До шестого удара

Запах корицы был настолько густым и соблазнительным, что, казалось, его можно было потрогать. Он просачивался сквозь щель под дверью, плыл по холодному подъезду и обволакивал Мин Юнги, который сидел на лестничной площадке, прислонившись лбом к коленям. Черт возьми. Он был в одном тонком свитере, в носках, но без обуви (выносил-то мусор на пять минут!), а ключи от квартиры мирно лежали на тумбочке у входной двери. Лифт, который с перебоями работал весь декабрь, окончательно сдался сегодня, 31 декабря, устроив ему десятиминутный плен между этажами в полной темноте. Когда свет моргнул и вернулся, лифт съехал на первый этаж, оставив Юнги с пустыми карманами и стремительно тающим чувством собственного достоинства. Управляющая, конечно, не отвечала. Все нормальные люди встречали Новый год не в котельных. Сквозь стены доносились приглушенные голоса телевизоров, смех, звон бокалов. Вселенная явно решила, что его плану на тихий, одинокий, философский вечер с дорогим виски и чертежами не суждено сбыться. И тогда этот запах. Корица, имбирь, сладкая выпечка. Он исходил из квартиры 407. От соседа. Того самого, которого Юнги иногда видел в лифте — парень с мягкой улыбкой, всегда в уютных свитерах, часто с коробкой, пахнущей кофе. Чимин, кажется. Юнги замерз. По-настоящему. Решение созрело отчаянное и неловкое. Он поднялся, отряхнул штаны и постучал. Сначала робко, потом увереннее. Дверь открылась не сразу. Послышались шаги, щелчок замка. На пороге стоял Пак Чимин. В очках в тонкой оправе, в огромном бежевом свитере до бедер, с припушкой муки на щеке. В руке он держал кухонное полотенце с вышитым оленем. — Да? — его глаза округлились за стеклами. — Здравствуйте, — голос Юнги прозвучал хрипло от холода. — Я ваш сосед снизу. 405. Я… заперся. Он показал большим пальцем через плечо на свою дверь, как будто это было объяснение. Чимин молча смотрел на него, на его босые ноги, на взъерошенные от лифтовых приключений волосы. — Электричество выключилось, лифт сломался, ключи внутри, — выдавил Юнги, чувствуя себя полным идиотом. И тут Чимин улыбнулся. Не снисходительно, а по-настоящему, тепло, отчего в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Вы похожи на персонажа из рождественской драмы о несчастном бизнесмене, — сказал он, отступая вглубь прихожей. — Заходите, пока не превратились в сосульку. Только, прошу прощения, у меня только тапочки-олени. Через пять минут Мин Юнги сидел на огромном диване, утопая в подушках, в носках с красными носами Рудольфов, и держал в ладонях большую кружку. Пар поднимался от горячего шоколада, увенчанного шапкой взбитых сливок и зефиром. Аромат был умопомрачительным. — Это не просто какао, — пояснил Чимин, устраиваясь в кресле-мешке напротив с собственной кружкой. — Здесь немного чили и апельсиновая цедра. Согревает лучше всякого виски. — Вы читаете мысли? — пробормотал Юнги, делая первый глоток. Тепло разлилось по груди, прогоняя лед. — Нет. Просто вы выглядели так, будто готовы променять душу за что-то горячее. Квартира Чимина была именно такой, как и ожидал Юнги: гирлянды с теплым желтым светом вились по книжным полкам, на низком столе горела свеча, пахнущая елью и мандаринами, а на экране старого телевизора без звука шла «Эта прекрасная жизнь». На столе стояла тарелка с идеально ровным имбирным печеньем в глазури. Неловкость медленно таяла, как зефир в его кружке. Они с Чимином избегали личных тем, смотрели на огни города за большим окном, комментировали нелепые наряды ведущих с новогоднего шоу. Юнги узнал, что Чимин владеет крошечной кофейней «Walden» в двух остановках от дома и что печенье — его фирменный рецепт. — «Уолден»? Как книга? — уточнил Юнги, откусывая еще одно печенье. Оно было идеально хрустящим и пряным. Чимин кивнул, слегка покраснев. — Да. Место для уединения и простых радостей. Глупо, наверное. — Совсем нет, — ответил Юнги неожиданно быстро для себя. — Я… я как-раз делал проект такого кафе года три назад. Хотел, чтобы оно было похоже на домик в лесу. Все из натурального дерева, большие окна, чтобы видеть смену сезонов. Заказчик в итоге выбрал хай-тек из стекла и бетона. Чимин смотрел на него с внезапным живым интересом. — Архитектор? — Угадали. И сегодня должен был разбирать как раз те старые чертежи. В качестве своеобразного… подведения итогов года. — А вместо этого застряли в лифте и едите мое печенье. — Лучший итог из возможных, — вырвалось у Юнги, и он тут же смутился. Чимин лишь рассмеялся, и его смех был тихим, словно потрескивание дров в камине. Он встал, чтобы подлить им обоим горячего шоколада из маленькой керамической кастрюльки. Когда он протягивал кружку, их пальцы ненадолго встретились. Юнги почувствовал, что они у Чимина были теплыми и слегка липкими от глазури. Время, которое обычно тянулось в новогоднюю ночь мучительной резиной, здесь текло как мед. Они говорили о музыке (оказалось, оба фанатеют от одного забытого инди-коллектива), о книгах, о том, как ненавидят толпу и обязательные тосты. Неожиданно легко, без напряжения. Ближе к полуночи они притихли. Телевизор теперь показывал прямую трансляцию с площади, где тысячи людей в ожидании готовились к отсчету. Тишину в квартире нарушал лишь тихий джаз из колонки. — Я всегда загадываю желание в этот момент, — вдруг сказал Чимин, свернувшись калачиком в кресле и обхватив свои ноги в толстых носках. — Даже если это глупо. — Какое? — спросил Юнги. Чимин посмотрел на него поверх очков, и его взгляд стал задумчивым. — Одно и то же. Найти… тишину, которая не будет одинокой. Юнги не нашелся, что ответить. Эти слова отозвались в нем слишком громким эхом. — Пять минут до нового года, — прошептал Чимин, глядя на часы. Внезапный порыв смелости, навеянный теплом, какао и этой невероятной близостью с почти незнакомым человеком, подтолкнул Юнги. — Давайте выйдем на балкон. Посмотрим на салют. — Там очень холодно. — У нас же есть это, — Юнги натянул на себя край огромного пледа, лежавшего на спинке дивана. Он был мягким, как пух олененка. Чимин согласился кивком. Они вышли на маленький, застекленный балкон. Морозный воздух обжег щеки. Юнги набросил плед на них обоих, и они оказались в тесном коконе из шерсти и тепла. Их плечи соприкасались. Город внизу замер в ожидании. Начался обратный отсчет. Голос диктора с площади гулко разносился между высоток. — Пять… Юнги смотрел на небо, где уже вспыхивали первые пробные огни. — Четыре… Он чувствовал, как Чимин слегка дрожит от холода, или, может, от чего-то еще. — Три… Юнги перевел взгляд с неба на профиль соседа. Огни фейерверков отражались в его очках, как далекие звезды. — Два… Чимин повернул голову. Их взгляды встретились. В этом взгляде не было вопроса. Было понимание. Точное, ясное, как удар колокола. — Один! Грохот, тысяча хлопков, небо раскололось на миллион сверкающих осколков. Золото, серебро, пурпур лились вниз, освещая их лица попеременно то ярким светом, то таинственной тенью. Они не кричали «С новым годом!». Не обнимались. Они просто стояли, прижавшись друг к другу под одним пледом, в грохоте, ознаменовывающем начало чего-то нового. Когда салют пошел на спад, остались только дым и тишина. Точнее, не тишина, а новый звук — их общее, чуть сбитое дыхание. Чимин первым нарушил ее. — С новым годом, Юнги. — С новым годом, Чимин. И тогда Юнги сделал то, о чем не думал, но что чувствовал каждой клеткой. Он наклонился, медленно, давая тому время отодвинуться. Но Чимин не отодвинулся. Он лишь прикрыл глаза. Это был не поцелуй. Это было прикосновение. Лбом к его лбу. Теплое, твердое, невероятно интимное. Дыхание Чимина, пахнущее корицей и шоколадом, смешалось с его собственным. Они стояли так, в объятиях ночи и тепла пледа, а где-то вдали уже играла праздничная музыка. Утром первого января слесарь все-таки приехал и в два движения открыл дверь в квартиру 405. Юнги поблагодарил его, стоя уже в своем собственном халате. Он прошел в квартиру, где царил привычный порядок и тишина. Та самая тишина, которая теперь казалась невыносимо одинокой. Он смотрел на недопитую бутылку виски, на раскиданные чертежи. Все было так, как он планировал. И все было не так. Ровно в десять утра он вышел в подъезд. Поднялся на один этаж. Постучал в дверь 407. Чимин открыл почти сразу, будто ждал. Он был в тех же очках, но в другом свитере — сером и еще более мягком на вид. В руках он держал две дымящиеся кружки. — Я думал, — начал Юнги, сглотнув, — что если у тебя еще осталось то вчерашнее печенье… Мне нужно с кем-то посоветоваться насчет проекта. Для небольшого частного кафе. Очень уютного. Вроде «Уолдена». Чимин улыбнулся. Его улыбка была такой же теплой, как и кружка в его руках, которую он протянул Юнги. — Заходи. Печенье как раз осталось. И я как раз подумывал, что пора бы «Уолдену» сделать небольшую реконструкцию. Архитектор мне нужен. Юнги переступил порог. Дверь закрылась, снова укрыв их от всего мира запахом кофе, дерева и корицы. А на полу, у дивана, все еще лежал тот самый плед, сбившийся в мягкую, гостеприимную кучу.