А стоит ли терпеть?

Что ж, Мегуми сидит в своём телефоне уже достаточно долго. Как думает Сукуна: слишком долго. Прошло чуть больше двадцати минут, но каждая из этих минут казалась мужчине сущей пыткой, почти бесчеловечной. Его буквально бросили посреди самого горячего, оставив сидеть одного на широком диване с грёбаным стояком, который определённо не собирался становиться меньше, уж точно не в ближайшее время. Всё, что ему было позволено, — смотреть. Только смотреть. Но даже так посмотреть ведь было на что! Попивая сладкий коктейль из высокого стакана и не отрывая взгляда от яркого экрана, мальчишка сидел на высоком барном стуле у кухонного острова по правую руку от дивана. И всё бы ничего, только вот к Сукуне он был своим задом повёрнут. Боже… А ведь очень даже заманчиво. Слишком заманчиво и невыносимо одновременно. У него там, а точнее в чате студентов его потока, решается невероятно важный вопрос. Очень важный. Конечно. Да. Настолько важный, что стоит повториться дважды: ради этого им буквально пришлось прервать их маленькое интимное веселье. «Ну же, подожди, Сукуна, — мысленно передразнивает едва ли не смеющегося мальчишку, отбивающегося от настойчивых рук. — Твои яйца точно не лопнут, Сукуна. Нет, твой член тоже останется в порядке, Сукуна. Обещаю, что ты сможешь трахнуть мой рот, как только я освобожусь. Ну же…» Да, да, конечно, это несомненно звучит привлекательно и даже больше. Несомненно… Только вот яйца уже действительно ноют тупой, назойливой болью, а напряжённый член отказывается опускаться. Что за маленький садист… Безмерно талантливый и такой сексуальный… Отвести взгляд невозможно. Занять чем-то разум, поплывший от неуёмной похоти, тоже. Руки сами в кулаки сжимаются на мягкой обивке дивана, подрагивая от дикого желания подрочить, ну или немного сжать хотя бы, чёрт возьми… Но нет. Сукуна покорно, как приговорённый, не смеет с места сдвинуться, продолжая изучать красивые линии обворожительной фигуры, что расположилась шагах в семи, может, десяти от него, так хорошо устроившись своей сочной задницей на этом проклятом высоком стуле без спинки, облокачиваясь о столешницу локтями и создавая идеальный, просто убийственный вид. Поясница прогибается, сладкие ягодицы натягивают ткань домашних шорт. Господи… Обнажённые ноги скрещены в изящных щиколотках и опираются на подножку стула. А простая тёмная футболка, будто нарочно, струится вдоль спины, лишь подчёркивая узость талии и привлекательную линию плеч. Блядь. Блядь… А не смотреть вообще возможно? Парень пару раз принимал звонки от друзей, тихо чертыхаясь и в который раз посылая проклятия в адрес своего угрюмого, невыносимо вредного профессора, как выяснилось, обожающего раздавать идиотские правки за несколько дней до дедлайна. Слушать этот тихий, недовольный голосок было до безумия приятно. Если бы не одно «но». Сукуне больше хотелось, чтобы этот голос пел совсем о другом. Например, чтоб засадили поглубже, или, может, ебали посильнее, срываясь в моменте на хрип и задыхаясь от рыданий. Сукуна трёт переносицу, сжимая зубы так, что челюсти ноют. Его член, твёрдый как камень, не падает уже почти полчаса. Разве это справедливо?.. И вообще нормально? Он и сам не понимает, почему терпит. Ведь никто не запрещает ему быстро передёрнуть. Можно ведь преспокойно в душ сходить или просто в другую комнату уйти, переждать. Да только разве это возможно? Он скорее ноги себе сломает, чем добровольно перестанет смотреть, лишившись подобной картины. Рот слюной исходит, как у какого-то дикого пса, ожидающего своей добычи слишком уж долго. Его разум за эти минуты проиграл столько откровенных сценариев возможных развитий происходящего, что, кажется, о них лучше не знать никому. Вообще никому. Но Сукуна ведь не железный в конце концов, верно? Он ведь долго терпел. Терпел смирно так и тихонько. Ну правда… Его кулаки вновь сжимаются до побеления костяшек, а ноги сами несут его к мальчишке, когда тот в очередной раз на стуле елозит, позволяя в деталях рассмотреть, как под тканью его сочные, упругие ягодицы перекатываются. Это ведь чистейшей воды пытка! Сукуне ещё медаль нужно вручить, что он так долго продержался. Мегуми, вновь увлечённый разговором, не замечает чужого приближения сзади, хотя спортсмен даже не пытается скрыть своих тяжёлых шагов. Под штанами вдоль бедра лежит крупная, напряжённая длина, которая неприятно трётся о ткань при каждом движении, но сейчас это не имеет никакого значения. Он возвышается над парнем, заглядывая через его тёмную, растрёпанную макушку на стол. Стакан наполовину пуст. Раскрытый широкий блокнот испещрён множеством пометок. Но также среди аккуратно выведенных строчек отчётливо выделяются быстрые, живые наброски, в которых легко угадываются крупная грудь и отличная задница Сукуны. Губы тут же сами по себе в самодовольной ухмылке разъезжаются, а нахмуренные до этого брови вверх ползут. Боже, да даже, блять, сейчас, во время разговора, изящные длинные пальцы продолжают вырисовывать наверху страницы хорошо знакомую челюсть и раскрытый в хищном оскале рот с наполовину высунутым, влажным языком. Ох, так вот о чём думает этот маленький несносный художник. — Боже, детка, — беззвучно произносит он одними губами и тут же прикусывает их. Его руки опускаются на узкую талию, буквально впиваясь в неё, а зубы смыкаются на открытой шее, заставляя славный голосок оборваться на полуслове. Мегуми тут же бормочет извинение в динамик и отключает микрофон. — Сукуна, какого чёрта? — он оборачивается, невольно утыкаясь носом в розоватую макушку, и на удивление, звучит он не сильно-то недовольным. В ответ лишь низкое мычание. Широкий, грубый язык проводит влажную дорожку около уха, в то время как горячие ладони скользят по подтянутому телу, безжалостно задирая края тонкой футболки. — Не отвлекайся, крошка, — всё же произносит сдавленно, отстраняясь от шеи, чтобы мягко, почти нежно, поймать раскрытые губы и добавляет почти невинно: — Я не буду тебе мешать. — Да, я это прекрасно вижу, — парирует Мегуми прямо в его рот, тут же отзывчиво проводя кончиком языка по чужому и невольно прикрывая глаза, будто от слабого головокружения. — Не отвлекайся, — повторяет Сукуна, и в его шёпоте теперь явственно слышится стальная нотка настойчивости. Его руки уже под футболкой, длинные пальцы впиваются в упругие бока прямо под рёбрами. — И не надейся, — Мегуми слабо стонет, его дыхание сбивается. — Я не собираюсь трахаться с тобой, пока разговариваю по телефону. — Кто сказал, что я буду тебя трахать? — удивляется притворно и целует уголок его рта, а следом чувствительную кожу под скулой. — Твой член, который трётся о мою задницу прямо, блять, сейчас, — выдыхает парень, непроизвольно отзываясь на это давление движением навстречу. Сукуна не в силах сдержать низкую, самодовольную усмешку, которая вибрирует у него в груди. — Мать твою, Мегуми. Я больше не могу терпеть, — признаётся он и снова захватывает мягкие губы, жадно пробираясь языком вглубь и собирая сладкую, отдающую клубникой и мятой, слюну. — Держи, — Мегуми коротко целует в ответ, — свой член, — лижет влажным языком, — в своих, — стонет, когда зубы мужчины легонько смыкаются на его нижней губе, — штанах, чтоб тебя… — Прости, малыш, — Сукуна с почти болезненным усилием отрывается от манящего рта и снова переходит на шею, выцеловывая её заднюю сторону, вызывая чужую яркую дрожь вдоль спины, а следом и в бёдрах. — Мне нужно спустить в кратчайшие сроки, иначе у меня и впрямь яйца взорвутся… — Да, боже, Сукуна… — стонет почти недовольно… Почти. Спортсмен с трудом отрывается от мальчишки, оставляя напоследок вокруг верхних, торчащих позвонков отчётливую отметину от зубов, и буквально падает на колени. У Мегуми глаза округляются, когда он чувствует, как крупные ладони резко дёргают его чуть назад на стуле и тут же стремительно за резинку шорт и белья тянут, обнажая круглые ягодицы, насколько позволяет теперешняя поза. Хотя этого, впрочем, конечно же, достаточно. Сомкнутое, розовое колечко, уже подрагивающее от предвкушения, успешно оголяется. Всё происходит слишком быстро. Сукуна будто с цепи срывается, одержимый, а тело Мегуми охотно отзывается на эту его абсолютную дикость, и член под бельём заинтересованно дёргается. Он морщится от шквала ощущений, когда настойчивые пальцы оттягивают его ягодицы в стороны, а к пульсирующей, беззащитной дырочке сразу же прижимается горячий мокрый язык. — Ох, ч-чёрт!.. Он валится грудью на прохладную столешницу. Голова падает на вытянутую руку, глаза закрываются сами собой, а с губ срывается громкий, надтреснутый стон, который он даже не пытается сдержать, понимая прекрасно, что спорить с мужчиной сейчас совершенно бесполезно. Парень сглатывает, заставляя себя заткнуться на секунду и с трудом подносит телефон ближе к лицу. Пальцы подрагивают, когда он вновь включает микрофон. — Я… перезвоню… — выдыхает он, стараясь звучать как можно более ровно, однако не уверен, что получается. Убедившись, что сбросил вызов, он спешно откладывает телефон в сторону. Ладно. Он может позволить себе это. Всего лишь небольшой перерыв… Его собственный член мгновенно реагирует на действия Сукуны сзади и наливается кровью, поднимаясь под тесным бельём и доставляя этим заметный дискомфорт, но все ощущения стремительно концентрируются на заласканной заднице, поэтому плевать. Они трахались всего пару дней назад, но даже такого короткого перерыва хватает, чтобы в одно мгновение превратить его в податливую, отзывчивую сучку, что уже готова потечь под умелым ртом. Мегуми прогибается чуть сильнее, утыкаясь лицом в согнутый локоть, и перестаёт сдерживаться, с удовольствием подставляясь настойчивым касаниям. Сукуна тоже стонет, ни на секунду от нежной дырки не отрываясь, и тем самым пускает по спине мальчишки нехилую волну мурашек. Он зарывается лицом в любимую задницу и думает, что вот сейчас можно было бы кончить уже, от одного лишь вкуса, запаха и безропотной податливости. Но он отчего-то сдерживается, лишь судорожно толкаясь бёдрами в пустоту, впиваясь ртом в сморщенную дырочку, словно пытаясь вобрать её в себя. Дышит громко, прерывисто. Языком лижет старательно, давит и целует жадно, следом губами втягивая и создавая небольшой вакуум. Как же вкусно. Как же потрясно, блять! Слюна у него по подбородку течёт, щёки тоже пачкаются быстро. Он будто спешит куда-то, стараясь, однако, делать всё как можно более аккуратно. Но разве это возможно? Удержать себя нереально, и лёгкая грубость всё равно проскальзывает. Он прикусывает сочную плоть то тут, то там, то специально, то совершенно нечаянно зубами цепляя. Движется с какой-то лихорадочной нежностью, заставляя превосходное тело вздрагивать. Наконец отстраняется, сплёвывает густо и тут же большими пальцами размазывает влагу по самому центру, надавливая и растягивая края. Гладит настойчиво, пока ртом на ягодицах яркие следы оставляет. Вся промежность благодаря его стараниям становится мокрой и сексуально склизкой, из-за чего пальцы один за другим без проблем внутри исчезают, не встречая никакого сопротивления. — Боже, какая же она голодная, детка… — Сукуна чуть отстраняется, его голос низкий, хриплый от напряжения, почти благоговейный. Он наблюдает, как его большие пальцы мерно движутся наружу и обратно вглубь, растягивая влажное, пылающее жаром отверстие. Милая, покорная задница поддаётся с такой готовностью и удовольствием, раскрываясь прямо у него на глазах, будто сама жаждет быть увиденной, обнажая сжатые, тёмно-розовые внутренние складки. Набежавшая во рту слюна тут же оказывается на них. Сукуна спешит затолкнуть пальцами самые крупные подтёки поглубже и, уже собирая на языке новую порцию влаги, стремится в этот раз сделать всё своим ртом, плотно прижимаясь губами. Тянет пальцы чуть шире, аккуратно поглаживая нежные, бархатистые стенки, пока его настойчивый язык проскальзывает между ними, пробуя на вкус самую суть мальчишки, вновь не сдерживая низкий продолжительный стон. — Чёрт, чёрт… Сукуна-ах!.. с ума сойти… Мегуми дёргается в его крепкой хватке, кусает губы до боли и колени судорожно сжимает. Он слегка ёрзает на гладкой поверхности стула, рефлекторно пытаясь насадиться получше и принять больше, пока его собственный член буквально истекает. Прозрачная смазка стремительно пропитывает тонкое бельё, уже проступая пятном на шортах. Ему, блять, так невыносимо хорошо. Этот чудесный рот, тот самый, дьявольские контуры которого он недавно выводил на бумаге, несдержанно фантазируя, сейчас буквально испытывает его на прочность, добираясь до сокровенной глубины. Поистине умелый язык, его упругость и безошибочные движения доводят до безумия, то и дело пуская по телу дикую, неконтролируемую дрожь. Мегуми брови сводит, глаза жмурит, он плывёт в ослепительной темноте, окутанный небывалым наслаждением, которое может доставить ему лишь один единственный человек. Именно тот, который сейчас на коленях позади него, который так сладко и жадно вгрызается в его плоть, что заставляет тьму под веками яркими фейерверками взрываться! Боже, боже… — Сукуна… Сукуна, блять… Не тяни, чёрт возьми… — бормочет, захлёбываясь, и неистово хочет за чужую макушку схватиться, вдавить между своих ягодиц и заставить задохнуться там, пока сам будет елозить на красивом лице, в очередной раз получая свой яркий, крышесносный оргазм. — Быстрее, быстрее, быстрее… Сукуна, блять, почти скулит, когда отрывает своё мокрое от слюны лицо от соблазнительной промежности. Вязкие нити, соединявшие его губы с пульсирующей глубиной, медленно рвутся, когда он отодвигается достаточно далеко. Его бёдра всё ещё судорожно трахают воздух, пока он убирает большие пальцы, позволяя растянутому отверстию чуть прикрыться, прежде чем, собрав густую слюну с ягодиц, давит уже указательным и средним. Проникает без проблем, толкаясь теперь гораздо глубже, лаская чувствительные внутренности там, куда не мог дотянуться язык. Стонет в унисон с Мегуми, когда точными, выверенными движениями принимается массировать тот самый плотный, отзывчивый бугорок внутри, расположение которого запомнил давным-давно, наверняка зная под каким углом и с какой силой нужно давить, чтобы свести с ума. Быстро добавляет третий палец, мерно потрахивая растянутое, текущее слюной отверстие. Его красные глаза горят лихорадочным огнём, а член внизу, твёрдый и болезненно пульсирующий, готов обкончать бельё в любой момент, пусть только Мегуми ещё разок его по имени позовёт. Но сдаться именно сейчас было бы непростительным упущением. Поэтому он, с трудом переводя дух, поднимается на ноги, спешно свой стояк наружу вынимая. Резко, с влажным шлепком, костяшками ударяется по обнажённой, растянутой промежности, когда вводит пальцы до самого упора. Тут же начинает беспощадно вверх-вниз ненасытную дырку надрачивать, доводя мальчишку до слёз и подводя чужое удовольствие к самому краю. У Мегуми голос срывается на хрип, нос предательски хлюпает, пока глаза под влажными веками закатываются от сладостной беспомощности. Господи, блять, какого хрена… Он почти кончает, когда его дырка неожиданно оказывается болезненно пустой. Да чтоб тебя! Яростный протест клокочет в груди. Хочется послать Сукуну, пнуть его и заставить вернуть всё как было, но он не успевает. В следующую же секунду чувствует между ягодиц толстую, обжигающе горячую и скользкую длину, которая настойчиво, почти нахально трётся о набухшие, чувствительные края входа. — Да, да, да… — шепчет он потерянно, почти молитвенно, расторопно поднимаясь со столешницы на дрожащих руках, прогибая спину в идеальную дугу и откидывая затылок на чужое плечо. Сукуна перехватывает его под грудью и к себе довольно прижимает, пока другой ладонью собственный член направляет, лишь слегка колени для удобства сгибая. — Я вхожу… Сейчас… — он давит и позволяет толстой головке наконец-то окунуться в манящую, обволакивающую тесноту. Брови заламываются от наслаждения. — Господи, чтоб меня… — он зарывается носом в тёмные, сладко пахнущие волосы и, погружаясь всё глубже, с каждым сантиметром растягивая горячую плоть, сквозь стиснутые зубы произносит: — То, что нужно, детка… Вот так, блять, выстави свою задницу получше, и я выебу её, как ты захочешь, милый… — Быстрее… Входи быстрее… Мегуми плывёт. Мир сужается до точки. Как же мало ему нужно, чтобы сойти с ума и забыть обо всём на свете. Лишь чужая широкая, надёжная грудь, в которую можно уткнуться, сильные руки и до безобразия толстый член, который точно знает, как следует простату трахать. Вот сейчас, сейчас… Поза такая странная, неудобная, не то чтобы они уже не занимались подобным, но всё равно каждый грёбаный раз как новый. Угол такой хороший, и член входит так чудесно, в очередной раз поражая своей длиной, которая, кажется, и не думает кончаться. Задница раскрывается по максимуму, давление такое яркое, настойчивое, грубое. Оно заполняет всё, поглощает целиком. Как Сукуна может быть таким идеальным, чёрт возьми?.. Боже, время вообще идёт или остановилось совсем? Он не может терпеть ни секунды больше. Он хочет всё и сразу. — Умоляю, Сукуна, блять… Умоляю, умоляю, просто трахни меня. Трахни так сильно, как только можешь… — Какой же грязный ротик, — отвечает мужчина, и в его голосе звучит откровенное самодовольство, смешанное с диким восторгом. Он отпускает свой член и в один мощный, безжалостный толчок вторгается до самого основания, оглушая пространство самым развратным и звонким звуком, какой только возможно представить сейчас. Оба стонут абсолютно несдержанно и дико. Невероятные ощущения обоим кислород перекрывают, в висках кровь стучит. Да они же просто созданы друг для друга, разве нет?.. Связь с реальностью рвётся, когда крупная головка упирается куда-то глубоко в живот, а горячий чувствительный пах трётся о искусанные, покрасневшие ягодицы. Сукуна, не замедляя ритма, кладёт пару пальцев на мокрый язык, показавшийся в приоткрытом, беззвучно стонущем рту. Он даёт Мегуми возможность ощутить солоноватый, мускусный вкус своего члена, который парень сперва отсосать вообще-то обещал. Но Сукуна сам решил пар выпустить, так что упрекнуть мальчишку не получится. Да и неважно, всё равно натянет этот умелый ротик позже, когда оба отдышатся. Сейчас же не до того. Он давит пальцами на упругий, отзывчивый язык, гладит его, играется, вырывая сладкие всхлипы, прекрасно зная, как сильно парень помешан на оральной стимуляции, и пусть тот предпочёл бы в своей глотке что-то более крупное, сейчас ему достаточно даже такого небольшого давления. Он ласкает соблазнительные, опухшие от поцелуев губы, проводит по ровным зубам, почти призывая сжать их и укусить свои настойчивые пальцы. Бёдра в это время чуть назад отводит, с почти физическим сожалением покидая тёплую, не желающую отпускать его дырочку, хотя то, как невероятно тугое, дрожащее колечко проскальзывает по его длине, сполна возмещает эту короткую утрату. Он знает, что восполнит её в кратчайшие сроки. И будет восполнять снова и снова, столько, сколько потребует его неумолимый стояк, пока, блять, не зальёт белым весь этот прекрасный живот. Кровь стучит в ушах, бешено переливаясь по крайне возбуждённому телу, пульсируя в артериях и сгущаясь тяжёлым жаром внизу живота. Движения быстро набирают темп, превращаясь в неистовый ритм. Густой, липкой слюны, которую Сукуна так старательно заталкивал внутрь принимающей дырки, хватает с избытком, чтобы мир сузился до одного лишь восхитительного трения, не давая даже подумать о каком бы то ни было дискомфорте. Звонкие, влажные шлепки кожи о кожу заполняют просторное помещение, вытесняя все остальные звуки. Лишь сдавленные, хриплые выдохи Сукуны и тихие, надрывные всхлипы Мегуми, который то и дело давится длинными пальцами, что не прекращают раздражать самый корень языка, нежа кончиками судорожно сжимающуюся от каждого неосторожного движения глотку. Но разве возможна сейчас какая-либо аккуратность? Нет, им двоим явно не до того. Они с головой погрузились в этот водоворот, сплошь состоящий из яростных толчков, выбивающих из лёгких остатки воздуха, туманящих сознание белой пеленой и заставляющих с животным остервенением гнаться за разрядкой. Каждый хочет урвать кусок наслаждения побольше и тут же угостить другого, разделив невыносимо сладкое лакомство поровну. Боже, Мегуми совершенно не был готов к такому. Он в наивной надежде думал, что Сукуна, измученный долгим воздержанием, просто спустит в него, едва внутри окажется. Но чёрт, как же он был наивен. Снова. Мужчина держится и трахает его с выверенной, безжалостной выдержкой, терпит и вынуждает терять рассудок. Парень уже весь мокрый внизу, его собственный член болезненно перетянут бельём и шортами, ему совсем немного нужно, чтобы излиться. Лицо пылает, по щекам непроизвольные слёзы текут, а задница сама по себе пытается подмахивать, подхватывать чужой безумный темп, который каждый раз так безошибочно бьёт по сокровенным точкам, стимулируя простату. Как же невыносимо хорошо, господи! Он едва шевелит онемевшим языком, но ему этого достаточно. Чужие пальцы во рту, кажется, приносят наслаждения ничуть не меньше, чем чужой член в заднице. С губ то и дело слюна подтекает из-за напора в горле и невозможности сглотнуть. Мокрые ресницы подрагивают. Тупые картины, тупые профессора и их такие же нелепые, никому не нужные правки и указания… Он не должен думать об этом, когда остаётся наедине с Сукуной. Так какого дьявола всем вдруг резко от него что-то понадобилось именно сейчас, когда они наконец-то дорвались друг до друга? Невольный, истеричный смешок срывается с его губ, тут же теряясь в ворохе всхлипов и оглушительных шлепков. Сука… К чёрту всё. Он не слезет с этого члена до самого утра, и никто, блять, больше не сможет его отвлечь. Нахуй. — Тебе явно хорошо, маленькая сучка, — шепчет Сукуна прямо в покрасневшее ухо, и его хриплый голос пропитан триумфом. — Так нравится на моём члене сидеть, да? Только вот… твой сладкий ротик без дела совсем скучает… Мегуми мычит сдавленно и пытается непослушным языком широкие костяшки пальцев поласкать, вобрать до основания и дотянуться до внутренней стороны чужой ладони, принять ещё чуть больше. С неким усилием подавляет в голове навязчивые мысли о безумном желании свой рот заткнуть и крупный член прямо, блять, сейчас заглотить. Игнорирует поток ошалелого сознания, которое в очередной раз подкидывает грязную фантазию и не шуточное сожаление о том, что у него второго такого Сукуны нет. Иногда ему бы до ужаса хотелось отдаться во власть двух жаждущих и одержимых мужчин, которые с радостью разорвали бы его на части и с удовольствием поимели со всех сторон, заставив напрячь все свои дырки и постараться как подобает, потонув в абсолютном, бездонном разврате. Да. Иногда. До момента, как реальный Сукуна из него все соки до капли выжимает, прекрасно справляясь с неуёмным либидо своего парня и в одиночку. Мужчина впивается зубами в светлую шею, оставляя новый, багровый след, и вынимает пальцы из безвольного рта, чтобы развернуть к себе потерянное в удовольствии лицо. Тут же набрасывается на пухлые, приоткрытые губы, слизывая влажные, солёные подтёки слёз и слюны, захватывая и втягивая сразу же оживший юркий язычок в свой рот. Чувствует, как чужие пальцы впиваются в его затылок, почти царапая кожу, с силой дёргая за волосы. Мальчишка отвечает на поцелуй с такой же жадной, отчаянной отдачей, выгибаясь в его руках и тая от того, как настырно, почти грубо его губы вылизывают. Сукуна стонет прямо в пылкий рот и водит свободной рукой по выгнутому телу под футболкой. Трёт напряжённые соски, сминает грудь, дразнит чувствительную кожу под рёбрами, то и дело раскрытой ладонью по животу проводит, изредка чувствуя под пальцами некое движение, спутать которое невозможно ни с чем. Дыхание снова срывается на низкое, почти утробное мычание, а бёдра двигаются с неистовой силой, но при этом с нужного ритма не сбиваются. — Боже, я чувствую это, детка… Чувствую, блять… Я свой член… прямо отсюда чувствую… — он давит ладонью на полный живот сильнее и чужой подбородок сжимает почти до боли. — Выгнись… Выгнись чуть получше, давай же. Да, Мегуми тоже прекрасно всё чувствует. Только не снаружи, а прямо, чёрт возьми, собственными внутренностями. Толстая, раскалённая длина раскрывает его именно так, как нужно, и его дырочка становится совсем податливой под этим сумасшедшим напором, выворачиваясь вслед за крепким членом и с неописуемой радостью принимая его обратно. Его простата затрахана абсолютно, а глубина разработана на долгие часы вперёд. Парень понимает, что даже если захочет, дырку он в ближайшее время своими силами точно закрыть не сможет. Но так даже лучше. Ведь впереди ещё весь вечер, а он точно знает, что для них двоих происходящее — лишь спешная разрядка, тогда как главное действо они приберегут для спальни. — Ты разве не можешь… ебать меня сильнее? Я хочу кончить… — он произносит это прерывисто, как будто обвинительно, прямо в чужой, жадно пожирающий его рот, и послушно выгибается в пояснице чуть лучше, почти помешавшись на толщине, что безостановочно трахает его в самое нутро. — Заткни… свой рот, — Сукуна рычит почти восхищённо, тихо усмехаясь дерзкой провокации. — Наглый сучонок… Я заставлю тебя штаны обмочить, поэтому… прикуси свой чёртов язык. — Да ты только и мож… Сукуна не даёт мальчишке договорить, снова проталкивая в обжигающий рот пальцы, добавляя на этот раз ещё и третий, проскальзывая по влажному языку в самую глубину, заставляя подавиться собственными словами. Выпрямляется, двигая ладонью к резинке шорт, плотно сидящих на чужих бёдрах, и сжимает её крепко, утягивая ткань на себя, помогая круглой заднице подмахивать в нужном ему ритме. Он принимается буквально натягивать податливую дырку на свой член, трахая всей длиной, до самого основания, чувствуя, как оргазм подступает неумолимой, сокрушительной волной. Мегуми полностью теряется в ощущениях. Он будто и вовсе сейчас не здесь. Под закрытыми веками сплошная, бархатная темнота, разъедающая сознание, мельтешащая яркими, ослепительными вспышками дикого экстаза. Слёзы вновь текут по щекам. Он хочет задохнуться и кончить прямо, блять, сейчас… — Давай же, намочи свои милые шорты и сожми мой член своей рабочей дыркой, блять… — каждое слово сквозь стиснутые зубы произносит, пока его тяжёлые, переполненные яйца ударяются о мокрые, чувствительные ягодицы, находясь в полном исступлении. Он и так сдерживался слишком, слишком долго, учитывая, что эта скользкая, идеальная задница — единственное место, где он мечтал оказаться с момента их сегодняшней встречи. Его разум сворачивается, как чёртов коврик, на котором так приятно потоптались чужие, блядь, очаровательные ножки, изводя его и призывая своим языком их поласкать. Господи, как же до безумия много всего Сукуна хочет сотворить с этим мальчишкой! Он срывается на яростные, но более медленные движения, которые с грубой силой вбивают член в растраханный, плачущий влагой вход, стимулируя одновременно и само дрожащее колечко, раздвигая края и дразня неумолимым напором, и ту самую, перевозбуждённую простату, толчки в которую уже, кажется, боль приносят. — Да… Да, блять… — шипит мужчина, одними пальцами язык прижимая, а другими стискивая чужие шорты, да так, что треск ткани слышится. — Нетерпеливая сучка… Кончай сейчас же. Грубый, властный голос оглушает. Зелёные глаза в очередной раз закатываются, а тупой член послушно проливается прямо на одежду. Оргазм накатывает лишь от болезненного трения о ткань и безумного давления сзади. Ну и, конечно, от этого впечатляюще грубого указания… Естественно. Судорожная дрожь охватывает всё тело, а внутренности поджимаются от испытываемого удовольствия, волнами сжимаясь вокруг чужого члена, стремясь поглотить его без остатка, стимулируя всю длину откровенной, непрерывной пульсацией. Сукуна стонет, зарываясь лицом в выгнутую шею парня, впиваясь зубами и губами в место, где кожа переходит в плечо. Его бёдра дёргаются в последних, бессознательных судорогах, пока он окрашивает тугую глубину белым, наполняя чужой живот собой до краёв, до самого, мать его, предела. В этот миг он испытывает наичистейший, ослепительный кайф, блядский пик тупой, всепоглощающей эйфории, недостижимой даже в разгаре самого захватывающего поединка. Никогда. Ни за что. Только так. Только с Мегуми. Внутри Мегуми… Они замирают на неопределённое время, слившись друг с другом, пока их сознание медленно растекается и оседает на прохладной столешнице, на которую валится окончательно обмякший Мегуми, придавленный к тому же сверху крупным телом спортсмена, который уже обнимает его поперёк груди двумя сильными и соблазнительно большими руками, будто в бреду начиная ласково, почти нежно выцеловывать открытую, и так уже испещрённую следами шею сзади. Парень даже не замечает, как его собственная слюна стекает на до сих пор раскрытые страницы блокнота, заполненные многочисленными заметками и набросками и уже успевшие пропитаться подсыхающими слезами. Боже, у него от этого разворота потом член как по команде вставать будет, ведь он ни за что не станет ничего из этого беспорядка исправлять. Дыхание понемногу успокаивается. И стоит обмякшему члену выскользнуть из его расслабленной задницы, как следом на пол медленно вытекает вязкая, тёплая субстанция грязно-белой спермы. Мегуми почти физически чувствует, как по его залитым и обмазанным чужой кончой внутренностям эти тягучие капли стекают прямо к открытому выходу. Боже, это так горячо… Сердце пропускает удар, и он не знает, чего хочет сильнее — оказаться на руках у Сукуны или получить от него глубокий, долгий поцелуй. Ни о какой учёбе его опустошённая голова думать, похоже, уже не собирается. А мужчина, словно читая мысли, разворачивает мальчишку вместе со стулом и тут же подхватывает под липкой задницей, прижимая к себе на весу и впиваясь жадным поцелуем в раскрытые, покрасневшие и до безумия сладкие губы, не отказывая себе и сразу же проникая внутрь языком. Мегуми стонет тихо, путаясь пальцами в розовых, влажных от пота прядях, с наслаждением оттягивая их и отвечая на поцелуй. — Тебя нужно привести в порядок, малыш, — произносит Сукуна прямо в чарующие губы. — Лучше приведи в порядок свой член, — выдыхает Мегуми в ответ, вылизывая любимый рот, — потому что я собираюсь его отсосать. Сукуна мешкается лишь секунду, в следующее мгновение уже загораясь. Он снова накидывается на мальчишку и, кажется, сожрать его хочет, иначе этот жар и голод в каждом его последующем прикосновении никак объяснить не получается. Да. Не страшно. Мегуми вполне может игнорировать назойливые сообщения и звонки ещё пару часов. Ну, или до самого утра.