All Our sins

Молитва разносилась из разума далеко и звонко. Как и было всегда — искренне, тепло, с верой, которую культивируют в монастырях, но в итоге получают лишь в сердцах, которых коснулся ангел. Но твой ангел сейчас дрожал от отзвуков твоего голоса, достигающих повреждённого разума. Он дрожал, паря где-то над Иокогамой и ощущая-ощущая-ощущая. Напев, изменяющий саму суть мироздания. Вера людей. То, что Всевышний, так опрометчиво, выбрал структурой мироздания. И сейчас в этом проклятом мире его держала только твоя вера. Сладкая, словно сахарная вата, которую рвала на кусочки пара на мостовой прямо перед ним. Он не пробовал сахара, не нуждался в этих улыбках, слащавых и полных... Как они это называли? Нежности, страсти, любви. Шесть крыльев, беззвучно для людей вокруг, держали его в воздухе. Тога, которая когда-то скрывала тело более целомудренно, теперь висела обгоревшими клочьями, едва ли скрывая бёдра. Тоя потянул за один из кусков, который рассыпался в руках. Рот под его ключицей проявился с мерзким звуком, и с него сорвался стон-хныкание на енохианском, заставив серафима поморщиться в отвращении. — Замолкни, рудимент. Рукой он вдавил пасть обратно, заставив схлопнуться в саму себя, и раскинул крылья мощнее. Больше четырёх метров в размахе. Тоя видел, ощущал каждый вздох, каждую мольбу. Самое главное — прошения о мести сейчас. «Господи, помоги мне сделать этому человеку так больно, так больно, чтобы он...» «Господи, пусть он гниёт в аду, пусть весь его род...» «Господи, пошли мне ангела, что вернёт честь моей семье, что защитит и будет карать...» Серафим рассмеялся, так сильно, что ожоги в уголках его рта проели кожу, заставив ту разойтись. Взмах крыльями — и он двинулся вперёд, туда, где пел только один голос, который был ему так нужен в этот момент боли. Обиды. Злости. Праведного негодования. Тело Тои горело. Падать было больно, так больно, но теперь... боль будто бы отрезвляла. Так же говорят люди, верно? И это было правдой. Потому что теперь он **видел**. Всеми своими глазами. Каждым — болезненно бирюзовым на правых крыльях. Отливающих синевой на левом. Сияющими болью и жаждой признания в его черепе. И он знал, где сейчас он утолит боль в ожогах и шрамах. --- «Господи, пошли мне ангела. Чтобы он был счастлив и чтобы... ну, его работа была не очень сложной. Господи, я хочу, чтобы он узнал, что мы, люди, счастливы и...». Сегодня был урок об ангелах-хранителях. И это всегда был один из любимейших твоих уроков. Потому что ничто не вселяло в тебя веру так, как знание о том, что по рождению за тобой всегда кто-то наблюдает. Беспокоится о тебе, следит за каждым шагом и докладывает Господу о том, что ты делаешь. Любит тебя, безусловно. «Ибо Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих. На руках понесут тебя, да не преткнёшься о камень ногою твоею». И каждое слово молитвы в этой тихой келье было для тебя радостью. Пусть пришлось проделать далёкий путь к этой церкви, пусть эта страна не была готова открываться Богу, но... Просто говорить о таких вещах было приятно. Колени немного ныли, но летняя луна, стоявшая невероятно высоко, радовала прямыми серебряными лучами, окрашивая танец пылинок в невероятный свет, придавая сакральность моменту, до того как... Огромная фигура заслонила свет. Приторный до удушья запах сгоревшего ладана ударил в нос, заставляя даже отшатнуться из-за нот гари. Фигура тут же поставила ногу на подоконник кельи, и Тоя склонился, телом проникая внутрь. — Не бойся. Слышал молитву. Всегда. Но сейчас — так отчётливо. И пришёл. К тебе, только к тебе. Хах... Милая, Он не пошлёт к тебе ангелов, но... Одно из шести крыльев с хрустом ворвалось внутрь следом за падшим Тоей. Обгорелые перья падали на пол, оголяя глаза на суставах только больше. Оно моргало без век, следя за той, чья молитва заставила падшего выйти из анабиоза собственной жажды убивать. Несколько других на том же крыле сосредоточили свои зрачки, но тут же скрылись, когда правая часть крыльев серафима полностью влезла в помещение. Он захрипел, втискивая свою нечеловеческую фигуру внутрь. Белые волосы разметались по лицу, прилипая к обгоревшей щеке. Он смахнул рукой золотую кровь, которая тут же упала на пол, исчезая туманным видением. Сказать, что тебе, юной монахине, пришлось замереть в благоговейном ужасе — ничего не сказать. Тело просто отказывалось слушаться. «Это... быть не может, это...». Боль в коленях при молитве мгновенно растворилась, сердце билось словно бешеное, а кислород покинул лёгкие, не давая дышать, только дрожать, как осиновый лист. — Ты в ужасе праведном, это... ожидаемо. Я здесь, хр... не для того, чтобы причинять вред. Я пришёл... это... Он сам не знал, а теперь, заметив всеми глазами дрожащую фигурку перед собой, ощутил что-то новое. Раньше этого не было. Бесконечные голоса других ангелов там, наверху, заглушали зов того, что разрушало его изнутри. «Вот она, Тоя, перед тобой — забери, укрой собой, навсегда спрячь её от взгляда Его. Судящего, надменного, ублю...». Дыхание Серафима сбилось, когда твои губы наконец разомкнулись. — Чем я... чем я заслужила такую честь? Зачем бы ты ни явился, я благодарна за ответ на мои молитвы! Ручки, тонкие, сложены в жесте поклонения. Хотя религия говорит не создавать идола. Но это ложь. Это всё ложьложьложь. Крылья наконец полностью ворвались в помещение, заполняя его перьями, глазами, ртами. Один из которых раскрылся под рёбрами, возвещая. — Прибыл! И жаден! Жадность — греховны... Тоя тут же заткнул пасть рукой, вдавливая пальцы в рот, заставляя орган скрыться куда-то в ангельское тело. Жадность... Чёртова праведная пасть была права. Она всё ещё смотрела на него, будто всё было в порядке, будто он не нёс с собой запах гари и проблем, запах греха и... похоти. — Чем? Хах... Маленькая, не понимаешь, да? Или... не хочешь видеть. Тоя тут же сократил расстояние, заставив податься назад, упасть на бёдра, поднять глазки ещё выше к его лицу. Простое серое платье монахини сбилось, оголяя ноги, что заставило Серафима издать звук, схожий со звоном колоколов и рыком зверя одновременно. — «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать», — с хрипом произнёс он, не давая ответить. Рука серафима сжала подбородок и подняла, тут же накрывая губы своими. Язык раздвинул их, слишком длинный, острый на конце, проникая и вылизывая, пробуя каждую ноту девичьего вкуса. — Первый... поцелуй... Только и сорвалось с твоих губ, но он знал. Конечно же знал, потому и был здесь. — Чистая праведная душа так редка. И я заберу тебя себе. Всю тебя. Для падшего урода, которого больше никогда не пустят наверх. Крылья шуршали, поглощая звуки перьями, упирающимися в стены. Моргание было практически звуком. Все зрачки сосредоточились только на монахине в руках падшего серафима. Тоя застонал и снова впился губами в губы. Дальше всё покатилось куда-то в Ад. Руки были везде, вызывали чувства, которые нельзя было описать словами. Почему он, ангел, так поступал? Почему... пал? От чего его присутствие было таким привычным и родным? И болезненным одновременно. Хотелось оттолкнуть, и руки упирались в покрытую ожогами грудь, цеплялись за скобы, медные, всё ещё будто бы горячие. А после кулаки разжимались, не в состоянии противиться чувству, разливающемуся по всему телу. Тем, чем падший делился без конца — желанием обладать. Наконец-то проявленным, не забитым стерильными правилами, созданными на Небесах. И он не терял времени даром. Руки сорвали остатки тоги с верхней части тела, оголяя поджарые мускулы. Обхватили девичьи бёдра, тут же переместив её на жалкую кровать кельи. Которая скрипнула, лишь когда вес серафима приблизился, но треснуть в основании не посмела. — Буду любить тебя. Всю ночь. Весь день. Вечность. Пусть смотрят, пусть... завидуют. Что я могу, что я... рхх... Если падение было болью, невыносимой, заставившей его созерцать землю перед собой иными глазами. То теперь... Теперь оно стало сладким. Таким, каким грех подавал Ад, и Тоя был безмерно счастлив погрузиться в него с головой. Как сейчас руки погружались под платье, задирая, разодрав его по пути, пока он оголял тело. — Т-ты же мой ангел-хранитель? Я не знаю... не думаю, что мы можем, ах... Мужские пальцы оглаживали бока, сжимали, чтобы ощутила власть, но не давили слишком. Тоя посмотрел в твои глазки, усмехнулся болезненно. — Нет, малышка, никаких ангелов-хранителей больше нет. Вас, людей, стало слишком много, мы... они не справляются, и всё летит в чёртов Ад быстрее, чем Канцелярия успевает писать отчёты. Но... Да. Я наблюдал за тобой, за хрупкой душой, выживающей в этом мире, пытающейся соответствовать безумным правилам. И теперь я, и никто другой, разрушу каждое. Шаг... за шагом. Он стянул с тебя бельё. Лифчика и так не было — всё же молитва была на сон грядущий. И ангел припал губами прямо между ног, язык скользнул по складкам, ещё сухим, но горячим от противоречий. Странное чувство второго рта, где-то у ключицы, лизнувшего, но тут же исчезнувшего. Тоя простонал от ощущения, тут же посасывая клитор. В нём не было ничего... сдержанного или невинного. Не такой, какими описывают ангелов, совсем. Больше походил на голодного зверя, чем на существо истинной чистоты. Твои стоны, сначала смущённые, в попытках контролировать его действия руками, после уже не такие сдержанные, заставляли крылья Серафима трепетать. Тереться о стены, опрокинуть книгу с тумбочки у кровати. На них всё ещё моргали глаза, всё ещё наблюдали. Но твой взгляд приковал нимб у него за затылком. Сложная кристальная структура сияла неправильно, надтреснутая привлекала внимание, будто манила коснуться, и серафим поднял глаза к твоему лицу от бёдер. — Нравится? Схватись за него, не бойся, теперь он бесполезен и будет... тебе рулём, милая. Нимб на ощупь был тёплым, даже горячим, таким же, как кристаллы в украшениях, но будто живой, и желание потянуть за него появилось тут же. Разливаясь мёдом внизу живота, когда ангел застонал прямо между твоих бёдер, утыкаясь сильнее, руками раздвигая ноги так, чтобы уместиться удобнее. — Чувствуешь? Грех течёт через него теперь. Сладкий... сладкий, как ты. Он тут же приподнялся, но не сбросил руку с нимба, вытирая рот и нависая над тобой, стягивая с себя тогу, под которой ничего не было. Он был возбуждён, член пульсировал, налитый кровью и жаром. — Аргх... ангелы, в основном, не проявляют пол. И чёрт, как же он ноет, сводит меня с ума. Теперь не могу избавиться от этого, но ты же поможешь мне, верно? Захотелось кивнуть. Ласки что-то изменили в твоём состоянии. Как можно было отказать ангелу? Даже если падшему. Или тем более падшему. Пальцы коснулись нежного соска, срывая с пухлых губок стоны, один за другим, пока он прижался бёдрами между твоих ног. Крылья сжались — не сложились, а будто окутывали. Пальцы второй руки вошли между половых губ, сразу два, растягивая и подготавливая. — Ах, почему такие горячие... — Чтобы ты ёрзала на них, чёрт! Температура тела контролировалась всё хуже. Синее пламя огоньками пульсировало на перьях там и тут, подпаляя их. Но Тое было плевать. Он сильнее размазал твою смазку, уже откровенно трахал пальцами. И вот вынул, сжимая собственный член, направляя ко входу, чтобы толкнуться неконтролируемо. Первый толчок вызвал крик и попытку сбежать с бёдер у тебя. И вой ликования у серафима. Два рта распахнулись на теле, будто запев, когда он выпрямился сильнее, схватив за ноги, подтягивая обратно на член, чтобы войти глубже. — Ку-уда собралась? Нет, мы это начали, и мы это, хах, кончим. Всё больше и больше он срывался в хрипы, голос искажался чем-то потусторонним. Трепетали крылья, отрезая вас обоих от остального мира. От кельи, луны в небе за окном, всего этого, меркнувшего по сравнению с тем, как он толкнулся в тебя снова. И это не было больно, как обещали в уроках полового просвещения. Это было благостно. Серафим начал откровенно долбиться, не стесняясь в звуках, шлепках, во всём, что делало секс процессом грешным и похабным. Но ему явно было плевать. Тоя снова склонился к твоим губам. Встретился бирюзовыми глазами с не менее светлыми напротив. — Со мной, давай, я не оставлю твой первый раз без оргазма. И он вошёл совсем глубоко, рукой обводя место вашего соприкосновения, выше к клитору, снова лаская грудь. Безумный коктейль ощущений, стыда, возбуждения, ласки кого-то... будто даже нереального перегрузили юное тело. — Ах! — ДА! Это прекрасно, чёрт! Казалось, ему не требовалось даже дожимать собственный оргазм. Он кончил сразу же, как только стенки женского нутра сжали его. Синее пламя вокруг крыльев вспыхнуло совсем сильно, и тело накрыло твоё. Крылья сложились, пуская крупицы реальности в окружение. Когда он вышел, стало как-то... пусто, и ты поджала ноги, а Тоя прижал тебя к себе, полубоком ложась на край кровати, оглаживая, почти вжимая в своё тело. — Я стану твоим падшим хранителем, малышка. И тебе больше не придётся отвечать перед Ним ни за какие грехи.