Join us

I swear, I heard demons yelling Those crazy words they were spelling They told me I was gone They told me I was gone

Twenty One Pilots «Ode to Sleep»

Время в этом месте уже давно остановилось. Кажется, оно застыло в тот самый момент, когда в закрытое тяжелыми железными ставками окошко в последний раз проник солнечный свет. Давно это было, он, кажется, уже не помнит когда. Иногда ему снится странный сон. Якобы то, как это окно снова открывается и сквозь толстые металлические прутья вновь начинает виднеться небольшая часть синего неба: теперь с маленькой дыры в самом верху стены больше невозможно было что-то увидеть. Сон этот по своей природе бредовый: не может в этом месте быть ничего светлого, ему-то об этом не знать! Вязкие, противные частички пыли медленно оседают на пол темной камеры, на бледную кожу и на красную лужицу, большим уродливым пятном разлитую под ним. Мужчина бездумно смотрит на этих мелких паразитов (ничего интереснее на данный момент ему найти не удастся) и думает о том, как же хорошо, что его посадили в одну камеру с чем-то настолько схожим на него. Ведь он такой же: блеклый, серый, самому себе противный… и понемногу, медленно он также осыпается. Распадается на такие же мелкие частицы, которые иногда может подбросить в воздух слабый ветерок из редко хлопающей двери. И падает. Бесконечно долго летит вниз, вниз, в холодную тёмную пропасть, в саму бездну. Вот только… в бездне же есть дно? Должно быть, у всего есть дно, точка касания, момент остановки этого страшного падения вниз. Вот только от чего-то его падение не заканчивается: оно всё такое же долгое, страшное и противное, как и каждая секунда, проведённая в этом проклятом, омерзительном месте. Хлопок тяжёлой двери до сих пор стоит в ушах, хотя прошло уже… достаточно много времени, чтобы почти все пылинки, поднятые вверх этим действием, почти улеглись на положенное себе место. И из-за того, что дверь была какое-то непродолжительное время открыта, он (он в этом уверен!) смог увидеть настоящий свет. Не это бутафорное рассеянное свечение слабой, иногда помигивающей лампочки у него над головой, нет. Настоящую малую полоску освещения наружного коридора, существующего за пределами его камеры. Этот искусственный свет с коридора являлся почти что единственным доказательством существования невозможного, эфемерного мира снаружи. Поэтому в том, что он существует сомневаться не приходится — откуда-то же должны появляться эти страшные монстры: люди с шоковыми дубинками, доктора в до слепоты белых халатах и тот огромный ужасный мужчина, давший ему когда-то имя. Имя, правда, тоже как-то быстро затёрлось: слилось с окружающей его пустотой, закрутилось как-то само в себя, да так и пропало. Буквы потеряли любой смысл, став абсолютно ненужными, как и всё остальное здесь. Действительно, зачем такому, как он, имя? В затхлый воздух резкой дымкой врезается тошнотный запах горящих волос. Лежа на полу, парень меланхолично раздумывает о том, где же он раньше мог этот запах чуять. Потом приходит к выводу, что мог когда-то давно, только это теперь для него совершенно стало не важно. Как и время, проходящее здесь, не важно. И пыль вокруг не важна. И небрежно брошенное кем-то тонкое одеяло, которым ему со словами: «прикройся, смотреть противно» — разрешали накрываться в моменты, когда оставляли наедине с собой, оно тоже не важно. Как и он сам, он не важен. Меланхоличные размышления об опадении пылинок и о запахе собственных обугленных волос прерывает невозможное: он видит ещё одну полоску света! Дверь наружу аккуратно приоткрывается, заставляя поднять затуманенный взгляд: страшный мужчина, давший ему имя, вернулся. Он не успевает отшатнуться, как слышит до тошноты звонкое: — А, ты ещё здесь, Бак! Его рот все ещё в рабочем состоянии, чтобы он сумел сказать столь важное в это мгновение слово: — Сгинь… — Мне так и сказали, что тебя ещё не перевели! — совсем не обращая внимания на его попытки заговорить, начал тараторить мужчина, проходя внутрь. Он потянул дверь на себя, вновь отрезая камеру от источника яркого света. — Говорят, ты тут ещё какое-то время побудешь, пока тебя программировать не закончат. Всё-таки, они всё ещё полагаются на то кресло, представляешь! Он стиснул две руки (почему они разные?) в кулаки и слабо дернул одну из них от себя, в жалкой попытке ударить. Тяжелые металлические цепи на обоих запястьях важно запротестовали, не позволив ему их поднять. Кажется, это происходит уже не в первый раз. — Ох, Бак… ну к чему столько агрессии? — хмурится мужчина, подходя всё ближе. Непозволительно близко. — А, вижу. Цепь руку натерла, ох… Он поднимает шуганный взгляд вверх, к источнику звука. Страшный мужчина, давший ему имя, выглядит смутно знакомо: от его вида у него по шее бежит россыпь мурашек, и он еле заметно жмурится. У мужчины перед ним светло-жёлтые волосы и обманчиво доброе лицо, хорошо сложенное тело, а ещё не сменяющаяся черная форма с противным красным осьминогом на груди. С символом вражеской организации давно утраченной надежды. Его начинает мелко потряхивать, пока смутно знакомый незнакомец уверенно берет его правую руку в свою и важно под разными углами её рассматривает. — Вот был бы ты более сговорчивым, Бак, этого всего бы не было, — в конечном итоге цокает языком он, отодвигаясь немного назад, — Присоединился бы к нам, как только мы дали тебе шанс и жил бы сейчас припеваючи. Мужчина взглядом смеряет лежащего ниц парня, лужу крови под ним и, ещё больше хмурясь чему-то своему в конце концов тихо выдыхает. — Слушай, вообще-то ГИДРА второй шанс никому не дает, но… ты для меня всегда был исключением, Бак, — мужчина мягко перекатывается с пяток на носок и обратно, поглядывая вниз, — Думаю, никто из Организации не будет против, если мы пересмотрим твое решение о вступлении в Организа- Монолог прерывается неожиданным плевком в лицо мужчины и колкое, собранное из остатков физических сил донельзя ослабленного организма: — Сгинь! Ответный удар подошвой ботинка в челюсть не заставляет себя долго ждать. Мужчина рукой стирает слюну с собственного лица и бьет второй раз, уже в живот. — Неблагодарная тварь! Пока парень откашливается, одеяло летит в сторону, обнажая и так беззащитное пред лицом явной опасности, тело. Непонятно откуда взявшийся легкий ветерок проходится по истерзанной донельзя спине, худым ягодицам и по покрытым рваными шрамами ногам. Ему становится холодно. Мужчина обходит его, становясь сзади, и грузный холодок проходится уже внутри, идёт от сердца к пяткам, но не останавливается, перетекает в приступ внезапной тошноты. Чужие сильные руки ложатся на половинки ягодиц парня и тот собирает остатки сил для тихого: — Стив, пожалуйста… не надо… Чужое имя врезается в голову как-то само по себе, но он уже не обращает на это внимания, а лишь сосредотачивается на руках, что мнут кожу на его теле и раздвигают ягодицы в стороны, да проходятся по худым бедрам. Тошнота подкатывает к горлу всё более явно, но ему бросали еду в последний раз слишком давно и из него выходит только горькая желчь желудка. Мужчина на это внимания не обращает. — Ох, Бак ты такой же прекрасный… — заколдовано шепчет он, наваливаясь сверху. Прижимает парня к полу, блокирует любое сопротивление, — И скоро будешь наш, ты будешь с нами… Буквы напрочь отказываются складываться в полноценные слова, вырываются наружу бессвязным шипением, прерываемые только обманчиво-нежным: — Тшш, Бак, не трать силы. У тебя на сегодня ещё одна процедура. Стив с силой раздвигает ноги в стороны и опускает глаза вниз, чтобы увидеть ещё одну лужу крови, поменьше, темным пятном разлитую под задницей парня. — О, так кто-то тут уже побывал до меня, — почему-то хохочет он, — Ну, так даже легче. Он медленно толкает два своих немалых пальца вовнутрь, другой рукой давя на спину парня, который начинает слабо дергаться в бесполезной попытке сбросить с себя тяжёлую тушу. — Тихо, тихо, — шепчет успокоения Стив, — Второй раз за день будет не больно, просто давай тихонько… По крови — густой и горячей пальцы скользят легко, и Стив, выждав пару мгновений, толкает ещё один вовнутрь, всё так же не обращая внимания на глухое шипение снизу. Прямо как и на слабые, беспомощные попытки сопротивления донельзя истощенного организма. — Бак, ну почему ты такой упрямый, — приставив головку ко входу, воркует он, — Ну почему ты не захотел быть с нами… Он медленно давит членом вовнутрь, рукой глуша чужой громкий выдох. — Если бы ты был хоть немного сговорчивее, этого всего бы не было… Дергания прижатого к полу тела становятся всё сильнее, и парень с силой кусает закрывшую его рот ладонь, за что его лицо тут же с силой макают в лужу крови на полу. От этого действия нос опасно хрустит, но он не обращает на это внимания. Выдает тихое: — Ни за что… Толчки в его теле всё усиливаются, доведя его до обморочного состояния, а туша наверху продолжает: — Баки, одно твое согласие и этот кошмар закончится, — Стив наматывает его волосы на кулак, вздергивая окровавленную голову вверх, — Просто скажи, что ты с нами, будь верен ГИДРЕ и всё вновь вернётся на свое место. Больше никто не будет бить тебя током и лишать памяти, — рука перебирает волосы на голове, вызывая второй приступ тошноты, — Ты будешь стоять рядом со мной, и будешь только моим, Бак… Абсолютное игнорирование со стороны лежащего парня Стивом воспринимается по-своему, и он ускоряется, кажется, решив сменить стратегию. Выдает нервное: — Я тебя никуда от себя не отпущу, Баки. Если я принял идеологию Порядка, значит её примешь и ты. Парень снизу чувствует, как дальнейшие слова страшного человека, давшего ему имя, подводят того к окончанию: — Ты будешь моим, Баки, хочешь ты того, или нет. Стив кончает с громким выдохом, но не спешит отодвигаться. Вместо этого он наваливается всем своим весом на слабое, голодное тело и принимается целовать его щеки, руками крутя голову в разные стороны. Пылинки с пола начинают свой полёт, вновь поднимаются, взлетают и летят в саму Бездну, в которую мужчина так и продолжает падать. Он всё ещё думает о том, что там, в самом дне, должен был быть конец. Но дна не было. Как и того, кто все ещё падал. И тогда слабое, лежащее ниц тело едва выдыхает беззвучно: — Кто такой Баки?