.       Я прижал его к себе, зарылся лицами в его шею, вдыхая его запах — запах дома, запах жизни, запах моего. И прошептал, вернее, проскрежетал тем своим новым, ужасным, тройным голосом, который был общим для всех нас: — Мо-ой…       Он обернулся в моих объятьях, его усталые, но ясные глаза посмотрели на меня. Он потянулся, поцеловал центральную голову в то место, где под маской должны были быть губы. Его губы были мягкими и твердыми одновременно. — Наш, — поправил он тихо, но отчетливо. Его рука легла на одну из моих, сжимающих его грудь. — Твой, мой, наш. До конца. Никто нас не разлучит. Никто.       И в тот момент, стоя посреди опустевшего дома, в мире, который перестал существовать, я понял. Апокалипсис — не конец. Это было сжигание всего лишнего. И из пепла рождалось нечто новое. Начало нашей истории. Не человеческой. Не монструозной. Нашей. Где я — его тень, его защитник, его ненасытный демон. А он — мой свет, мой якорь, моя единственная и неповторимая добыча. И мы пойдем вместе, пока не кончится этот мир. А может, и дальше...