Мир? Мир.

Не знал Готье, с какой стати Христос решил родиться в разгар зимних морозов. Даже пусть территория Иудеи явно имела условия лучше, чем Октавия, решение это оставалось крайне сомнительным. Вопрос, впрочем, чисто риторический, ибо Готье сомневался, что метеорология имела отношение к трагичности происходящего. Но, может, от этого, а может, оттого, что они праздновали Рождество за три дня до официальной даты, сегодня все молитвы оставались неуслышанными. Сам праздник представлял собой изощренную форму коллективной пытки, официально именуемую «банкетом с приглашением семей». После официальной части якобы должны были быть танцы, но, судя по отсутствию соответствующих историй, до момента этого никто не доходил. Иными словами, всё это было поводом в очередной раз взрослым собраться тет-а-тет и обсудить дела под прикрытием родительской заботы. Отсидев отвратительную вступительную речь мистера Брума и нескольких преподавателей, они вчетвером — Оливия, Оливер, Леон и Готье — занимались тем, что мысленно молились, лишь бы всё это поскорее кончилось, или, на худой конец, чтобы взрослые ушли и к ним вернулась свобода действий. Они стояли чуть в стороне, подпирая колонну. Леон выглядел задумчивым, Оливия то и дело поправляла перчатку, вытягивая каждый палец, Оливер крутил на свету бокал шампанского, а Готье отслеживал перемещения брата в толпе. Все они изнывали от скуки. Длилось это ожидание до момента, пока, не выдержав, Оливия не утянула Леона в танце. И так они в очередной раз остались один на один с Оливером. Целый час до этого Готье с товарищеским стоицизмом впитывал историю о том, как некий парижский кутюрье собственноручно кроил для Брума этот жакет, и какова же была исключительность ткани и уникальность дизайна по последним мотивам парижской недели моды. Не знал бы Готье Брума так хорошо, подумал бы, что тот на своем внешнем виде и впрямь помешан, но Оливер скорее просто делал вид, будто ему вообще есть до чего-то дело. И потому Готье мог утверждать, что этот уникальный жакет после банке точно полетит в шкаф и больше никогда не увидит света. Тем же временем Оливер глушил уже третий или четвертый бокал шампанского и безучастно смотрел на сестру, кружащуюся в вальсе с Леоном. По его стеклянному взгляду было ясно: Брум достиг лимитарной точки, которая определяла его способность отвечать за свои слова. Готье в свою очередь сначала сохранял голову трезвой, чтобы самому не впасть впросак, а теперь, чтобы сохранять общую трезвость компании. Кончилась их немая идиллия, когда к ним подошла Лаванда Фло и укорила, что своим угрюмым видом они двое портят священный праздник. От последующей тирады Оливера, которая, судя по началу, грозила перерасти в нечто совершенно нелицеприятное, Готье предпочел абстрагироваться в целях сохранения в своем сознании образа друга как человека благовоспитанного, хотя и сам хотел бы много чего сказать. Сам Готье, наверное, больше всех ждал, когда давление в виде присутствия старших исчезнет и ему, им всем, можно будет немного расслабиться. Он высчитывал секунды до момента, когда Гедеон выполнит все светские обязательства и уйдет куда подальше, а идеальным финалом стало бы и испарение вслед за ними и Николаса Шейла. Только вот сегодня молитвы оставались без ответа. Отец занимался тем, что таскал Гедеона то к одному важному знакомому, то к другому, то к десятому. Видно, намерение вступить в партию и войти в Совет Старейшин Гедеона так и не покинуло, но вот карьерные амбиции брата сейчас были Готье совсем не под руку. Всякий раз, что они оказывались на расстоянии десятка метров, брат окидывал его оценивающим взглядом и тут же отворачивался, создавая мичительное подтверждение своего контроля. Люмьер же показался на пару минут и пропал, вероятно, найдя более занятное применение своему времени. Однако Готье уже понял, что если он не видит Уолдина, это отнюдь не значит, что тот не в курсе каждого его шага. А вот Николас, очевидно по настоянию Брума старшего, периодически подходил и проверял Оливера, чем доводил последнего до состояния белого каления, что, в свою очередь, портило настроение и Готье. И тут сквозь это густое марево из притворных улыбок и рукопожатий прозвучало знакомое до боли: — Готи. Готье обернулся и увидел Скэриэла. Стоял он в слегка помятом, но от этого лишь более цеплявшем взгляд на фоне всеобщей вылощенности костюме. Первым порывом было кинуться к нему на шею и обнять, но Готье запоздало понял, что вокруг было слишком много людей. Обнять полукровку на рождественском банкете было бы последним актом социального самоубийства. Улыбка на лице Готье так и замерла, превратившись в жалкую гримасу вежливости, а рука, приподнятая для объятия, беспомощно опустилась, занявшись бессмысленным поиском кармана на лишённом таких деталей праздничном жакете. — Не думал, что ты придешь, — выдавил он наконец, и его взгляд невольно скользнул по залу. — Ты не ответил ни на одно мое сообщение. — Да мы и не планировали приходить, — Скэриэл махнул рукой, и Готье заметил, что в зале вместе с ним появились и пара патрициев дома Плуто. — Но тут увидели у входа стаю репортёров, — губы его тронула чуть насмешливая улыбка, — ну и решили, что грех не раскрасить их скучные кадры. Добавить… интереса, так сказать. Улыбка на лице Готье померкла. — Да. Вот как. Они стояли, может, минуту, может, две. Радость увидеть друга разом разбавилась горечью. Впрочем, как и каждый раз в последнее время. Готье уже сомневался в себе в самом деле. В правильности того, что подпустил Скриэла так близко, что дал ему столько власти в собственной жизни. Да даже в своей способности отличить искренность от симуляции. — Ну ты чего, обиделся? — игриво протянул Скэриэл, наклоняя голову чтобы поймать его взгляд. Но когда это не возымело нужного действия, он стал более серьезен. — Ну прости, я правда не знал, стоит ли мне приходить. Не хотел, если что, испортить всем праздник. И особенно тебе. Твои все таки не сильно меня… жалуют. — Скэриэл, ты не… — начал было Готье, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? Что это не так? Это было так. — Да не будь ты таким смазливо-вежливым. Я не любитель таких мероприятий, сам знаешь. Мне лучше с тобой в иной обстановке встретиться. Знаешь, где тебе не придется выбирать между приличиями и… Ну, мной. Нами? Тут уже Готье стало стыдно. Потому что в этих словах сквозила неприкрытая правда положения, которую он, Готье, всеми силами старался игнорировать. Он отвернулся, сделав вид, что закашлялся, дабы скрыть панику и замешательство, — но когда поднял голову, Скэриэла уже и след простыл. Оно и ясно. В его сторону размашистой военной походкой направлялся Франк Лафар. Готье даже оглянулся, не стоит ли за ним кто-то, настолько он не желал этой встречи. Но, как назло, никого подходящего на роль жертвы команданте не было. Как и в их первую встречу, тот был в офицерском кителе со знаком Октавианских Вооруженных Сил на груди. На губах его играла холодная улыбка, а почти выцветшие до белого цвета глаза вводили в леденящий ступор одним своим видом. За его спиной, одетый в похожей стилистике, стоял Эллиот. Он мягко кивнул, и отчего-то это показалось Готье преждевременным извинением, будто Эллиот уже заранее знал сценарий этой беседы. — Добрый вечер, мой отец… — Готье решил опередить события, попытавшись перевести внимание на родителя, который, по идее, должен был быть где-то рядом. — Добрый вечер, добрый вечер! — перебил команданте, и его голос, громкий, поставленный голос военного, разом перекрыл гул голосов вокруг. Он притянул к себе его руку и сжал так, что у Готье захрустели пальцы. — Какое счастье видеть такое скопление юных, незамутнённых умов. Это наша надежда. Наше будущее! Ведь в первую очередь, юноша, что есть основа основ, фундамент величия? Он сделал паузу, явно ожидая, что Готье, как хорошо обученная собачка, завершит его мысль. И Готье, проглотив почти самоубийственный импульс — брякнуть что-нибудь про, упаси боже, гуманизм, — произнёс, глядя куда-то мимо его плеча. — …Чистота крови. И чистота помыслов. Команданте замер на секунду, затем лицо его расплылось в ещё более широкой, театрально-одобрительной улыбке. Он потрепал Готье по плечу. — Именно! Точно подмечено! Чистота помыслов — прямое следствие чистоты происхождения. Грязная кровь — грязные мысли. А такие вещи разлагают общество. — Он сделал паузу, его бесцветный взгляд скользнул за спину Готье, будто выискивая в толпе кого-то. — Я так рад, безмерно рад, — продолжил он, возвращая внимание к Готье, — что мой Эллиот учится бок о бок со столь проницательными молодыми людьми. Это моё спокойствие. Хорошая, правильная компания — лучший залог чистоты наших мыслей. Готье отчетливо увидел, как Эллиот попытался закрыть лицо рукой от неловкости, но сдержался. Вместо этого он лишь чуть опустил ресницы, пытаясь задавить в себе не то смущённую улыбку, не то стон. К счастью, пытка достигла своего апогея и тут же получила неожиданный финал. Чужая рука с привычной снисходительностью опустилась Готье на плечо. Рядом с ним встал отец. — Франк, какая встреча! — Уильям! Дорогой! — Лафар развернулся к нему, мгновенно переключив свой давящий фокус внимания на новую жертву. Уильям Хитклиф дипломатично улыбнулся, но по доброжелательному выражению лица отца Готье явно видел раздражение, прикрытое желанием выйти сухим из воды. — Меня искал? — тот мягко, но настойчиво встал между ним и Лафаром старшим, слегка оттесняя Готье назад. — Мог бы плебея послать, чего утомлять детей в праздник светскими разговорами? — Моя оплошность, Уильям, моя оплошность! — засмеялся команданте, но смех его был сухим. — Совершенно забываю, как насыщена юность на приключения и… отвлечения, — парировал он. — Впрочем, где твой старший сын? Я надеялся иметь удовольствие побеседовать с ним сегодня. — Ах, жаль, он сегодня плохо себя чувствует. Мигрень, знаешь ли. — Как же, — ложь, конечно, не сработала, — я, кажется, его видел буквально четверть часа назад. Отец не дрогнул. Он лишь слегка сочувственно наклонил голову. — Голова разболелась внезапно. Выпускной курс, сам понимаешь, Франк, нагрузка страшная. Не до праздников. Отец незаметно подтолкнул его, и на этом моменте Готье понял, что, пока тот заговаривает команданте зубы, ему пора уходить. Он отошел на шаг, на два, сливаясь с группой гостей, направлявшихся к фуршетному столу, мысленно пообещав себе, что когда в следующий раз он будет зол на отца, то обязательно возьмет во внимание спасение его головы сегодняшним вечером. Что ж, по крайней мере, пока этот идейный маньяк в лице команданте здесь, Гедеон, вероятно, и впрямь решил мероприятие покинуть, и даже контрразведка, будь она здесь, вряд ли сможет его найти. Ну хоть надзора со стороны брата он на какое-то время избежал. Но не успел Готье толком затеряться в толпе, как его схватил за руку Оливер и потащил в сторону бокового выхода из зала. Готье тут же забрыкался, но Брум только сильней сжал ему запястье. — Оливер, да куда, черт тебя дери?! — Тсс, тихо, идиот, не ори на весь зал! — шикнул Оливер, пригрозив ему пальцем. Его обычно надменно-скучающий взгляд теперь сменился смесью мальчишеского озорства с брезгливым нетерпением. — Скэриэл предложил поехать к нему. Сваливаем. — Что?! — Готье попытался укорениться на месте, но ботинки предательски проехались по кафелю. — Я сказал, мы едем к Скэриэлу! Его вытолкали на улицу, так и не дав выразить возражения. Холод тут же пробрался под тонкую рубашку, и он съежился. На улице был невыносимый мороз, зима была в самом своем разгаре. Тут ему на плечи по-джентльменски накинули его же куртку и помогли засунуть онемевшие пальцы в рукава. Это был Скэриэл. Леон, стоявший рядом, сунул Оливеру его пальто, и тот, ругаясь сквозь дрожь, поспешно натянул его на себя. Оливия же куталась в белую шубку и такую же шапку-кубанку, лицо ее выражало чуть раздраженную необходимость следовать за братом. — Мы ждем Джерома. Он приедет за нами. — пояснил Скэриэл на его немой вопрос. Готье не знал, рад ли он этой идее, хотел ли он сейчас сбегать и волновать своим отсутствием других. Но он слишком устал, чтобы чему-то противиться. Вместо этого он огляделся, впитывая детали заснеженного пейзажа. В паре десятков метров от них виднелись фигуры другой компании, решившей, видно, не томиться в зале, а промерзнуть на декабрьском морозе. То были Дарсериан Котийяр, Лилит Лестьенн и близнецы Романо. Узнать их было легко по характерному уровню шума, по размашистым жестам и потому, что Винсент носил солнцезащитные очки даже зимней ночью. Заметив их компанию, Винсент даже чуть приспустил их на переносицу, бросив оценивающий взгляд, и Леон, к крайнему удивлению Готье, в ответ громко фыркнул. Что ж, теперь стало ясно, кому Скэриэл испортил фотосессию. Мысленно Готье уже представил, как это ему аукнется на следующем занятии по фехтованию. Он уже отчетливо почувствовал удар мимо защиты и отчетливо услышал ядовитое, двусмысленное замечание, брошенное вполголоса, но так, чтобы услышала вся группа. И мысленно взвыл. Будь трижды проклято это честолюбие Котийяра, его вечное стремление быть в центре и обидчивая спесь. Будто в подтверждение его худших опасений, тот тоже обернулся в их сторону. Он вскинул подбородок и, не удостаивая никого более вниманием, смерил насмешливым взглядом Готье. Губы его растянулись в смеси полуусмешки и оскала одновременно. Готье отзеркалил его жест. Конечно, Котийяр терпеть не может чернь. Но было бы глупо и трусливо сейчас спрятать голову в песок, когда вся академия и так знала, кто привел Скэриэла в священные стены. — На кого глазеешь, а? — низкий голос прозвучал прямо у уха, и Готье вздрогнул, не заметив, как Скэриэл склонился к нему, закрывая своим плечом порыв ветра. Его дыхание, в отличие от морозного воздуха, было теплым. — Ни на кого, — поспешно, почти рефлекторно ответил он, отводя взгляд и чувствуя внезапный прилив неловкости, будто его поймали на чем-то постыдном. В этот момент дверь бокового выхода снова скрипнула, на пороге показалась высокая, хорошо знакомая фигура Оскара Вотермила. Готье уже было подумал, что представление кончилось, даже не начавшись. Сейчас его если не оттащат обратно к брату под белы руки, то хотя бы спросят, что он тут делает в таком сомнительном обществе. Но Оскар только чуть улыбнулся и прошел мимо, направившись вглубь заснеженного сада. Выглядел он грустным. но самое страшное было, когда приехал Джером. Лицо Батлера выражало крайнюю степень скептицизма, презрения и попыток сдержаться от комментариев. Оливию единогласным решением усадили впереди. А он, Оливер, Леон и Скэриэл сели сзади. Ну как сели. Это было хуже пытки. Локоть Леона впивался Оливеру прямо под ребра. Сам Оливер не то лежал, не то сидел на Готье, его длинные ноги в узких брюках, вытянутые вперед, уперлись в спинку переднего кресла, а светлые, надушенные цитрусово-древесным одеколоном волосы щекотали Готье нос и шею, вызывая нестерпимое желание чихнуть. Готье бы сдвинулся, да только тогда он еще сильнее вдавливал Скэриэла в дверь. А тот тем временем как ни в чем не бывало положил свою ладонь поверх руки Готье, лежавшей на собственном колене. — Хитклиф, черт тебя дери, — простонал Оливер, пытаясь высвободить свою зажатую между бедром Готье и сиденьем руку, — ты дышишь мне прямо в ухо. Прекрати сию минуту. — Твоя голова лежит на моем плече, — парировал Готье, задыхаясь от смеси запахов дорогого одеколона Оливера, духоты и дешевого освежителя для салона. — И вообще, ляг на меня полностью, давай уже, к чему нам эти томные прелюдии! — Леон, ради всего святого, подвинься! — Оливер вспыхнул, пытаясь оттолкнуться от Готье, но лишь сильнее вдавил его в сиденье. Леон, который, казалось, вошел в состояние медитативного транса, лишь издал нечто среднее между философским вздохом и стоном и микронно сместился в сторону окна, что, впрочем, не решало проблему в глобальном смысле. — Дальше — только на улицу, — утвердительно произнес он. — И я серьезно рассматриваю этот вариант. В этот момент машина резко дернулась на кочке, и все он сместились в унисон. Оливер съехал еще ниже, а Готье, чтобы не упасть лицом вперед, инстинктивно навалился на Оливера, обхватив его за плечо в поисках опоры. — Руки прочь, Хитклиф! Мы не настолько близки! — выкрикнул тот, но его голос был приглушен тканью чужой куртки. Он замер на секунду, и Готье почувствовал, как тот повернул голову, пытаясь разглядеть его лицо в тесноте. — Хотя… погоди. О, святые небеса, у тебя щеки покраснели! — Да пошел ты, — процедил Готье, чувствуя, как жар от духоты действительно разливается по его лицу. — Это аритмия, вызванная твоим одеколоном. Рядом раздался тихий, сдавленный смешок. Это был Скэриэл. Кажется, его одного веселило происходящее. Итак, поездка превратилась в череду рывков, стонов и взаимных обвинений с заднего ряда. В какой-то момент Скэриэл объявил, что без вина подобное действо теряет всякий смысл, и приказал Джерому свернуть к ближайшему алкомаркету. Джером, судя по отражению в зеркале заднего вида, проклял их всех, но сделал, что сказано. Уже в магазине Оливер, ожидаемо преобразившись в винного сомелье, и с важным видом принялся изучать этикетки и зачитывать названия с преувеличенно правильным акцентом — и всё это с таким видом, будто он лично отбирал нектар для олимпийских богов, а не дешёвое пойло для вечеринки. Он всё рассуждал о сортах винограда, о выдержке, танинах и плотности тела, но Готье, наблюдавший за этой комедией, поймал себя на мысли, что половину этих терминов Брум, скорее всего, вычитал когда-то в журнале, пока сидел в очереди к стилисту, а вторая половина явно бралась с потолка. Впрочем, никто, кроме Оливера, в вине ничего не понимал и оценить не мог. Хотя и в возрасте Брума такая разборчивость была скорее грустным фактом, чем поводом для гордости. А Готье невольно ловил взгляд Скэриэла, стоявшего чуть в стороне. Тот, прислонившись к прилавку, наблюдал за происходящей с теплой, но несколько отстраненной усмешкой. Когда они вернулись, Джером с досадой выдохнул и потушил сигарету о промерзший бордюр, снег за это время успел посеребрить его выкрашенные в темно-красный волосы, придавая и ему какого-то своеобразного праздничного вида. При свете уличного фонаря Готье увидел, что выглядел тот уставшим, под глазами залегли глубокие тени, а на скуле виднелась ссадина, частично переходящая в выцветающую гематому. Мысленно он подумал, где это Джером так умудрился? Или, что более вероятно, не сам ли Скэриэл его так? Но вслух Готье ничего не сказал, вновь садясь в машину, пока Оливия отбирала бутылки у брата во имя сохранности их и репутации всех присутствующих. И вот, будучи вновь зажатым между Оливером и Скэриэлом, Готье подумал об абсурдности ситуации. Вот он, наследник древнего рода, едет в старом седане потребительского класса вместе с полукровкой с сомнительным прошлым, низшим, пребывавшим в Ромусе нелегально, сыном директора академии, своей школьной любовью и звездой балета. Великолепное комбо. Опиши такую карикатуру в каком-нибудь бульварном романе, так она показалась бы читателю надуманной. Стоило им приехать, как Джером хлопнул дверью машины и скрылся на втором этаже, даже не стараясь скрыть презрения к чистокровным. А они открыли вино и расстелили одеяла на полу. Готье всё отнекивался, но Скэриэл настоял, чтобы тот переоделся в его футболку. Может, и к лучшему. Сегодня он был в особенно неудобной рубашке и таком же тесном жакете, к которому прилагался еще и шейный платок. Ко всему этому не хватало только чуть отпустить длину волос, и он был бы похож на Гедеона больше, чем, может, сам Гедеон. Скэриэл всё копался в своем шкафу, предлагая ему то одну футболку, то другую, и Готье чувствовал себя совершенно неловко и странно спокойно с ним наедине. Напряжение последних часов, давившее на виски, начало понемногу рассеиваться, уступая место усталой, но теплой пустоте. Здесь он был просто Готье. И это, несмотря на все подозрения и страхи, было бесценно. Наконец Скэриэл вытащил простую белую футболку и показал ему, приподняв бровь в немом вопросе. Готье кивнул, согласившись с таким вариантом. Пока он переодевался, отворачиваясь и стыдясь внезапной уязвимости этого действия, Скэриэл стоял у окна. — Ты прости, — сказал Скэриэл, не оборачиваясь. Его голос, обычно такой уверенный или игривый, теперь звучал приглушенно. — Мне правда жаль, что мы с тобой… что так редко видимся. И что когда видимся — всё какое-то… вымученное. Как сегодня. Сам знаешь, всё стало… сложно. Готье, уже натягивая мягкую ткань через голову, почувствовал знакомый запах чего-то, что просто было запахом Скэриэла. Может, поэтому он подавил в себе немедленное желание спорить, задавать вопросы и требовать объяснений за все пропажи и недоговорённости. — Ничего, — выдохнул он, и его голос прозвучал глухо из-под ткани. Когда он высвободил голову, футболка оказалась чуть великовата и так и норовила сползти на одно плечо. — Я понимаю. Скэриэл обернулся. Его взгляд скользнул по Готье. — На тебе всё смотрится от кутюр. — Он сделал паузу, подошел ближе, но не касаясь. — Хотел бы я, Готи, чтобы всё было как раньше. — задумчиво сказал он. — Правда хотел бы. Готье сдавленно вздохнул. Он уже и сам не знал, когда было это «раньше» и было ли оно вообще лучше. Может, оно просто казалось лучше оттого, что было проще. Оттого, что он еще не научился сомневаться в каждом жесте Скэриэла. Что пропасть между их мирами тогда казалась преодолимой, неважной для них двоих. Оттого, что ему казалось, будто Скэриэл, только Скэриэл может его по-настоящему понять, будто их мысли сходятся, будто можно сделать что угодно, есть делать это с нужным человеком. Оказалось, это не так. Но сейчас в словах Скэриэла была такая искренняя уязвимость, что все подозрения на мгновение отступили. И он, не в силах лгать, даже если эта правда была горькой, тихо выдохнул: — Да. Я тоже. И Скэриэл сделал ещё полшага, и теперь расстояние между ними можно было измерить дыханием. Он медленно, почти нерешительно поднял руку и поправил сползшую ткань футболки. Его пальцы лишь на мгновение коснулись кожи. — И всё-таки ты замечательный, Готи, — прошептал он. — Ты совсем не такой, как другие чистокровные. Спасибо тебе за то, что ты есть. Готье не нашёл слов. Он просто стоял, чувствуя, как вся его защита из подозрений и обид даёт трещину, рассыпается под тяжестью таких простых слов. Он хотел спросить, почему тот исчезает, что скрывает, почему никак с ним не объяснится. Хотел спорить насчет политических взглядов и мнений, но все вопросы застревали в горле комом. Вместо этого он лишь кивнул, не доверяя себе настолько, чтобы обращаться к словам. — Мир? — уже задорнее спросил Скэриэл, отходя к двери. — Мир. — ответил Готье. Выходя в узкий, слабо освещённый коридор, Готье на несколько секунд зацепился взглядом за приоткрытую дверь комнаты Батлера. Оттуда доносился приглушённый звук музыки, запах крепкого чая и дешевого табака. Вот бы ему улизнуть, придумав какой-нибудь нелепый предлог — принести тому вина, пригласить присоединиться, — и поговорить с Джеромом наедине. Но когда к нему было столько внимания, это казалось невозможным. Смирившись с вынужденным бездействием, он спустился вниз, в гостиную, где уже образовался их импровизированный лагерь. Остаток вечера прошёл спокойно. Вино, купленное Оливером, оказалось и правда неплохим. Сам Оливер, кажется, пришёл в лучшее расположение духа. Он сидел, откинувшись на сложенные в гору подушки, и его лицо, обычно оживленное сарказмом или раздражением, обрело молчаливо-меланхоличное выражение. Лишь изредка он обменивался язвительными комментариями с сестрой насчет общих знакомых. Говорил в основном Скэриэл. Он, устроившись по-турецки рядом с Готье, пересказывал все безумства, происходившие в доме Плуто, и рассуждал, что чистокровные там не такие честолюбивые, как в остальных домах. Из этих рассказов складывалось ощущение, что так он смог найти приятелей, даже несмотря на то, что был единственным полукровкой среди патрициев академии. Готье в основном молчал. Он откинулся на подушки, ощущая, как тепло вина и близости друзей смывает с него остатки скованности. Он слушал голос Скэриэла, наблюдал за игрой света от настольной лампы на его скулах, за тем, как он жестикулирует, рассказывая очередную историю, как темные волосы у него отрасли и то и дело падали на лицо, и он нетерпеливо откидывал их назад пальцами. Это было так похоже на ту посиделку после проекта по французской революции, будто они вернулись во времена лицея. Впервые за долгое время Готье было тепло и спокойно, и казалось, будто бы все они вновь просто друзья. В какой-то момент, когда Готье, улыбаясь какой-то шутке, откинул голову назад, Скэриэл поднял руку и провел пальцами по его виску, поправляя непослушную прядь светлых волос, что упала на лоб. Готье не отстранился. Просто замер, глядя на Скэриэла, который уже отвёл руку, будто ничего не произошло, и продолжил рассказ. А по коже пробежала лёгкая дрожь — не то от холода пальцев, не то от чего-то другого. От этого внезапного ощущения, что всё, что было сложным, опасным и подозрительным в их дружбе, в этом человеке, может, на какое-то время, на этот вечер не имеет значения. И он просто поддался импульсу и невесомо опустил голову Скэриэлу на колени. Тот не дёрнулся. Лишь на мгновение замолчал, и его рука, лежавшая на собственном колене, слегка вздрогнула. Затем расслабленно опустилась ему на волосы. Кто-то — кажется, Оливер — фыркнул с другого конца одеяла: — Кажется, Хитклифу сегодня больше не наливать. — Оставь его, — лениво процедила Оливия. — Ты сам больше всех выпил. — Какая же ты противная, Ви, — беззлобно огрызнулся Оливер. Жаль только, думал Готье, уткнувшись лицом в мягкую ткань поношенных джинсов Скэриэла что он не был пьян. Он был трезв до мучительной ясности. а оттого не сможет списать свои действия на глупость. Когда же вино и впрямь кончилось и идеи, чем заняться, тоже, Леон, к всеобщему удивлению, предложил сыграть в карты. — Вот где в омуте черти водятся, — пробормотал Готье, не открывая глаз, его голос был приглушен тканью. Он даже не знал, что Кагер умеет и, что важнее, хочет играть в азартные игры. К счастью, Оливер с Оливией тоже не умели. Оказалось, этому «жизненно важному навыку», как иронично назвал это Леон, его обучил не кто иной, как Оскар Вотермил. Мысль о том, что безупречный, сдержанный Леон Кагер и такой человек, как Оскар, сидели как-то вместе за карточным столом, была настолько сюрреалистичной, что заставила Готье на мгновение оторвать голову от колен Скэриэла. И вот так, под смешки Скэриэла и неловкие пояснения Леона, они начали свою первую, полную непонимания правил и обвинений в жульничестве партию, пока за окном медленно таял рождественский вечер. Она тут же превратилась в хаос. Оливер обвинял всех в жульничестве, Оливия пыталась подглядывать в карты Леону, а Готье, которому Скэриэл подсказывал шепотом прямо над ухом, периодически заливаясь смущенным смехом от абсурдности ситуации, чувствовал, как все проблемы разом его покидают. Они так и заснули, когда серое зимнее рассветное марево уже начало размывать черноту за окнами, превращая её в грязновато-сизый свинец. Модный жакет Оливера, как и предсказывал Готье, бесславно скомкался на полу, а потом превратился в накидку для Оливии. Готье заснул на узком диване, свернувшись калачиком, укрывшись краем пледа. И разбудил его протяжный звон дверного звонка, казалось, кто-то намеренно зажал кнопку и не отпускал. Отвратительный звук сразу вызвал приступ головной боли. Готье с трудом разлепил глаза, мир плыл в липкой мути недосыпа. Он с удивлением обнаружил, что спит только он. Близнецы шепотом спорили у зеркала, приводя в порядок прически. Леон спокойно пил чай, а в углу кухни, усевшись на гарнитур, тоже с кружкой чая сидел и Джером. Его взгляд, встретившийся с взглядом Готье, разом выразил смесь презрения ко всему происходящему, ко всем им, к этому утру, а может, к жизни в целом. Звонок не унимался. Джером, наконец, с глухим проклятьем спрыгнул на пол и пошел открывать, движимый явно скорее желанием прекратить этот адский звук, чем каким-либо гостеприимством. И в дом, не снимая испачканные утренней грязью и солью сапоги, ворвался Люмьер Уолдин. По его виду было ясно, что праздник для него продолжался. Одет он был в мундир тёмно-синего сукна с серебряным шитьём на воротнике и обшлагах, который он, судя по степени помятости и следам чего-то, похожего на пепел, на одном рукаве, он не снимал с самого банкета. Но в целом Уолдин держался с такой вызывающей, почти похабной выправкой, которой им всем следовало начать завидовать. Он просто упал на диван, едва не отдавив ноги Готье, которые тот не успел убрать. Пружины жалобно скрипнули. Люмьер же нервно улыбнулся и пару раз стукнул костяшками пальцев по циферблату наручных часов. Намек был ясен. Одним мгновением адреналин выжег остатки сна. Готье вскочил на ноги, ощущая, как подкашиваются колени, и, не говоря ни слова, бросился наверх — переодеваться, умываться и приводить себя в вид божеский. Теперь его, очевидно, ждал суд брата за вчерашнюю вольность и самовольное исчезновение. Пока он наверху натягивал рубашку, снизу донесся голос Люмьера, звучавший нарочито весело и потому особенно фальшиво: — А чаю гостю предложить не угодно? Три часа у вас на пороге стоял в такой-то мороз. — Сам себе налей свой чай. Чайник на столе, — процедил Джером. — А лучше проваливай. И сапоги вытри. У нас тут не казарма. Люмьера это, впрочем, не смутило. Снизу донёсся его короткий, беззвучный смешок. В любой другой ситуации низший бы за такую дерзость, очевидно, сильно бы пострадал, а то и поплатился бы жизнью. Но, к великому, хотя и неочевидному счастью Джерома, Уолдин чванливостью не страдал, но зато страдал изощрённой формой социального садомазохизма, и ему просто нравилось провоцировать людей и проверять, получит ли он по лицу или его просто проигнорируют. Джером явно относился ко второй категории, и это, кажется, даже слегка разочаровало Люмьера. Наспех приводя себя в порядок, Готье сбежал обратно на первый этаж. Люмьер, будто поджидавший именно этого момента, игриво вскочил с дивана, хлопнув себя по коленям, как бы стряхивая пыль. — Ну что, в путь? — его голос звенел нарочитой бодростью, от которой становилось только тревожнее. Он обвёл взглядом остальных. — И вам, леди и джентльмены, я бы посоветовал поскорее ретироваться в родные пенаты. Пока вас не начали искать. Особенно мистеру Бруму. Оливер скривился, но кивнул, приняв во внимание. А Готье, натягивая своё пальто, которое кто-то аккуратно повесил на спинку стула, вероятно все тот же многострадальный Джером, задал единственный вопрос, на который ему действительно нужен был ответ: — Насколько всё плохо? Люмьер пожал плечами. — Ну, — легко бросил он, — если оценивать по стандартной шкале катастроф… Сначала, полагаю, убьют меня. За «потерю подопечного» и «потворство разврату». Потом, наверное, тебя. В общем все по протоколу. С этими словами он вышел на улицу, и Готье, не оглядываясь, последовал за ним, оставляя за спиной тёплый, пропитанный смесью смеха и воспоминаний дом. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Дверь захлопнулась за ним, отсекая последние остатки спокойствия. Сейчас он чётко осознавал, что оставляет такое тёплое и, возможно, последнее в своём роде воспоминание позади. И последним, о чём он подумал, пока он шёл по холодной улице к ожидающей машине, было то, что за всё это утро он так и не увидел Скэриэла.