Буря и солнце

Странно…   Горбатик прислушивается, затихает. Чувствует, как болезненно и податливо скрипят половицы у порога, слышит, как ветер срывает с земли целые облака снега, мечет их в стёкла, и они рассыпаются мириадами звёзд.  На минуту его сердце уходит в пятки, когда слышится тревожный раскат рева: все бьется, дрожит, ломается, сливаясь в один бешеный вой, почти истерику, словно раненное животное. Деревья гнутся, стонут, черные ветви кажутся потрепанными и уставшими от этого буйства. Еще чуть-чуть — и сломаются. Но потом все затихает, и в наступившей тишине становится еще тревожнее. Замок кажется небезопасным. Холодно.       Тим старается укрыться. Забивается в одеяло еще сильнее. Оно большое, длинное, пуховое, но почему-то не согревает, а лишь морозит его ноги и пальцы, оставляя ледяные отметины, как кисть, вызывает мучительный зуд. Подушка жесткая и одна-единственная, обнять ее не получается. Жутко.   Тиму, если честно, давно жутко. Жутко спать тут каждый вечер, в этой пустой, серой комнате. Она, вроде, неплохая. Да-а-а, неплохая. Потолок есть, стены есть, дверь есть, даже целое окно есть! Он лежит в достаточно просторной кровати, напротив стоят пустые тумбочка и стол. Висят желтого цвета занавески. Вроде, мирно. Да-а-а, мирно.   Да и он тут как бы не один. В комнате рядом спит Верона. А она довольна говорлива и даже добра к нему. Не одиноко.   Иногда она балует его, трогает за щеки, обращается как с ребенком но я же и есть ребенок? и кажется такой милой. А иногда она вдруг при Господине начинает смеяться, обижать его, говорить, какой Тим неблагодарный, ведь Господин пригрел его, сироту.    Тим смущается. Верона ведь говорит правду. Он же действительно сирота, хотя не помнит своего детства, вообще без рода и племени, и он должен быть благодарен Господину за щедрость. Но почему-то в сердце тут же врезается тысяча болезненно-ярких, пестрых до головокружения осколков. Он смутно пытается уловить их. И мир переворачивается.   Вместо серых стен — бескрайние степи, пьянящие запахом полыни и нагретой земли. Вместо скрипа половиц — шелест ковыля, ласкаемый ветром. Он видит зеленые пруды, где вода теплая, как парное молоко, и в ней отражаются раскидистые ивы, склонившиеся в немом удивлении. Бесконечные тропинки, усыпанные самоцветами полевых цветов: синие колокольчики, белая ромашка, алые маки. Чирикание птиц не будит тревогу, а усыпляет, сплетаясь в колыбельную. И повсюду головокружительное, живое тепло. Оно не просто греет кожу; оно проникает внутрь, растворяет оцепенение, наполняет легкие и сердце до краев. И магия. Магия везде.    Она не в заклинаниях Варнера. Нет-нет, они слишком холодны, расчетливы, колющие. Она в самом воздухе. В свете, который льется не с потолка, а отовсюду сразу, золотой и мягкий. Тим дышит ею, ощущает каждой клеточкой. Она обнимает его, треплет по волосам невидимой рукой, и душа переполняется, готовая лопнуть от этих светлейших, ясных эмоций. Там он был не сиротой. Там он был частью чего-то огромного, доброго и своего. А тут все равно холодно.   Варнер приютил его, но тут все равно холодно. Он все так же называет его бесполезным мешком. Говорит про глаза-пуговки, про безэмоциональное лицо, про «лапы, как у неуклюжего медведя». Когда Горбатик спрашивает, откуда он его нашел и почему он сирота, Варнер отмахивается. И на секунду Горбатику чудится, как морщится его лицо — не от гнева, а от брезгливого раздражения, как у того, чья игрушка вдруг начала задавать неудобные вопросы. Но он же не игрушка? Больно.     Варнер ведь всегда говорит. Говорит, говорит, говорит, и всё никак не может наговориться. Растягивает слова, словно наслаждаясь их вкусом. Говорит, какой он великий, какой сильный. Что когда-нибудь весь Арнир падет ниц, а жители преклонятся, объявив его императором, богом. Что вот, осталось совсем чуть-чуть, главное — просто поторопиться. Говорит, как будет распоряжаться горами золота и самоцветов, как установит железную и безупречную власть. Как его будут бояться и слушаться, мягко кивая и поддакивая, ведь не захотят умереть. Как построит совершенный город, где взметнутся в небо его статуи из черного мрамора, а новые здания — гениальные, леденящие душу проекты — заставят мастеров из иных измерений качать головами в смешанном ужасе и восхищении: «И все же, какой страшный Император! Но в искусстве у него есть толк…!»      Варнер хочет-хочет-хочет и требует этого от Тима. Требует, чтобы он еще раз пошпионил за Лололошкой Лололошка… какое красивое, звонкое имя… так и чувствуется в нем: герой! и его друзьями. Чтобы собрал сведения. Чтобы сбил их со следа, поссорил с драконом. Варнер хочет и Горбатику приходится это выполнять.            А где-то в самой глубине души, под слоями страха и благодарности, Горбатик не хочет.    Не хочет того, чего хочет Варнер. Не хочет-не хочет-не хочет, нет-нет-нет, тихо, но неумолимо, как стук собственного сердца в тишине. Ему претит мысль о каменных идолах, взирающих на город слепыми глазами. Мерзок холод драгоценностей, которые не согреют ладоней. Чужда и страшна эта власть, построенная на страхе, где каждый кивок - предсмертная судорога раба. Он не хочет этого чужого величия, этой ледяной, бездушной красоты, которая рождается не из любви, а из жажды обладания, жажды, что съедает все на своем пути. Он хочет теплых прудов. Бескрайних степей. Тихих тропинок. И магии. Но только не той, что подчиняет и ломает, а той, что обнимает, как солнечный свет, и живет в каждом листе, в каждом вздохе ветра. Он хочет туда, где его не называли бы мешком. Где он был бы не сиротой, а частью мира. Но здесь все также холодно…  Горбатик укрывается сильнее, скручивается в одеяле, словно в кокон, и жмурит глаза. Он прячется не от бури за окном, а от бури внутри. От страха, долга и ледяного прикосновения чужой воли. Одеяло не спасает, но создает ту самую маленькую крепость, иллюзию, где можно просто быть. И ждать… да-а-а, ждать.      Буря не вечна. Он знает это. Знает, как знает то, что утром придет солнце, даже если сейчас его не видно. Он подождет. Обязательно подождет. Он дождется зелени, что ласково шуршит и щекочет нос. Дождется лазурного неба, отраженного в теплой воде. Дождется магии, которая не ранит. Дождется тепла, которое не обжигает, а согревает душу.  Он дождется своего мира. И он уже знает, кто поможет ему его найти. Не завоевать, а просто найти. Лололошка. Герой со звонким именем и очень интересным нравом. Тот, кто не видит в нем орудие или пуговичные глаза. Тот, кто, Горбатик смутно чувствует, увидит за косолапыми лапами просто ребенка. И не отвернется?   Пусть буря воет. Ее время не бесконечно. А он будет тихо ждать своего шанса. Ждать, когда протянут руку не для того, чтобы ударить или приказать, а чтобы погладить по голове и сказать: «Пойдем, малыш. Пойдем домой».