Юки-Онна

      В особенно холодную зимнюю пору, посреди ночной колючей вьюги, облаченная в призрачную вуаль, с гор спускается женщина, чей взгляд ты не захочешь увидеть никогда. Ее длинные черные волосы и синюшные губы не то, что ты захочешь потрогать. Ее необычно бледная прозрачная кожа позволяет ей незаметно сливаться с зимним пейзажем. Она будто плывет по снегу, не оставляя следов, может превратиться в облако тумана или в кристаллы снега, чтобы с приоткрытой дверью тут же проскользнуть в дом того, кто безмерно одинок.       В этот холодный рождественский вечер Юки-онна крадется по заснеженным улицам через пургу и метель, бережет свое ледяное дыхание, путает дорогу, чтобы добраться до самого несчастного человека, обворожить его и в один миг превратить в покрытого инеем трупа.       Жан ждет гостью почти с нетерпением. Ноют отмороженные пальцы, никак не желающие согреться в холодном доме, болезненно пульсирует голова, мысли в которой мечутся подобно вьюге за окном. Он никак не желает принять тот факт, что он в этом мире совсем один, никак не хочет признать того, что никто не придет поздравить его с рождеством.       В этот вечер он принципиально не включает свет, заливает тлеющие угольки в камине и слушает завывание ветра за стеклом, который бросает колючие снежинки, выбивая ими зловещую мелодию.       Мягким шепотом доносится призрачный голос. Жан бросает на пол теплый плед. Его лицо прорезает гримаса, вселяющая ужас, а слышимый голос становится подобен шороху поземки. — Ты же помнишь, что я должна забрать тебя, — шепчет она отовсюду и одновременно ниоткуда. — В ночь, когда выпадет снег...       Белые клубы тумана завихряются у ног, а затем с пронзительным визгом вылетают в дымовое отверстие. По бледным щекам катятся слезы, но Жан готов отправиться туда, где его любимая сестренка. Зачем судьба заставляет проживать его очередные дни, недели, года, когда ее рядом нет?       Незапертая дверь тихонько открывается, а гость с порога тут же ныряет в дом, смахивая с мехового воротника последствия бурной метели. Он знает, что дверь в этом доме всегда открыта, но, несмотря на протесты хозяина, запирает ее и включает теплый свет в холле. Ему не нужно искать того, к кому он пришел, ведь Жан все так же неподвижно сидит в своем кресле, не удосужившись даже поднять плед, который бросил в страхе.       Жан не поворачивается, но прекрасно слышит приближающиеся шаги. Он терпеливо и почти с улыбкой слушает, как гость забавно ругается и разжигает намокшие дрова в камине. Он его совсем не ждал, но и не удивлен, что тот явился поздравить с праздником. Кевин сидит на корточках перед очагом и иногда оглядывается на Жана, пытающегося демонстративно отвернуться. В этот момент очень приятно смотреть на то, как он хмурится, как тяжелая морщина залегает между узких полосок бровей. Огонь играет теплыми языками на бледном лице, и оно становится мягче, будто что-то начинает согревать его изнутри. Жан рад, что сегодня не один, но слишком горд, чтобы сказать об этом. Кевину этого и не нужно, он все может прочитать по жестам, ставшим мягче, по опущенным, расслабленным плечам и по призрачной улыбке, которая так и норовит исчезнуть.       Пересев на диван напротив и все так же почти любовно всматриваясь в лицо Жана, Кевин наблюдает за мимикой. Ему с детства знакомы эти четкие линии бровей, веер пышных ресниц, постоянно нахмуренный лоб и густые тени под глазами.       Каждый раз они подолгу молчат, пытаясь понять, что оба наконец-то не одни. Слушают тихое дыхание и треск огня в камине. Комнату наполняет тепло, но оно едва ли может согреть душу. — Зачем ты снова приходишь, когда тебя об этом не просят? — тихо бубнит Жан и поджимает колени к груди, косится на плед, лежащий на полу, но лишь недовольно фыркает вместо того, чтобы поднять его.       Кевин со вздохом поднимается с дивана, прекрасно понимая — что бы он ни ответил, все это будет лишним, ведь Жан только недовольно глянет на него из-под тяжелой челки и снова замолчит, прожигая взглядом запорошенное окно. Вместо бесполезных слов Кевин протягивает руку и настойчиво держит ее до тех пор, пока Жан не обращает на нее внимание. — Не пора ли скрыть душу от холодной зимы? — говорит он совсем без эмоций, в то время, как тело цепенеет от своих же слов, покрываясь колючими мурашками.       Жан только насмешливо фырчит и морщит нос, как когда-то делала его младшая сестренка. Он уже украдкой поглядывает на молнию брюк, представляя, как расстегнет ее, как коснется ладонью хотя бы через ткань. А потом одергивает себя от пошлых мыслей и, склонив голову, стыдливо протягивает руку в ответ, поднимаясь с кресла. — Уж не хочешь ли ты мне в этом помочь? — отвечает Жан и сжимает вторую ладонь в кулак за спиной.       Кевин бросает короткий взгляд на длинные, ровные пальцы, и по телу прокатывает волна удушливого жара. Каково будет самому потрогать эти натянутые мышцы спины, спуститься дрожащими ладонями до ягодиц и заставлять вжаться в себя все сильнее? Кричать и просить… Умолять больше не прогонять. Кевин качает головой и сильнее сжимает чужую руку. Он явно не о том думает. — Жан, — вымученно выдыхает он и сочувствующе касается холодного плеча, с которого съехала рубаха. Жан едва заметно дергается от прикосновений и поджимает губы, стараясь смотреть куда угодно, только не на полуночного гостя, — мы ведь с тобой не чужие, и я знаю, что тебя гложет. Ты понимаешь, что ее не вернуть, но это не повод лезть в могилу следом за ней. — Ты ничего не понимаешь, — Жан тщетно держит маску, которая уже постыдно трескается, показывая его истинное лицо.       Лицо, которое умеет показывать грусть, радость и слезы, но только лишь своему отражению в запотевшем зеркале. Всем остальным совершенно не нужно знать, что творится у него на душе, точно так же, как ему самому не интересно познать чужую душу. Чужую. Но чужой ли ему этот человек, который каждый раз чувствует струной натянутое одиночество и приходит разбавить его своим присутствием, даже просто своим запахом? Разве может быть чужим человек, к которому так тянет прикоснуться, просто ощутить его рядом? — Зря ты думаешь, что я ничего не понимаю, — напористо перебивает его Кевин, совершенно бесстыдно скользит широкой ладонью по спине и останавливается на горячей пояснице. Холодные пальцы несмело задирают рубаху Жана и касаются голой кожи. Подушечки пальцев трогает теплом, а щеки едва заметно розовеют, потому Кевин склоняет голову, прожигая взглядом четко выделяющуюся выемку между ключиц. — Только глупцы говорят, что чувствуют чужую боль, ведь никогда нельзя быть точно уверенным, что чувствует другой человек. Я не собираюсь говорить тебе громких слов, я просто хочу заставить тебя забыться на время. Я не собираюсь говорить, что жить без тебя не могу. Я могу. Я просто не хочу.       Жан грубо одергивает руку из чужой руки, стряхивает надоедливые прикосновения со спины и, оскалившись, рычит. Бессилие искажает лицо, но оно тут же расчерчивается коварной улыбкой, ладони ударяют Кевина в грудь, и тот послушно приземляется обратно на диван, раскинув руки в стороны.       Кевин понуро опускает голову и почти разочарованно цокает языком. Он и не думает сейчас, что все будет так просто. Свирепый, полный отчаяния и боли крик доносится из каминной трубы, ноги сводит холодом. Какого черта? Парень нервно выдыхает носом и подвигается, пристукнув ладонью по месту рядом с собой. — Ты каждый раз являешься сюда и говоришь эту чушь, будто она может мне помочь, — лениво ругается Жан, но все же присаживается рядом и прячет лицо в ладонях. — Ты ведь тоже слышишь ее, а это значит, что мне уже не сбежать. Холод проник в мое сердце после ее ухода, и она это чувствует. — Почему бы нам просто не согреть друг друга? — шепотом произносит Кевин и поворачивается вполоборота. В глазах темнеет от резко выплюнутого признания, они упираются в одну точку на полу, где уже начинает собираться и закручиваться волчком сгусток плотного тумана. — Она не сможет забрать тебя, если ты откроешь свое заледеневшее сердце тому, кто не позволяет тебе окончательно сойти с ума.       Жан отводит взгляд в сторону и трет вспотевшую шею. Он не понимает или же не может сознаться себе в том, что Кевин давно ему не просто друг. Те приятные вибрации в теле, которые он вызывает лишь одним своим присутствием — это ведь не выдумка. От Кевина веет теплом, даже несмотря на то, что вид его всегда болезненно холодный, будто он водит дружбу со злым призраком, и каждый раз они наперегонки спешат к нему в гости. Интересно, если эта ночь не станет последней, то кто прибежит первым в следующий раз?       Будто пребывая во сне, Жан кладет ладони на бедра Кевина, жадно сжимая их длинными пальцами. Кевин молчит, только размыкает губы и тихо выдыхает. Оттопырившаяся ткань штанов совершенно точно показывает влечение к своему приятелю. Кевин поднимает взгляд, встречаясь с серыми глазами Жана, в которых сгорает смесь азарта и похоти. Никакого испуга. За ноги снова хватает холодок, а потому Жан подбирает их под себя, садясь на колени и упираясь ими в чужие бедра. — Что нас останавливает? — томно шепчет Кевин несвойственным ему голосом, кладет свои ладони поверх чужих кистей и все так же не сводит взгляда.       Жан улыбается, и только ему известно, что таит в себе эта улыбка. Узкие полоски бровей насмешливо взлетают вверх, и парень тут же наклоняется к самому уху, чтобы обдать его прохладным дыханием. — Ее присутствие здесь, — произносит он зловеще, а вторит ему гадкий смех, пытающийся вырваться из горящего камина.       По обоим телам бежит не унимающаяся дрожь, а женский смех переходит в плач, стон… И снова крик. Угли потрескивают, стонут в такт призраку, а затем взрываются красными искрами. В миг становится тихо.       Кевин улыбается, в страхе пытаясь закусить нижнюю губу, и наклоняется корпусом вперед. Руки обвивают взмокшую шею. Пожалеет ли он об этом? Вероятно, что нет. Узкие губы прикасаются к теплому ушному хрящу, спрятанному за вьющимися волосами. — Давай, — решительно произносит он, прежде чем коснуться нежной кожи за ухом.       Несмело и мучительно медленно дрожащие губы скользят по щекам друг друга, пытаясь оттянуть сладкий момент соединения. Незаметные касания напоминают Жану, как нежно это делала младшая сестренка перед сном, будучи совсем маленькой. На глаза вновь наворачиваются слезы, а на затылок ложится ледяная потусторонняя ладонь. — Кевин, ты уверен, что не пожалеешь об этом? — шепчет Жан, едва задевая чужие губы своими губами. — Она ведь почует неискренность. — А ты будь искренним…       Кевин выдыхает тонкую струйку воздуха прямо в губы Жану, а затем нагло толкает язык в его желанный и вечно ругающийся рот. Он приятен на вкус, он гладкий и мягкий на ощупь. И это настолько странное смешение двух скользких языков невозможно прервать даже страшным воплем, раздающимся над ухом. Жан сильнее хватается за губы Кевина, как за спасательный круг, пытается крепко зажмуриться, чтобы уйти от голоса и руки, треплющей его волосы. А потом замечает, что это вовсе не рука призрака, а чужие теплые ладони, прижимающие голову и не дающие разорвать поцелуй.       Прижимаясь грудью все сильнее и углубляя поцелуй до хрипоты, Кевин стаскивает расстегнутую рубашку с широких плеч Жана и властно хватается за них, ощущая под ладонями такую давно желанную горячую кожу. Прикосновения приносят искренний восторг, а вкус чужого языка во рту, да и просто его присутствие там, превращается в абсолют. — К черту ее, — шепчет Кевин неразборчивым шепотом, не в силах оторваться от горячих, влажных губ, — пусть сама сдохнет — старая сука. Но тебя я не отдам так просто. — Заткнись… — Жан отстраняется и припадает губами к подрагивающей жилке на шее, чувствует ее туго натянутое биение, считает пульс, который она отбивает. Неровный, учащенный. — Ты будешь искренним? — Кевин задает вопрос, но понимает, что он вовсе не нужен, как и ответ на него. Он примет любого, лишь бы это был он, лишь бы быть с ним вместе в эту роковую ночь, оставить себе и не отдать злому призраку, охотящемуся за чужим несчастьем, питающимся им. — Хочешь еще что-нибудь спросить? — небрежно бросает Жан совершенно осевшим от возбуждения голосом, а сам напористо стаскивает чужой свитер через голову, а затем вновь вгрызается поцелуем. Ему слишком мало. — Пока мы треплемся, она дышит мне в затылок своим ядом.       Жесткие пальцы рвут светлую кожу на лопатках, а из натянутого горла вырываются хрипы, когда Кевин наконец падает на спину и обвивает сильными ногами пояс Жана.       Нависнув над Кевином, Жан в очередной раз прикладывается губами к шее, от которой соблазнительно пахнет парфюмом, вновь собирает этот горьковатый привкус на языке и морщится. В паху давно все стянуто тугим узлом. Больше всего сейчас хочется зверски зарычать и, силой сорвав штаны, хотя бы просто прижаться. Он готов поклясться, что никогда еще не испытывал такого возбуждения, а тихий голос нашептывает над ухом, обдает его могильным холодом, сдавливает горло. Жан сопротивляется, делает вид, что не слышит, и снова целует. Жадно. Горячо. Будто в последний раз. Извивающееся и прилипающее тело Кевина заставляет почувствовать нечто звериное, а потому такое влекущее. Сейчас заводит даже физическая боль от его пальцев, жадно вцепившихся в спину. — Я сам повернусь, — шепчет Кевин.       Он подается вперед, подставляя губы поцелую, пытаясь еще раз слизнуть собственную слюну с чужого рта, но Жан отталкивает его от себя, однако улыбается и видит в ответ дерзкую многозначительную улыбку.       Едва ли покорно принимая одну из самых постыдных поз, Кевин незаметно закусывает губу. Вот сейчас тяжелыми шагами пришел стыд. Даже в штанах было неловко становиться настолько открытым. Сердце бешено колотится, отдаваясь жаром в голове, когда одним рывком штаны оказываются сдернуты вниз, а жадные движения крепкими ладонями тут же сглаживают все шероховатости. Тяжелая рука вдавливает поясницу, заставляя почти негнущееся тело прогнуться ниже.       Холодные руки ложатся на плечи, ухо чувствует ее губы — шершавые и ледяные. Она обнимает под грудью, а потому Жану приходится прижаться ей к спине Кевина, чтобы не чувствовать. Глаза зажмуриваются, им больно, а под закрытыми веками стоит образ младшей сестренки, она улыбается и мотает головой, произнося только одно слово: — Борись…       Дыхание Кевина обрывается, когда липкие пальцы скользят между ягодиц, почти играючи пробегаются по нежной коже, вцепляются в упругую задницу и силой вжимают ее в каменный стояк. Кевин кричит и дергается от беспомощности в таком незавидном положении, но он сам этого хотел, и Жан держит крепко и уверенно, будто всю жизнь только этого и хотел.       Кевин понятия не имеет, зачем Жан это делает, но полностью доверяет ему, хотя тот всего лишь сбегает от мертвеца, прилипшего к его спине.       Стойкое ощущение заполненности заставляет сердце пропускать удары из-за рвущей на части боли. Кевин сознается сам себе, что слышит, как трещит собственная кожа, чувствует, будто видит, как растягиваются податливые стенки. Он пытается протестовать, пытается завести руку за спину, но Жан лишь ловит ее и прижимает к пояснице в стальном захвате.       Призрачные руки отступают, но крайне неохотно, цепляются за волосы, рвут их, оттягивая назад. Жан понимает, что не хочет остановиться, но в то же время осознает, что делает что-то не то. Где искренность?       Раздается истошный вопль, и они оба это слышат. Визг наполняет комнату доверху, а огонь в камине разгорается сильнее и красиво играет на двух крепких телах с ярко выделяющимися мышцами. Становится жарко, потно и липко. Единственная опора Кевина складывается в локте, роняя его еще ниже, но Жан крепко держит его под животом. Его руки. Они такие, что в них хочется находиться всегда. Неужели, он действительно не искренний, когда так жарко обнимает? Кого еще можно держать настолько крепко? — Я спасу тебя… — сипло стонет Кевин, утыкаясь лицом в подушки и чувствуя, как слезы жгут лицо.       Жан слышит его и стискивает челюсти, понимая, что действительно слишком привязался к этому человеку. Безумная идея слиться в одно целое уже не кажется столь безумной. Кто-то яростно шипит над ухом, в последний раз хватает за волосы, пытается сжать плечи, а Жан думает лишь о том, что под ним живой человек, любящий его настолько сильно, что сейчас отдает всего себя, чтобы спасти от смерти.       После извращенного крика Жан чувствует, как партнер сжимает его изнутри податливыми внутренностями. Оргазм холодком бежит по всем позвонкам, после чего добирается до горла, вырывая из него стон, вперемешку с невнятным мычанием.       Зубы Жана до хруста вгрызаются в шею Кевина, а тот кричит, заглушая женский стон отчаяния и невыносимой боли. Лампочка в холле взрывается фонтаном искр, камин резко тухнет, погружая комнату в непроглядный мрак, ледяной холод вызывает мурашки, волосы взмывают вверх. Чувствуя внутри себя пустоту, Кевин резко поворачивается и хватает Жана за плечи, прижимая его голову к своей груди. Женский крик все громче, от него звенит в ушах, нечто белое стоит неподалеку, от чего пол покрывается коркой инея, подбирается к босым ногам. — Чертов упрямец, — сетует Кевин, но все еще не может отпустить Жана, не может даже позволить ему посмотреть на это нечто, тянущее свои костлявые полупрозрачные руки. — Прочь отсюда! — кричит он в темноту комнаты, но та снова отзывается смехом. — Это не честно, он ведь не виноват, что никто не может заменить ему сестру!       Смех становится все громче, а ледяные руки уже касаются плеч обоих. Вместе ведь не так страшно. Ветер колотит в стекло, отпевая давно ушедших, присылая живым весточку от них. Шепот кусает за ухо в тот момент, когда Жан поднимает лицо с припухшими от слез глазами, смотрит в точно такие же глаза и на какое-то время замирает. Все вокруг перестает существовать, только ветер разбрасывает вещи по комнате. Кевин что-то говорит одними губами, но Жан совершенно точно не слышит и звука. Пальцы леденеют, тело сковывает ледяная корка.       Ноги. Пояс. Шея… — Спаси меня… — шепчет Жан и так же не слышит своего голоса, только чувствует на последнем вздохе, как его заледеневших губ касаются чужие губы.       Поднятые в воздух вещи падают, ветер стихает, а в голове прекращает стучать набат. Замерзший язык шевельнулся и скользнул в чужой рот. Теплые руки трогают спину, руша иней и ссыпая снег со смоляных волос.       Кое-как нащупав в темноте плед, Кевин накидывает его на озябшие плечи Жана и снова прижимает его к себе. Облако тумана взвивается последним вихрем и снова ускользает в дымоход. Камин разгорается, обдавая комнату светом и теплом. — Я… Жив? — шепчет Жан, притираясь носом к горячей груди, слушая чужое сердце. — Но как?       Кевин усмехается, вплетая пальцы в взъерошенные волосы. — Если уж она тебе поверила, то у меня нет причин не верить в твои чувства, хоть ты и непроходимый упрямец.       Резко схватив за плечи, Жан расплывается в довольной улыбке, голос младшей сестренки шепчет что-то ласковое на ухо, но его почти не разобрать. Она рядом. Она здесь, даже после смерти готовая помочь. Жан уже не замечает, что сейчас сидит почти голый в объятиях полуночного гостя, млея от его теплоты. Тепло и спокойствие говорят о том, что это не сон, а значит, совершенно точно, можно завтра снова проснуться.       Он больше не один, теперь Юки-онна нужно будет крепко постараться, чтобы добраться до него.