Dolor. Анатомия отчаяния

When you came in the air went out.

And every shadow filled up with doubt.

I don't know who you think you are,

But before the night is through,

I wanna do bad things with you.

I'm the kind to sit up in his room.

Heart sick an' eyes filled up with blue.

I don't know what you've done to me,

But I know this much is true:

I wanna do bad things with you.

Jace Everett - Bad Things

Заклинания взрезали воздух, словно вспышки ярких, смертоносных молний. Они били в стены, в потолок, в камни, в людей. Они забирали жизни её товарищей так легко, будто в этой реальности жизнь кого-то бы то ни было вообще ничего не значила. Гермиона осознавала это сквозь какую-то плотную пелену усталости и изнеможения, которую даже добрая двойная порция бодрящего зелья не смогла компенсировать. Да, она устала. Устала знать, что любой миг может стать последним. Что каждый новый день может отнять у неё то, чем она так дорожила. Гарри. Джорджа и Фреда. Билла. Мистера и миссис Уизли. Джинни. Невилла. Да всех, Мерлин! И больше всего она боялась, что смерть отнимет у неё Рона. Она не понимала, почему всё пошло совсем не так, как нужно. Почему война затянулась и длилась вот уже несколько долгих лет. Почему она встретила своё восемнадцатилетие в старой заброшенной хижине посреди леса, где они прятались от Пожирателей, а с Роном они поженились и вовсе в полевом госпитале, где все они собирали по частичкам себя и то, что осталось от Ордена. Ей хотелось спокойной, мирной жизни, счастья. Нормальных праздников с весельем и друзьями. Семейных посиделок по утрам в уютном домике и вечерних объятий в постели с мужем. Война отняла у них эти возможности. И все они с пугающей ясностью осознавали, что лучшие годы их молодости проходят в этих изматывающих столкновениях и боях со злом. Они не могли отступить. Не имели права. Ибо кто, если не они? Вот только тех, кто стоял с ними плечом к плечу становилось всё меньше и меньше с каждым мгновением... Длинная ядовито-зеленая плеть проклятия ударила о камень рядом с её головой, и Гермиона усилием воли вернула себе сосредоточенность. Отточенные до автоматизма действия, уже навсегда сросшиеся с её сущностью, — щит, отбивающее, пару атакующих, непростительное. Грохот, похожий на раскаты грома, от попадающих в цель заклятий затих, только эхо продолжало гулять по пустым комнатам. Можно выдохнуть. Двое Пожирателей застыли навечно сломанными марионетками на полу, посреди вздыбленного паркета и обломков камня, присыпанного кирпичной крошкой. Старый особняк, в котором они наткнулись на засаду, был почти разрушен их магией. В стенах зияли огромные дыры от взрывных заклинаний. Потолки местами просели и обвалились. В воздухе висели клубы пыли и дыма, и Гермиона дышала с большим трудом, а ещё почти ничего не видела — пока длилось сражение, на поле боя опустилась ночь. Они хотели попробовать аппарировать, но их разделили, и она потеряла из видимости сначала Гарри с Джинни, а потом и Рона. И Гермиона не могла заставить себя бежать в безопасное место, пока бы не убедилась, что убраться отсюда удалось и им тоже. Она пробралась сквозь огромную гору раскуреженной мебели, стараясь особо не шуметь и не привлекать к себе лишнего внимания. Проскользнула сквозь пролом в стене в тёмную, разрушенную комнату, в которой царил хаос. Похоже, раньше это была столовая — по крайней мере, остатки большого обеденного стола, ещё стоявшие посреди помещения, хоть и перекосившегося, со столешницей, одним углом упиравшейся в пол, наталкивали на эти мысли. Гермиона огляделась, держа палочку наготове, но вроде бы рядом никого не было. Она немного успокоилась. Перевела дух. Вытерла лицо от пота и гари рукавом потрёпанной в бою кофты на молнии, бывшей совершенно теперь неразличимого цвета из-за пятен грязи и пыли на ткани. Джинсы тоже были не в лучшем состоянии, как и кроссовки. Но ей точно сейчас было не до переживаний о внешнем виде. Щеку защипало, она опустила взгляд на рукав, которым утиралась — кровь. Наверное, поцарапалась обо что-то острое, когда продиралась через завалы. Вокруг висела могильная, жуткая тишина, и Гермиона не понимала, это из-за того, что все уже мертвы или апаррировали. Или это просто кто-то наложил заклятие Полога, чтобы скрадывать передвижения. Нужно было двигаться. Нельзя было стоять на одном месте. Необходимо было обойти комнаты, желательно, не наткнувшись при этом на врагов, и убедиться, что её родные в безопасности. А потом можно будет вернуться домой. Гермиона вздрогнула, когда сзади неё вдруг громко заскрипел паркет — будто кто-то грузный неосторожно поставил ногу не в то место. Молниеносно обернулась. Было очень темно, но через обвалившуюся крышу отсвечивали бледные звёзды, и она различала силуэты поваленной на пол мебели и груды мусора на полу. От пролома в стене к ней метнулась коренастая тень. От неожиданности она почти завизжала, сдержалась только усилием воли, и вскинула палочку, готовясь атаковать противника. Серебристый диск луны выглянул из-за туч и заискрился отблесками на рыжих вихрастых кудрях. Гермиона всхлипнула и бросилась к неразличимому ещё мужскому силуэту навстречу, крепко прижимаясь к твёрдой широкой груди. — Рон... — простонала неразборчиво ему в футболку. Голос был приглушённым, из-за волнения, и из-за того, что муж тут же обхватил её руками, заставляя вжаться лицом где-то в районе его шеи ещё сильнее. — Я тебя прибью когда-нибудь, ты, идиот... А если бы я успела проклятие бросить? — Нет, ты бы не стала, — Рон прошептал гулко. Каждое его слово отдавалось вибрациями в его груди и прорастало корнями в Гермиону, погружая её в долгожданное спокойствие. — Ты у меня умная ведьмочка. Самая умная. Самая любимая... Его ладони заскользили по её спине, всё настойчивее, всё откровеннее. Гермиона слышала его быстрое, сбивчивое сердцебиение. Уловила, как участилось его дыхание. Он всё ещё находился под воздействием адреналина от боя. Опасность включила в организме все примитивные инстинкты разом. Да и у неё тоже. Ей хотелось трогать его, целовать, убеждаться, что он живой, и что действительно рядом. Он пах дымом, кровью и порохом, и это заставляло её сердце сжиматься от ужаса — а что, если бы крови было больше? А что, если бы он не успел уклониться от заклинания? А что, если бы он не стоял сейчас рядом с ней вот так, а лежал где-то посреди холла холодный и мёртвый? Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает ком паники, а в висках нарастает ломота от одной только мысли о том, что однажды она не сможет прикоснуться к нему так, как сейчас. Её пальцы изогнулись в напряжении, сжались на футболке на его спине, скомкали ткань, она почти уронила палочку, но ей было наплевать на всё лишнее, только прижалась к нему ещё сильнее, отчаяннее. Словно хотела в него вплавиться, влиться каждой своей клеточкой и остаться в таком положении навсегда. Рон обхватил её лицо ладонями, приподнял, заставляя смотреть ему в глаза. Погладил большими пальцами щеки, нахмурился — в свете луны глаза Гермионы казались почти прозрачными от собирающихся в них слёз. — Ну ты чего, милая? — он сказал тихо, наклонил голову, потерся носом о её нос, рыжие пряди упали ей на лицо и защекотали кожу, и Гермиона смешно прищурилась. А Рон прикоснулся губами к её губам. Почти невесомо. Легкий поцелуй, быстрый. С горчинкой от ещё сохраняющейся опасности и со сладостью от того, что наконец она могла его поцеловать. Потом ещё один, и ещё. Десяток маленьких поцелуев, от которых у Гермионы перехватило дыхание. — Не плачь. Я же тут. Рядом. Я с тобой. Всё хорошо. — Я испугалась... — Гермиона вздохнула глубоко, пытаясь успокоиться. Руки дрожали на его спине. А пальцы Рона продолжали гладить её лицо. Скулы, щеки, подбородок, губы — всё, до чего он мог дотянуться. — Когда тебя отбросило в сторону, и я тебя не видела больше... Подумала, что всё... Что я... Что ты... — Чшшш... — Рон успокаивающе покачал головой. Большие, такие родные, шершавые от шрамов ладони застыли на её шее, и Гермиона чувствовала, как колотится под ними её собственный пульс. Бьётся, как загнанная птичка, о его кожу. Глаза мужа потемнели, затягиваясь дымкой голода. — Всё с нами в порядке. Мерлин, как я хочу тебя... Люблю... Блять, больше жизни люблю... Гермиона не успевала улавливать происходящее. Адреналин, опасность продолжали держать её в напряжении. Но он был рядом. Он был тут. С ней. И она плавилась под его прикосновениями. Поцелуи Рона стали жаднее, глубже. Он пожирал её губы, поглощал рот, клеймил собой. Она не могла вдохнуть, не получала передышки, он не давал ей этой возможности, целовал, как одержимый. Это было остро, жарко, непривычно. Обычно он не вёл себя так, старался быть нежным, бережным. Но они только что вышли из боя, и Гермиона понимала его горячность, возбуждение. Близость смерти всегда запускала инстинкты размножения. Люди часто занимались сексом перед лицом гибели. Поэтому она подумала, что Рон просто утратил контроль от страха потерять её. И списала это на последствия перенапряжения. Ей иногда и самой хотелось немного жёсткости. Попробовать что-то более грязное. Но она всё же постаралась сохранить ясность ума и не поддаться желаниям. А пальцы Рона уже расстегивали молнию на её кофте, и его губы спускались по шее Гермионы к ключицам, оставляя за собой засосы и влажные следы. — Рон... Подожди... — Гермиона задышала тяжело, тело онемело, по коже начали гулять искры возбуждения — привычные прикосновения мужа заводили её легко, с пол оборота, как и всегда. Но она попыталась перехватить его руки, не давая и дальше расстегивать кофточку, и воззвать к его разуму. — Нельзя тут... Здесь опасно. А вдруг Пожиратели ещё остались... А вдруг Гарри и Джинни... — Никого нет, я проверил особняк перед тем, как нашёл тебя, — перебил её Рон и втянул в рот её сосок через ткань майки. Между ног Гермионы всё мгновенно отозвалось пульсацией и увлажнением, и она еле слышно простонала, понимая, что её сопротивление долго не продержится. Муж слишком хорошо знал, как её правильно разгорячить. — Пожиратели разбежались. Поттеры аппарировали, а я пошёл искать тебя. Блять, детка, просто дай мне это... Так сильно хочу тебя. Гермиона сдалась и застонала громче, отклоняясь назад и позволяя ему делать с её грудью всё, что он захочет. Мысли о Пожирателях, опасности, да и вообще все связные мысли вылетели из её головы, оставляя только чистое вожделение. И она закрыла глаза, впитывая все спектры наслаждения, пока Рон сосал её грудь, причмокивая, а руками пытался стянуть с неё джинсы. Слишком напористый, слишком грубый... Слишком... Она не могла додумать. Колени подкашивались. Гермиона уцепилась ладонями за плечи Уизли, чтобы устоять на ногах. Палочка, всё ещё зажатая в правой, задела его шею, и Рон в то же мгновение вскинулся. Посмотрел на неё сверху вниз, усмехнулся на её растрепанный вид, припухлые губы и расфокусированный взгляд. Протянул руку, забрал у неё палочку и засунул себе в задний карман джинсов. — У меня побудет пока, а то еще проклянешь ненароком во время секса, — ухмыльнулся он криво. Гермиона и не подумала протестовать, слишком ему доверяла. Да и как иначе. Она знала, что он ради неё на смерть пойдёт, рядом с ним ей было ничего не страшно. — Чары тебе в ближайшие полчаса не понадобятся. Гермиона улыбнулась, смотря на него полуприкрытыми глазами. Расслабленная, размякшая, податливая в его руках. Погладила ладонями его шею, запустила пальцы в волосы, перебирая пряди, которые стали чуть темнее, или это ей показалось так из-за того, что на диск луны наплыло свинцово-чёрное облако. Руки Рона сомкнулись на её талии, притягивая ближе, и она сама подалась ему навстречу. К своему любимому мужу. А потом застыла. И сердце сбилось с ритма. И внутренности похолодели и покрылись изморозью. И её затошнило, будто кто-то с силой ударил её по голове. Рон высунул язык и нервным, быстрым движением облизал уголок рта. Или не Рон? Этого не могло быть ни в какой возможной реальности. — Блять, — вздохнул лже-Рон расстроенно, смотря, как глаза Гермионы наполняются ужасом, и она дёргается в его руках. — Я думал, ты до конца не поймёшь. Но ладно. Так даже веселее. Скучала по мне, милая? — Нет. Нет, нет, нет... Этого не может быть, — Гермиона замотала головой, ударила кулаками по его груди, попыталась вырваться. Он не дал, только скрутил сильнее, цокая языком неодобрительно. — Ты умер! Ты... Ты же... Дементор... Как... Ты не мог выжить. Не мог! — Ебушки святы! Обидно-то как! — картинно выкрикнул этот чужой, незнакомый ей Рон, и его лицо искривилось в гримасе, начиная всё больше походить на обличье того, кого Гермиона никогда в жизни предпочла бы больше не видеть. — Ты такого низкого обо мне мнения, крошка? У меня 12 СОВ, как у вашего хваленого Перси! Думаешь, у меня не хватило бы мозгов справиться с дементором? Я тебя умоляю, милая. Барти уцепил пальцами её подбородок, фиксируя на месте и прищурился. Гермиона забилась в его хватке. Она сама вручила себя в руки худшего из Пожирателей. В руки садиста, психопата. И палочка! Она сама отдала ему палочку. И теперь не представляла, как ей сражаться с ним без неё. Её начала охватывать паника. Крауч увидел это зарождающееся понимание в её глазах и растянул губы в широкой улыбке безумца, наслаждающегося своими извращенными играми. — Что тебе нужно?! Зачем всё это?! — закричала Гермиона. Попыталась собраться, найти хоть какой-то выход. Если нет палочки, можно попытаться его ударить. Как простой человек. Как это делают женщины в обычном мире. Она выдохнула и попробовала двинуть коленом его между ног, но Крауч играючи перехватил её ногу и заржал, запрокинув вверх голову. А её внезапно прошиб холодный пот ужаса. Она вдруг осознала — для оборотного зелья нужна была частичка того, в кого обращаешься. — Где Рон?! Что ты с ним сделал?! — О, теперь требуешь ответов, милая? Какая властная маленькая красотка, — Барти хмыкнул, перехватил её одной рукой поудобнее, а другой достал свою собственную палочку и взмахнул ею в воздухе. — Инкарцеро! Гермиона взвыла от отчаяния. Заклинание Крауча призвало веревки, которые тут же оплели её тело, надежно связывая. Теперь ей точно было не вырваться. Она стояла, скованная магией, обездвиженная и в его полной власти. Барти отступил на шаг назад, осматривая свою добычу с видом безумного учёного, приготовившегося препарировать лягушку. Он постучал палочкой по губам, обошёл её по кругу, заулыбался радостно. — Знаешь, детка, а ты и правда красивая. Хоть и грязнокровка. Повезло идиоту Уизли. С ним всё в порядке, кстати. Не нужно так горько заливаться слезами и портить это милое личико. Я просто вырубил его заклинанием и выдернул несколько волосков. Он нужен мне живым, он главный участник предстоящего веселья. А хочешь знать, в чём веселье, милая? — Крауч снова остановился напротив неё, глаза его светились особым безумным блеском, присущим всем психопатам, лицо кривилось в жутких гримасах, и он, уже не скрываясь, облизывал губы кончиком языка. Гермиону затошнило от омерзения. От этого его «змеиного языка», от которого её выворачивало. Личина Рона постепенно сползала с него, появились тёмные волосы, резкие черты, характерные для Краучей. Её затрясло от отвращения, беспомощности и унижения. Стоять вот так перед ним, без возможности защититься — это было худшее, что она только могла себе вообразить. Она не могла дышать. Дыхание сбивалось из-за рыданий, которые независимо от неё прорывались откуда-то из глубины груди сдавленными глухими звуками. Её колотило, как в припадке. Но мимо воли где-то внутри затопило облегчением, когда она услышала, что Рон жив, хоть у нее и не было особо поводов верить этому чудовищу, что расхаживало сейчас перед ней с видом хозяина положения. Гермиона жалобно всхлипнула, слишком жалко даже для неё самой, и Барти снова заржал, наклонился и слизал с её щеки ручейки слёз вперемешку с кровью из царапины. И это было настолько мерзко, что её почти вырвало от ощущения его склизкого холодного языка на ней. — Ты такая умная, Грейнджер. Была лучшей на курсе. Но такая глупая, когда дело касается любви. Тебя так легко было поймать на эти «настоящие чувства»! «Рон, милый Рон!», — он закривлялся театрально, изображая влюбленного, приложил ладонь к груди, показушно откидывая назад голову, и Гермиону затрясло от ненависти, смешанной со страхом. Как он смел смеяться над тем, чего у него никогда не было? И самым ужасным было то, что она понимала — она ничего не могла противопоставить ему сейчас. — Я сразу придумал этот план. Я понял, что тебя легко будет на этом поймать. И я не ошибся, милая! Он остановился перед ней, купаясь в собственном превосходстве и упиваясь своим самомнением. Он смотрел на её связанное тело, как на законный трофей, который он получил благодаря собственному уму и находчивости и теперь сполна наслаждался этим ощущением победы. Барти всегда был фанатично предан Волдеморту. Уизли для него были не более, чем «предателями крови», худшим сортом магов, которые позорили чистую кровь своим общением с маглами. Он со злобой и ненавистью следил за тем, как они продолжали сопротивляться неизбежному. И вот тогда и придумал свой, гениальный по его собственному мнению, план. Идею «кукушонка». Заставить Рона Уизли, которого он презирал, растить сына Пожирателя Смерти. О, это была высшая форма издевательства. Это была шутка, понятная только Барти. Он был безумен. И ему нравился сам процесс обмана, приправленного властью. А увидеть момент, когда надежда в глазах Гермионы сменится ужасом от осознания этого — в этом и был его главный кайф. И Крауч шагнул к связанной его магическими путами беззащитной фигурке Грейнджер и начал медленно, не торопясь, стараясь не повредить веревки, освобождать её тело от лишней одежды. — Что ты... Нет!!! Не надо!!! — Гермиона отмерла от оцепенения. Пальцы Крауча ловко расстегнули её кофту, задрали майку, оголяя маленькую, аккуратную грудь. Он присвистнул восхищенно и сжал её ладонями. А она задергалась, завыла от боли — веревки слишком сильно впивались в кожу — и заорала на надрыве. — Не трогай меня!!! Отпусти!!! — Силенцио! — прикрикнул Барти, взмахивая палочкой. — Ты слишком громкая, детка. Портишь всё настроение. Ты помолчи пока, а я тебе расскажу, как я хитро всё придумал. Гермиона продолжала кричать. На надрыве, отчаянно. Она открывала рот, чувствовала, как напрягаются её связки, как горло дерет от напряжения. И... тишина. Она орала, но не слышала собственного голоса. И это был жуткий кошмар — будто он отобрал не только её тело, но и сделал её невидимой, неслышимой. Просто тенью самой себя. Просто послушной куклой в его руках. Не выдержав давления, она снова горько расплакалась. Она не могла поверить, что это происходит. Этого не могло быть. Не с ней. Никогда. За что? Во имя магии, за что? Этого не могло случиться с ней. С умелой волшебницей, любящей женой, просто хорошей девушкой. Не могла она быть во власти психа, садиста. Не могли его руки трогать её вот так. Она беззвучно завыла и зажмурилась, в жалкой попытке спрятаться от реальности, пока ледяные грубые пальцы Крауча мяли её грудь и щипали соски. — Уизли... Предатель крови. Знаешь, я всегда думал, что такие, как он, должны умирать ещё в юности. Бездетными. Он не достоин продолжать свой род. А он взял и женился на тебе, красавица. Я долго злился, а потом подуспокоился и подумал: а я же могу это исправить. Я сделаю одолжение магическому миру и этому жалкому рыжему семейству. Я разбавлю их жидкую кровь настоящей силой. Своей магией, — Барти удовлетворился видом груди Гермионы, на которой уже начинали расцветать синяки от его грубых ласк, выпустил нежные округлости из ладоней. Довольно было прелюдий. Член у него встал давно и так. От одной только мысли, что он так основательно испортит эту гордую сучку и нагадит её мужу. Пора было приступать к самому сладенькому. — Представь себе лицо старины Артура, когда он будет качать на руках моего сына, думая, что это его внук. Этот идиот будет так счастлив, воспитывая маленького Пожирателя! О, это будет моя лучшая шутка! Крауч восторженно засмеялся, расстегнул наконец джинсы Гермионы и стащил их к её коленям вместе с трусиками. Его взгляду открылась гладкая девичья промежность, и он на мгновение застыл, очарованный видом. Облизнул снова губы нервно, чуть ли слюнки не пуская от вожделения. А потом ухватил её поперек талии и уложил животом на так кстати сохранившийся в комнате стол. Она лежала там связанная, беспомощная. Не в силах сопротивляться. Беззвучно плакала. Он видел, как тряслись в рыданиях её изящные плечи. Как змеились длинные волосы по её спине. Видел упругие молочно-белые ягодицы, переходящие в стройные бедра, и розовые, влажные половые губы между ними, хоть она и пыталась изо всех сил стискивать ноги и не дать ему смотреть на неё там. Гермиону колотило от стыда и ужаса. Она не могла перестать плакать, голова стала гулкой и вибрировала от боли, а тело странно онемело и было словно невесомым — она почему-то не чувствовала конечностей. Наверное, так физически проявлялся стресс — реакция на насилие. Барти же был более, чем доволен. Он доказывал ей, всему миру — и самому себе в первую очередь, — что он сильнее, умнее, изворотливее. И ему это до колик в паху нравилось. Член подрагивал от предвкушения. Он быстро расстегнул брюки, достал из трусов напряженный орган, сжал его в кулаке, провел по нему пару раз ладонью, растягивая ощущения, а потом шагнул к Грейнджер, втиснулся коленом между её бедер, раздвигая пошире ноги, пристроился сзади, навалился грудью на её спину, вдавливая её собой в столешницу. — А ты всё ещё мокренькая, — прохрипел, прерывисто дыша от возбуждения и елозя головкой по её промежности. Там чувствовалась смазка — всё же она успела возбудиться до того, как поняла, что он не Рон. И Крауч порадовался этому обстоятельству. Член легко скользнул во влажное тесное тепло её вагины. Он задвинул до упора, вжался пахом в её ягодицы и застонал от наслаждения. — И так сжимаешь сильно. У твоего рыжего хуй наверное размером с палец, раз не сподобился тебя разработать как следует. Он задвигался короткими резкими фрикциями, удерживая её руками за талию. Сразу быстро, в высоком темпе. Член накачивал её как поршень, Гермиона содрогалась от каждого глубокого толчка внутрь себя и давилась слезами. Ей было так противно и мерзко. Больно, да. Ведь он абсолютно не сдерживался и намеренно старался трахать её грубо, мучительно. Но боль почти полностью растворялась в горечи унижения и отчаяния. Потому что она не знала, как после этого сможет смотреть Рону в глаза... Её тошнило от отвращения и ненависти. Его член ощущался внутри неё, как что-то гнилое и ядовитое. Её мутило от этих быстрых бесконечных толчков, от шлепков, с которыми его бедра встречались с её ягодицами. От его тяжёлого прерывистого дыхания над её ухом, от веса его тела на её собственном. От того, как он хрипло постанывал от удовольствия. Скверна, гнусность, дрянь, погань, мразь. Эти слова бились в её висках вместе с бешеным стуком сердца, и Гермиона хотела, чтобы оно остановилось, чтобы хотя бы так это всё закончилось. И когда она уже думала, что её сердце и правда разорвется, не выдержав происходящего, Крауч застонал особенно громко и протяжно, сдавил ладонями её талию, будто тисками, вжался в её ягодицы и кончил внутрь неё. Она чувствовала, как его семя вливается в неё толчками, как пульсирует его член внутри, отдавая всё до последней капли. Это был конец. В этот момент она поняла, что что-то внутри неё окончательно умерло, и ей больше никогда не стать прежней. Он окончательно её сломал. — Блять... Пиздец... Как же это было охуенно... — выдавил из себя Барти урывками. От отголосков оргазма ему было ещё тяжело дышать, да и говорить тоже, и он просто восстанавливал дыхание, навалившись всем весом на свою жертву. Член всё ещё подрагивал внутри её влагалища. Он ощущал, как начинает просачиваться вокруг него сперма, и это наполняло его глубинным, чисто мужским удовлетворением. Он взял, что хотел, даже если она была против, и заставил её подчиниться своей воле. — Я бы как-нибудь ещё повторил. А что? Как знать, как знать. Он улыбнулся своим мечтам, выдохнул, и наконец слез с Гермионы. Не торопясь заправил опавший член в штаны, любуясь тем, как по её промежности стекает вязкая белесая капля его семени, растекаясь по половым губам. Не поддерживаемая больше его руками, Грейнджер тихо сползла на пол со стола, как сломанная кукла. Её тело всё ещё сотрясалось от беззвучных рыданий, только на этот раз они были какими-то особенно обреченными. Крауч хмыкнул, присел возле нее на корточки, развернул её тело лицом к себе, приподнял подбородок пальцами, заставляя смотреть в глаза. Его собственные светились торжеством и триумфом, её — были тусклыми и измученными. — Так что насчёт повторить, детка? — Барти весело улыбнулся своей фирменной кривой улыбкой. — Нам же нужно убедиться, что ты точно забеременеешь. Это очень важно. А ещё ты же можешь выпить какое-нибудь нежелательное противозачаточное зелье. Это было бы очень нехорошо. Мне придется навещать тебя снова. И снова. И снова. Пока ты окончательно не смиришься и не примешь существующее положение вещей. Как мы уже выяснили, под оборотным зельем от мужа ты меня не отличаешь. Я могу прийти в любой момент, а ты даже не будешь знать, что это я! Весело, правда?! Теперь ты будешь постоянно думать об этом, сравнивать. Искать приметы, черты. Твоя жизнь превратится в паранойю, детка. Ты каждый миг будешь подозревать своего милого Рона в том, что он — это я под его личиной. Какое же знатное веселье! И когда ты окончательно сломаешься, когда ты перестанешь доверять абсолютно всем и каждому, включая собственного мужа, тогда я и приду снова, любимая. И мы закончим то, что сегодня начали. И не рассказывай ничего бедняге Уизли, мы же не хотим, чтобы он расстроился. Или расскажи. Мне в принципе плевать. А, и да, палочку я твою оставлю себе, на память. Ты же не обидишься? До скорой встречи, милая... Последние слова он прошептал ей на ухо, после чего отстранился, хохотнул и встал на ноги, погладив Гермиону напоследок по голове. Взмахом своей палочки он снял с неё чары связывания, но одеваться помогать не стал. Просто подмигнул заговорщицки и аппарировал, оставляя её раздавленную и разбитую лежать там в темноте. Гермиона осталась одна в холодной и мрачной, пустой комнате. Она не могла заставить себя встать, что-то делать, как-то вытереться, очиститься. Просто тихо всхлипывала, закрыв глаза, потому что знала — Барти был прав. Он не только изнасиловал её и унизил. Не только возможно посадил силой нежеланного ребёнка в её чрево. Он разрушил её изнутри. Потому что она теперь не верила сама себе. Она знала, что будет шарахаться от Рона и не доверять ему, опасаясь снова увидеть под его личиной Крауча. Она знала, что это скорее всего убьёт их отношения. Она знала, что в итоге её ждёт только ад и больше ничего хорошего. Единственное, чего она не знала, — как это исправить. Как починить свою разбитую вдребезги душу. Потому что Бартемиус Крауч окончательно и бесповоротно её сломал.