Моя бабушка читает в дирижабле

1. В четверг к обеду Мари Сюзанн, моя французская бабушка по матери, конечно же, не прилетела (как обещала в телеграмме), хотя погода в Англии стояла на удивление ясная, в небе не было ни единого облачка, а перелетные птеродактили отбыли на зимовку в Египет. Я внимательно изучил расписание дирижаблей и предположил, что бабушка, скорее всего, просто поменяла билет на более позднее время. Или, что невероятно, более раннее. Если второе, то она уже два часа как в Лондоне и искать ее придется… долго. Если первое, то мне придется пропустить репетицию, чтобы ее встретить. Так я и сделал. Проще было объясняться с режиссером новой пьесы, чем с матерью моей матери. В гневе она была страшна, она буквально преображалась, и то была не фигура речи. Я любил рисковать, но не в случае с Мари Сюзанн. Я не ошибся в своих расчетах. Мари Сюзанн прибыла следующим рейсом во всем блеске своей воистину французской изысканности. Не без улыбки я наблюдал, как моя французская бабушка спускается по трапу дирижабля, исполненная достоинства и величия, как будто бы она по меньшей мере королевская особа (разумеется, если бы королевские особы выглядели как люди, как об этом пишут в фантастических сагах). Думаю, матушка была бы счастлива увидеть свою мать такой бодрой и веселой, но, к сожалению, они с отцом отбыли из Англии в неизвестном направлении после того, как я кончил университет, и от них уже давно не было никаких вестей. — Ах, mon cher Шерри! Давненько я не бывала в Лондоне, этом великолепном образчике скверного вкуса! — возвестила Мари Сюзанн, протягивая мне руку в перчатке из самого лучшего французского гипюра. Не успел я поцеловать руку, как уже оказался в ее нежных и весьма крепких объятиях. В последний раз она была в Лондоне на Не-Рождество, которое мы отметили вместе с моим старшим братом Майкрофтом, как это принято в добрых семьях старой Англии. Она тогда привезла из Парижа целый чемодан французских яств, чтобы, как она выразилась, мы хотя бы один вечер поели приличной, а не английской, еды. Мы ели это великолепие всю не-рождественскую неделю. Была в этом какая-то ирония: есть французское во время празднования Не-Рождества английской Королевы. — Добро пожаловать в Англию снова, дорогая Мари Сюзанн, — поприветствовал я ее после того, как она позволила мне взять ее под руку. — Как видишь, погода улучшилась к твоему прибытию. Прежде я называл бабушку, как и подобает ее возрасту и положению, на «вы», но она быстро отучила меня от этой холодно-вежливой привычки. Мой брат Майкрофт держался дольше меня, но и он пал перед ее вескими доводами. Помимо этого, как-то раз она решила, что мне не следует обращаться к ней «бабушка», а «мать моей матери» звучит слишком уж заунывно, так что я называл ее просто по имени. — И лучше бы этой твоей английской погоде такой и оставаться, пока я здесь, — ворчливо промолвила Мари Сюзанн. — Но да, ты прав. Погода довольно сносная. На удивление. Теперь, когда мы покончили с формальностями, расскажи, когда я смогу увидеть тебя на сцене? — О, уже сегодня. Вечером играем новую пьесу, я раздобыл для тебя контрамарку. Не хочу показаться невежливым, но что же тебя задержало в пути? Я ожидал твоего прибытия согласно телеграмме. Бабушка с достоинством выслушала мой вопрос, и оказалось, что причина ее промедления самая что ни на есть банальная. — Да, Шерри, я собиралась прилететь к обеду, но вспомнила, что мне нужно в парикмахерскую, пришлось поменять билет. Да-да, знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что можно сходить в одну из лондонских, но мне известно, что у вас тут делают с волосами, так что нет, месье! — А я подумал, ты решила сшить новый костюм. — Два новых костюма, mon cher. Их еще не сшили, так что я была вынуждена перебирать наряды из четвертой гардеробной, — со вздохом сказала эта леди. — Там, если помнишь, я храню вещи, пригодные к путешествиям в Англию. К счастью, я здесь с неофициальным визитом, а так, конечно, это было бы... неудобно. Merde! Почему они все так на меня глазеют? — Потому что ты прекрасна, ma chère. Она действительно выглядела очаровательно, как настоящая парижанка. На ней было модное платье от Уорта, жемчужная сеточка для волос и боа из перьев, кажется, гарпии. Дополняли эту изумительную картину зонтик, лорнет и бездонная сумочка. Я знал, что сумка бездонная: однажды я в ней потерялся, когда искал припрятанные от меня книги. А что до лорнета, то эта вещица была не так проста. Ее назначение было мне хорошо известно. — Это ведь перья гарпии? — решил я уточнить про боа. — Что ты! Это боа мне прислали из Египта. А в Египте гарпии не живут. Ну, куда ты решил меня отвести для начала? В парк с оленями или самое приличное заведение Лондона — музей мадам Тюссо? Впрочем, нет. Я голодна как десять тысяч диких Й’натоггуан, так что готова пожертвовать своей печенью и отведать даже английскую еду! За обедом в ресторане мне пришлось говорить о себе; что я и делал, избегая, впрочем, самого важного и рассказывая только о том, что было на поверхности. Я сказал, что по-прежнему играю в театре, это ведь мое призвание, но пока что не могу полностью посвятить этому жизнь. Я ждал, что Мари Сюзанн спросит, хватает ли мне ренты, или же я вынужден зарабатывать на жизнь каким-либо ужасающим способом вроде преподавания французского языка, но она, выслушав меня, вопреки ожиданиям, отчего-то сменила тему. — Та книга, которую ты прислал мне в прошлом году… — Мари Сюзанн склонилась над своей бездонной сумочкой и извлекла оттуда «Динамику астероидов» профессора Джеймса Мориарти. — Я наконец нашла время прочитать ее! Я прочла ее от корки до корки, пока летела в этот ваш туманный Альбион. О, это глоток свежего воздуха в английском смоге, я проглотила эту книгу как самое лучшее «Вино кометы», как... — она оглянулась вокруг в поисках подходящего определения, но, по всей видимости, в английском языке не нашлось такого слова, которое вполне бы выразило глубину ее мысли, и она защебетала по-французски, чаще всего в ее вдохновенной речи мелькало слово «сharmant». Иногда ей приходилось переходить на английский — когда она сыпала цитатами из книги. Я и раньше подозревал, что собственной уникальной памятью обязан бабушке, но теперь получил очередное зримое подтверждение этой теории. Я с удовольствием поддержал беседу, ведь я тоже был высокого мнения об авторе (но не о книге), и мне было приятно поговорить о нем хотя бы вот так, опосредованно, с родным человеком. Да, профессор Мориарти весьма уважаемый ученый, несмотря на довольно молодой возраст. Нет, насколько мне известно, в космос он никогда не летал. Очевидно, он из тех выдающихся личностей, кто по одной звезде может себе представить океан звезд. — Такой сharmant, такой esprit pénétrant, — говорила Мари Сюзанн, успевая, впрочем довольно живо поглощать все разложенные перед ней блюда и критиковать их ужасную английскость. Я не рискнул уточнить, в чем именно заключается ужасность и английскость; на мой взгляд, еда была восхитительна, иначе я бы не привел драгоценную бабушку в этот ресторан. — Раз уж я все равно в Англии, то хочу увидеть автора этого труда, — сообщила бабушка, заканчивая с запеченным лососем. — Ты знаешь, где он живет? — Да, как я уже говорил, он известный в Альбионе профессор астрономии. Какое-то время занимал кафедру одного из провинциальных колледжей… — Вези меня в этот колледж! Ничего, я видела провинциальные колледжи Франции, когда инспектировала их, английскими меня не испугать! Меня немного удивило, как резво бабушка взялась за дело. Она настолько впечатлилась книгой, что готова была ради встречи с автором на такие серьезные жертвы, как путешествие по английской сельской местности! К счастью, этого не требовалось. — …но сейчас он живет в Лондоне, занимается научной деятельностью. И сегодня дает открытую лекцию в Музее Виктории, которая начнется… — я взглянул на карманные часы, — через два часа. — Это же прекрасно! — со вздохом облегчения возвестила бабушка. — Значит, нам не нужно ехать в дурацкий колледж! А лекция этого профессора не совпадает с твоим выступлением? — Увы,— с сожалением ответил я. — Но сегодня премьера, не факт, что все пройдет гладко, а мне бы не хотелось, чтобы ты увидела, как я играю не в полную силу. Да и новые механизмы нужно испытать в деле. Я найму кэб, отвезу тебя в музей, а после лекции встретимся где-нибудь, хорошо? Мари Сюзанн взглянула на меня сквозь лорнет в серебряной оправе: проверяла, лгу я или нет. Не знаю, что она там увидала, но на сей раз я почти не лгал. Я действительно сегодня не был готов предстать перед столь взыскательным зрителем, как моя бабушка. Что до лорнета, то он позволял ей распознавать ложь. Мы с братом испытали это суровое оружие на себе в детстве и юности, и мало нам не показалось. — Ты и сам хочешь посмотреть на этого профессора, не правда ли? — проницательность бабушки оказалась, как всегда, на высоте. — Так скажи в театре, что к тебе приехала бабушка, она немощна и очень просила тебя сопровождать ее. Я невольно улыбнулся. Бабушка выглядела так свежо, что мало кто принял бы ее за даму в возрасте. И глядя на ее летящую походку, никому бы и в голову не пришло предположить, что она нуждается в спутнике. — Да, хочу. Но я не могу позволить себе это удовольствие. Мне лучше не появляться перед ним… пока что. — Ты с ним поссорился? Раскритиковал его научные труды в переписке? Ничему тебя жизнь не учит, Шерри. Ну хорошо. Твоя бабушка поможет. Я постараюсь улучшить его впечатление о тебе! Я пробовал возразить, но грозный взгляд бабушки через лорнет убедил меня не продолжать. Пьесу мы отыграли средне, хотя публика была довольна. Я не мог перестать думать, как там Мари Сюзанн и Мориарти. Она ведь обязательно обратит на себя его внимание, еще и подойдет за автографом и назовет свое имя. А потом обязательно заговорит обо мне. И что Мориарти сделает тогда? Впрочем, ничего он ей не сделает. К своему несчастью, я знал, чья кровь помимо человеческой течет в жилах моей бабушки по матери. Да и в моих тоже, если уж быть совсем честным с собой.   2. Обычно во время полета на дирижабле первого класса пассажиры воздерживаются от чтения. Сами посудите: как сосредоточиться даже на самой интересной на этой планете книге, когда все вокруг гудит и пыхтит, а ты при этом паришь между небом и землей? Паровые двигатели сами по себе бесшумны, чего не скажешь о конусе. Я давно говорю о том, что пора переходить на другие источники энергии, но наши Властители искусственно замедляют развитие науки и отказываются дать добро на изучение взаимосвязи массы, энергии и гипотетической скорости света. Немудрено, что мы до сих пор летаем на этих громоздких паровых машинах. К тому же в последнее время гондолы дирижаблей в целях безопасности делают узкими, а ведь пассажиры размещаются именно там. Мы оказались лишены удобных кают и ресторана и теперь вынуждены путешествовать без привычного комфорта. Никакой тебе курительной комнаты, невозможно встать и пройтись по салону, дабы размять ноги. Сиди на своем месте, вцепившись в подлокотники кресла, и думай о том, как сохранить разум во время вынужденного безделья. Что касается меня, то я всегда читаю в дирижабле. Или лучше сказать так: я слишком занята у себя дома, чтобы разрезать страницы книг, не имеющих отношения к моей научной либо творческой деятельности. Картины я пишу с натуры, а осколки астероидов собираю во время путешествий по бескрайнему космосу. Эмиль Орас, мой брат, как-то сказал: Мари Сюзанн, ты когда-нибудь нарисуешь космос с натуры и тем самым совместишь два своих увлечения. Он сказал такой вздор оттого, что никогда не бывал в космосе. Тогда бы он знал, что рисовать с натуры там невозможно. Я никогда не перечитываю книги. Все дело в том, что моя память ужасающе несправедлива по отношению ко мне. Я помню все, что было со мной прежде, и все книги после единственного прочтения. И вот как перечитывать то, что ты и так помнишь? Вот потому-то у меня и скопилось дома некоторое количество книг с неразрезанными страницами. Но ряды их редели, когда я путешествовала по свету на дирижаблях. Пришло время и для «Динамики астероидов» профессора Мориарти, подаренной мне Шерри; эта книга пролежала у меня год в качестве подставки для обломка астероида красивого зеленого цвета, добытого мной в одной из последних экспедиций на Венеру. Я как раз прикидывала, стоит ли брать с собой этот обломок и не подарить ли его английскому минералогическому музею, увидела книгу и бросила ее в сумочку. Конечно, название меня насмешило. Что может знать об астероидах какой-то англичанин? Английская школа астрологии — сообщество закостенелых фанатиков, что нового они могут поведать миру? Но с первой же страницы на меня повеяло свежестью и новизной идей, на меня хлынули чистые ручьи математики, хрустальные и исполненные невообразимой красоты. Тонкое понимание природы астероидов, великолепно составленные уравнения, которые я немедленно начала решать в уме! Автор писал так, словно видел своими глазами движение планет, словно изучил историю вопроса и отправился дальше, к неизведанным высотам. Он, никогда не бывавший в космосе, сумел дойти до логичных выводов и высказывал верные суждения! Мне, как действительному члену Парижской Академии наук и главе Королевского общества астрономии при Сорбонне, представлялось невероятным, чтобы такую книгу написал англичанин. Я должна была убедиться, что это так, увидеть его вживую, иначе не нашла бы себе места! Так что планы мои поменялись прямо в воздухе. Когда я садилась в дирижабль, то была искренне уверена, что лечу взглянуть, далеко ли мой дорогой Шерри продвинулся в искусстве лицедейства и особенно — конструирования декораций для сцены. Только ради этого я была готова недолго подышать английским воздухом. Конечно, я уже видела Шерри на сцене — его труппа несколько раз приезжала на гастроли в Париж. Их кошмарные пьесы произвели фурор у взыскательной парижской публики. Я никогда не понимала, почему английский театр так востребован, на это же совершенно невозможно смотреть, нигде не видела такой чудовищной степени наигранности. Хотя одна их пьеса была недурна, про возвращение Властителей. Шерри хорошо их всех изобразил в виде теней. Все же наследственность имеет значение для художника. Как я, мой брат и другие до нас, Шерри был наделен артистическими талантами, которые по возможности старался реализовать. Так вот, Шерри, мой добрый мальчик, конечно, чрезвычайно расстроился, когда я объявила о своем желании немедленно познакомиться с автором прочитанной мной в дирижабле книги. Ему пришлось смириться с тем фактом, что свою премьеру он отыграет без меня. Он, конечно, и словом не обмолвился, как его это огорчило, и даже выдумал целую историю о том, что все будет не на высоте и даже лучше, если я увижу его игру завтра. В его глазах, так похожих на глаза мой милой Сюзанн, я увидела немой укор. Но он выдержал этот удар со стойкостью и сам отвез меня к тому, кто разлучил наши любящие сердца своей книгой. И вот я сидела в кошмарном душном лекционном зале и ждала начала совершенно другого представления. А вдруг этот профессор не придет, и я напрасно оставила бедного Шерри наедине с его премьерой? Бросила его одного без поддержки бабушки? Так я думала долгие секунды ожидания. И тут на кафедру взошел мальчик возраста Шерри, только очень серьезный и бледный, как будто больной чахоткой, облаченный в профессорскую мантию. Без какого-либо приветствия или предупреждения он начал лекцию. Лекция его немедленно захватила меня так же, как и его книга, ибо это был он! Его устная речь немного отличалась от письменной, но тем не менее это был он! Сомнений быть не могло! Профессор Мориарти оказался воистину charmant, его манеры были изысканны и элегантны. Когда во время лекции луч солнца прошел сквозь высокое витражное окно и упал на него, я увидела, какое одухотворенное у него лицо, словно озаренное светом науки. Конечно, его бледный и несколько болезненный вид ничуть меня не удивил: все англичане обречены на такое от рождения. Вот если бы этот молодой человек вырос под прекрасным солнцем Франции, то был бы весел и здоров, но, поскольку этого счастья с ним не случилось, он был хмур и мрачен, как английская погода в любое время года. Тем временем лекция продолжалась; профессор избегал пауз, не давал занудных пояснений, при этом было очевидно, что он замечательно владеет материалом, и объяснения его были доступны не-специалисту. Пока он говорил, я совсем забыла, что нахожусь в Англии, а когда он закончил, то с улыбкой, ледяной, как вершины снежных гор, спросил зал: — Ваши вопросы? И в тоне его я уловила печаль: никогда и никто не задавал ему вопросов, поскольку никто ничего не понимал из того, о чем он вещал с таким вдохновением. Мне было знакомо это чувство одиночества: когда у меня была кафедра профессора астрономии в Сорбонне, я сталкивалась с тем же. Именно поэтому при первой же возможности я оставила преподавание в прошлом. Мориарти устало окинул взглядом аудиторию. Нельзя сказать, что никто не пришел его послушать. Кое-где зияли лакуны, но в целом зал был практически полон. Полон и молчалив. Мало кто понял тему его выступления, хотя объяснял он все хорошо: речь шла большей частью о затмениях. И тогда я поняла, для чего я здесь. И поняла, что сделала верный выбор, придя сюда. Я подняла руку и задала первый вопрос. Мориарти был очень удивлен и обрадован, и после того, как он ответил, я задала второй вопрос. После седьмого вопроса я решила более не задерживать ничего не смыслящих в математике англичан, спустилась к Мориарти (он все еще стоял на возвышении) и продолжила беседовать с ним о затмениях, а после незаметно перешла на астероиды. Все уже разошлись, а мы вели оживленную беседу о некоторых противоречиях его монументального труда. Он показал мне, как решается уравнение, которое я не сумела решить в дирижабле, после чего я попросила дать мне автограф. Мориарти взял перо и спросил: — Как ваше имя, мадам? Судя по вашему произношению, вы француженка? — Да. Мое имя Мари Сюзанн Верне. — Верне? — озадаченно повторил он, пристально глядя на меня. Он явно ожидал услышать другое имя. — Я примчалась на вашу лекцию из самого Парижа! — воскликнула я радостно. Это было в каком-то смысле правдой. Зачем ему знать, что поначалу летела я к Шерри? Сейчас-то я провожу время не с Шерри, а с ним. Впрочем, он мне не поверил. Но, как джентльмен, не подал виду, что удивлен моим несколько эксцентричным заявлением. — О. Я весьма польщен, мадам. В таком случае позвольте пригласить вас на ужин. Это в мои планы не входило. Я собиралась поужинать с Шерри в ресторане французской кухни — должно же в этой Англии быть хоть одно приличное заведение! Если же приму предложение Мориарти, мне придется пойти туда, куда хочет он. — Должна предупредить, что ваш кошелек пострадает от этого приглашения, месье, — с достоинством отказала я. Но он только тонко улыбнулся; он совершенно не понял, что ему только что вежливо отказали. — Это ничего, ведь удовольствие от беседы с вами несравнимо ни с какими тратами. Приобрету я гораздо больше. Мне не хотелось его разочаровывать, так что пришлось отправиться с ним неизвестно куда. По пути Мориарти в основном молчал. Его можно было понять: трудно было вставить хоть слово, пока говорила я. Но он все же воспользовался небольшой передышкой, чтобы спросить: — Прошу прощения за дерзость, но мне не дает покоя ваше боа, мадам Верне. Оно ведь из перьев самой Нехбет, одной из Госпожей Двух земель? Я в восхищении замерла. Он был абсолютно прав, безошибочно распознал божественные перья. Никто до него этого никогда не делал. Я снова мысленно возблагодарила Шерри за судьбоносную встречу с человеком, столь близким мне по духу. — Да, — небрежно отозвалась я. — Это подарок от Госпожи Нехбет за то, что я написала Ее парадный портрет. — О, — только и сказал Мориарти и дальше слушал меня, не пытаясь спросить о чем-то еще. За столом мы снова заговорили о его книге и моих замечаниях. Он с интересом записывал мою критику в свою записную книжечку и задавал очаровательные вопросы по существу. — Странно, что я никогда не слышал о вас, — сказал он после того, как мы сделали заказ. — У вас довольно глубокие познания для астронома-любителя. Верне — это ваше единственное имя? — Когда я занимала кафедру в Сорбонне, то пользовалась другим именем. Я назвала ему фамилию моего мужа. Мориарти немедленно просиял. Он, разумеется, не мог не знать это славное имя. — А, так вы та самая, о ком я и подумал! — воскликнул он. — Когда я остро нуждался в критике, то сразу понял, что только вы сможете написать критический отзыв на мою книгу. Но я так же знал, что вы терпеть не можете Англию и все, что с ней связано. Потому и не обратился к вам до выхода книги. Как же я рад, что вы все же преодолели предубеждение и прочитали мой труд! — Ну, не все, дорогой месье Мориарти, не все в Англии я не терплю. Но в целом вы правы. Тем временем нам подали ужин, и мне пришлось съесть то, что Мориарти заказал для меня, просто потому, что мне было бы неловко попрать его щедрость. И вот, когда мы уже насытились во всех смыслах и ожидали легкий десерт я, вместо того чтобы ненавязчиво завести речь о Шерри, выпалила то, о чем думала еще в музее, когда лицо Мориарти озарилось светом науки и тусклого английского солнца. — Вам никогда не говорили, что у вас одухотворенное лицо, месье Мориарти? Он снова улыбнулся — улыбка была острой, как серп убывающей луны. — Нет, не говорили. Я взяла вилку и нож и попыталась с их помощью посмотреть на него как на художественный объект. Зря я не взяла с собой визирную рамку, она бы пригодилась. — Знаете что. Я бы вас нарисовала. Но вот незадача — я специализируюсь на парадных портретах королевских особ. У вас уже есть парадный портрет? — Боюсь, что нет, мадам Верне. — Нет парадного портрета? Это не страшно. Будет, и лучший из всего, что я когда-либо делала. — Нет, я о том, что мне не хочется быть запечатленным на холсте. Даже такой знаменитой художницей, как вы, — сказал он с видом весьма огорченным. Ему явно не хотелось отказывать мне. — Так вы все-таки знаете мои работы? — Ну разумеется. Вы выставлялись в Лондоне, одно из ваших монументальных полотен висит в Королевской галерее. То, на котором вы изобразили Ее Величество. Я вспомнила эту не слишком-то удачную картину, и мне стало неудобно, что профессор Мориарти составил впечатление о моих работах по худшим образцам. Конечно, он был вынужден сделать комплимент даме, как подобает джентльмену. Но такой тонкий и умный человек, как он, не мог не распознать халтуру. — Вы, должно быть, считаете, что портрет английской королевы — это ваша неудача как художника, — заметив мое смущение, промолвил Мориарти. — Однако никто, кроме вас, не сумел передать нечто в облике Ее Величества, обычно скрытое от посторонних глаз. Некоторую уязвимость Ее Величества перед чуждым Ей миром. На вашей картине она прикрывает лицо маской. Это удивительная метафора, такого не делал никто и никогда. Вот потому-то я не слишком жалую англичан: никак они не могут высказываться прямо. — Мне бы хотелось, чтобы вы сказали как есть, мистер Мориарти. Почему вы не хотите мне позировать? Он позволил себе взять паузу, дабы сочинить ясный ответ. — Именно потому, что я знаю, на что вы способны, — медленно проговорил он. — К тому же вы не позволите мне закрыть лицо маской… — Конечно нет. Ведь ваша маска приросла к лицу, mon cher, — сказала я, глядя на него через лорнет. — Если мы попробуем отодрать ее, боюсь, будет много крови. Мориарти так удивился моей проницательности, что едва не пронес бокал с превосходным «Вином кометы» мимо рта. Он сумел взять себя в руки и улыбнулся, но серые глаза его были холодны как лед. — Так вы не хотите, чтобы я показала вам вас самого в своей живописи? — подвела я итог беседы. Он вежливо кивнул. И разговор был бы исчерпан, но я умела быть настойчивой. — Тогда я могу написать парадный портрет вашей маски, тем более что она не менее прекрасна, чем то, что за ней сокрыто. Мориарти усмехнулся. — Я подумаю о вашем предложении. Я же могу подумать? Вы ведь не улетаете в Париж немедленно? — Даже если и улечу, вы всегда можете написать мне. Минутку. Размашистым почерком я начертала свой парижский адрес на салфетке. Он медленно взял бумажку, и мне показалось, что он сейчас поднесет салфетку к носу и вдохнет запах моих духов, но он все же был джентльменом и не собирался так поступать при даме, пусть даже и намного старше его. — Не возражаете, если я закурю? — осведомилась я. — Merde, как же здесь несет Англией. Хочется немного перебить этот запах французским табаком. На самом деле закурить мне захотелось после столь страстной беседы с ним. Но я все-таки была скромной французской мадам и не стала смущать его правдой. Я закурила по старой привычке «черный шэг», а он с интересом наблюдал за мной. — Вы курите такой крепкий табак, мадам Верне? — Да. А вы что курите? — А я — ничего. — Да бросьте. Все английские джентльмены дымят как паровозы. Мориарти только покачал головой. Все-таки он был такой очаровательный, неудивительно, что он так понравился Шерри, что тот прочел его книгу. Это Шерри-то, который кроме физики больше ничем не интересовался! — Я напишу вам, когда надумаю, — сказал Мориарти. — Или отправлю телеграмму. Напишите мне адрес, где вы остановились в Лондоне. — Лучше будет, если вы напишите свой лондонский адрес, — возразила я. — Я не уверена, что мне понравится та гостиница, в которой я остановлюсь, и утром я не съеду в другую. Он молча протянул мне свою визитку, и я едва сдержалась, чтобы не поднести ее к носу: ужасно хотелось узнать, каким одеколоном он пользуется. Но сперва я докурила свою трубку, а одеколон профессора Мориарти оценила уже в кэбе, который он для меня вызвал. Одеколон был charmant. Что же, хорошо, что он настроен на продолжение знакомства. Это значит — я смогу выполнить невысказанную просьбу Шерри и примирить их. Хотя буду честна: перспектива написать портрет этого человека отныне занимала меня намного больше, чем долг перед внуком. Была в профессоре Мориарти некая загадка, и я верила, что сумею ее разгадать во время работы над портретом. Кто же, если не я?