Но сегодня – особенно

Поцелуи на шею опускаются как-то внезапно, но сразу вызывают мурашки. Это приятно, так нежно и знакомо, что Минхо вздрагивает едва заметно, от неожиданности больше, и не может сдержать маленькую улыбку, чувствуя чужие руки, что обвивают торс. Прикосновения такие мягкие, воздушные даже, словно касание пёрышка по коже, и кончики слегка огрубевших от частых тренировок пальцев водят круги на обнажённом животе, вызывая тёплый внутренний трепет. — Ты сегодня был таким красивым… — раздаётся хриплое возле уха, и горячее дыхание опаляет недавно сделанный пирсинг — просто невероятно прекрасным. — Только сегодня? — хочется подразнить совсем немного тихим шёпотом, смешанным со смешком и лёгкой игривостью, что сквозит в привычно мягком тоне — ты меня разочаровываешь. — Всегда самый красивый. Но сегодня — особенно. Чан в отражении слегка запотевшего зеркала выглядит будто призрачным. Минхо бы обернулся, чтобы убедится, что старший точно стоит за его спиной, вот только в этом нет надобности, потому что он это чувствует. Тепло чужого крепкого тела ощущается кожей так правильно и хорошо, почти как необходимость, руки обнимают крепче совсем немного, но так ощутимо, приятно до мурашек, ладонями накрывая живот и маленький шрам возле рёбер. Они гладят, ласкают медленно, будто лениво, ловя маленькие капельки, что были упущены махровым полотенцем, и Ли совсем немного наклоняет голову вбок, позволяя пухлым губам прижаться к шее. Сквозь прикрытые глаза видно лицо Чана. Он не смотрит в ответ, только касается, держа глаза закрытыми: ведёт губами по шее ниже, ниже, спускаясь на нежную кожу плеча, чтобы оставить маленький след собственничества. Минхо действительно зависает, наблюдая, как чужие поцелуи ласкают его так любяще и нежно, так трепетно, и откидывает голову назад, на широкое плечо, будто давая старшему больше пространства для изучения. Бан тихо хмыкает — совсем не слышно, но ощутимо, улыбаясь уголком губ — и касается губами прямо под линией челюсти, кончиками ресниц порхая по коже. Его руки кажутся сегодня особо мягкими: они не сжимают, не оставляют красных следов от пальцев, не причиняют лёгкой боли, к которой Минхо привык уже, и которую действительно любит. Сегодня они только гладят, изучают, будто в первый раз, касаются совсем трепетно, робко, слово чего-то хрупкого, боясь случайно разбить. Кончики пальцев выводят хаотичные узоры на солнечном сплетении почти щекотно, до тихой усмешки, что срывается с губ. Большие ладони с нежным трепетом оглаживают грудь, ведут по рёбрам вниз-вверх, будто пересчитывая, и снова возвращаются выше, к местечку, где бьётся сердце. Теплый свет падает так, что волосы Чана немного светятся, собирая вокруг себя клубы пара, что поднимается от разгоряченного после душа тела. Это выглядит волшебно, и так хочется коснуться, пропустить сквозь пальцы привычно, только теперь до забавного быстро, ведь пряди стали короче. Минхо заводит руку так, чтобы коснуться ещё немного влажных белых локонов, и старший тихо выдыхает прямо ему в шею, оставляя первый лёгкий укус. Его ладони снова замирают на груди, и кончики пальцев кружат вокруг твёрдых розовых горошин почти неощутимо, будто дразняще, заставляя приложить много усилий, чтобы унять дрожь. — Чанни… — тихо, похоже на мягкий несдержанный полустон. — Такой сладкий котёнок… — обжигающе до дрожи, до едва слышного вздоха и несдержанного рыка, будоражущего и так трепещущее сердце — мой маленький Хо… Минхо вдруг чувствует себя маленьким зверьком, что попался в ловушку хищника. Первый звонкий стон отражается от стен маленькой ванной, и Ли податливо выгибается навстречу ладоням, что сжалившись, мягко ласкают грудь. Маленькие соски скользят между пальцев, кончики которых ласково выводят круги вокруг них, только чтобы после снова сжать, оттянуть несильно, но до дрожи, до несдержанного вздоха и больно закусанной губы. Чан скользит губами по загривку, собирая маленькие тёплые капельки воды, что срываются с влажных волос, и прикусывает почти болезненно, но с нежностью, с той маленькой ноткой доминанта, которую так любит Ли. — Я собираюсь залюбить тебя сегодня… — шепчет почти неслышно, будто предупреждение, пробирающе дрожью предвкушения до самых костей — собираюсь показать звёзды. — Тогда почему мы ещё здесь? — улыбается дразняще Минхо, ловя в отражении чужой блестящий взгляд. Их отражение в полный рост удаётся увидеть всего на секунду, будто мираж. Чан выпрямляется, и рядом с Ли он выглядит немного крупнее и выше совсем чуть-чуть — на сантиметр будто — но от этого так правильно, будто его место именно здесь. Младший так хочет рассмотреть его тело, хочет привычно облизать его взглядом, но собственное мешает, почти полностью закрывая собой. Влажная кожа мягко блестит в свете ламп, будто покрыта блестящей пылью, и стоит только поймать чужой взгляд, обрамлённый слипшимися от влаги ресницами, как внутри всё скручивает от той волны бесконечной нежности, что плещется в нём. Чану правда ничего не стоит развернуть Минхо к себе лицом. Его ладони накрывают слегка заалевшие щёки, мягко поглаживая тёплую кожу, и Ли может только смотреть в глаза напротив, утопая без возможности выплыть. Почему-то это ощущается так правильно, так хорошо прямо сейчас, и младший просто скользит по чужому лицу, изучая каждый изгиб и детальку: маленькая родинка возле брови, веснушки — светлые-светлые, словно звёзды, перепутавшие ночь с днём, лёгкие покраснения возле носа, что обычно замазаны слоем тоналки, морщинки от частых улыбок возле губ и глаз, которые так хочется погладить осторожно, с мягким благоговением. Минхо не может сдержать маленькую, пропитанную любовью улыбку, когда смотрит в чужие глаза. Чан улыбается тоже, и милые ямочки появляются сами собой, притягивая внимание. Ли привычно касается их кончиками пальцев, тыкая в одну, потом в другую с усмешкой, а потом просто гладит с нежностью, с каким-то неясным трепетом, будто это сокровище, будто в мире нет ничего более ценного. Бан просто замирает на мгновение, потому что привык уже, потому что действительно наслаждается такой тихой искренней заботой, мягкой любовью от дорогого сердцу человека, ведь Минхо не тот, кто обычно показывает её так открыто. Губы Чана мягкие и сладковатые из-за остатков гигиенической помады со вкусом малины. Минхо сам дарил её, и очень гордится, что Бан пользуется именно ей, несмотря на запасы уже начатых тюбиков, что валяются по всему дому. Целовать его действительно приятно — мягко и неторопливо, будто изучающе, немного лениво даже, ведь спешить некуда. Чан здесь, рядом, прижимает за талию к себе крепко, гладит щёку с нежностью, и сегодня уж точно никуда не сбежит. Ли правда собирается растянуть этот момент, наслаждаться как можно дольше, потому что может, потому что ему позволено это, и потому что Чан на вкус как самое большое счастье, что искрит где-то под рёбрами. Когда чужие ладони сползают на ягодицы, сжимая немного сквозь ткань намотанного полотенца, Ли без слов обнимает за шею, прижимаясь ещё ближе. Между ними — искорки тепла от обнаженных тел, мурашки от будоражущих прикосновений и чувства, которые невозможно описать. Минхо позволяет себе немного потереться о чужую грудь своей, глотая маленький стон в поцелуе, и сжимает клок коротких волос на затылке, поймав рваный вздох губами. Большие ладони на бедрах сжимаются сильнее всего на секунду, будто предупреждая, и вот Ли уже обхватывает ногами крепкий торс, разрывая поцелуй, чтобы сделать такой нужный вздох. — Ты вроде качаешься, а всё такой же лёгкий… — шепчет Чан с улыбкой, целуя розовую от духоты комнаты щёку — словно котёнка на руках держу. — Не будь таким хвастуном… — лишь цыкает Минхо, мягко прикусывая мочку чужого уха — твоя удача, что я вообще разрешаю таскать себя на руках. — Принцесса не должна ходить сама — смеётся Бан с лёгкой игривостью, наконец выходя из ванной и на ходу выключая свет — для этого есть принц. — Или конь — фыркает Ли, пряча смущённое лицо в чужом плече — кому как повезёт. Он не говорит этого вслух, но часто думает, что ему повезло. Грудь Чана слегка дрожит, когда он смеётся. Это приятно, и Минхо чувствует эти вибрации будто собственным сердцем, отчего внутри разливается тепло. Так происходит каждый раз, когда старший смеётся. Ли действительно нравится слышать его смех, который часто зависит от ситуации: более громкий или тихий, короткий, долгий, высокий или низкий. Ему нравится смотреть, как маленькие морщинки собираются у его глаз, как на щеках появляются ямочки, как Чан будто светится изнутри, обдавая невидимым теплом всех, кто находится рядом. В комнате старшего как всегда прохладно, из-за чего распаренная после душа кожа покрывается мурашками, и Минхо вздрагивает. Чан целует его плечо мягко, пока несёт к уже расправленной ранее постели, и опускает осторожно на прохладные простыни, отчего Ли совсем тихо шипит. Темнота вокруг кажется немного пугающей, такой холодной и тревожной, что хочется только прижаться к Бану ближе, не отпускать его совсем, вот только тот, как на зло, отстраняется и куда-то уходит, оставляя младшего одного. Через пару секунд включается подсветка. Белые, почти серебристые полоски ползут по периметру всего потолка, образуя ровный квадрат приглушённого света, что мягко освещает комнату. Это не слишком ярко, чтобы была необходимость зажмуриться, или чтобы причинить дискомфорт, но достаточно, чтобы Ли увидел старшего, стоящего возле стены напротив. Его тело в таком свете снова выглядит немного призрачным, ненастоящим, но от этого ещё более красивым, будто сотканным из миллиона светящихся нитей, и Минхо не может оторвать взгляд, рассматривая каждый изгиб крепких мышц. — Так сильно нравлюсь? — улыбается Чан, мельком замечая чужой взгляд, пока копается в ящике стола. — Очень сильно… — тихо выдыхает Ли, сверля пристально стык кожи и так раздражающего сейчас полотенца на бедрах старшего — иди ко мне. Пожалуйста, Чанни… Взгляд Бана почти заставляет испустить тихий стон. Он смотрит так, будто Минхо — самое прекрасное, самое важное в его жизни, и возвращается к постели так быстро, что Ли и понять не успевает, как оказывается прижат чужим телом. Он громко сглатывает, смотря в глаза напротив, кажется, целую вечность, и находя в них так много всего, что почти задыхается. Чан смотрит с невыносимой смесью благоговения, чистой любви, нежности и страсти, горячего возбуждения, что клубится на дне его прекрасных глаз, делая взгляд немного диким, будто животным. У Минхо так сильно дрожит сердце просто от того, с каким трепетом старший проводит по его щеке косточками пальцев, а после накрывает губы своими, почти сразу проникая языком внутрь рта. Под чужими ладонями тело плавится. По коже бегают толпы и толпы мурашек, заставляя слегка дрожать то ли от предвкушения, то ли просто от той нежности, той осторожности, с которой Чан касается его. Кончики пальцев пересчитывают рёбра щекотно, оглаживают белый след шрама, которого Ли так стесняется, и который Чан так любит одаривать лаской. Ладони гладят живот и грудь, ласкают чувствительные соски неспеша, будто издеваясь или играя, и Минхо выгибается навстречу таким желанным прикосновениям, тихими стонами умоляя дать как можно больше. — Ты такой красивый… — хриплый шепот на самое ухо, кончик которого слишком быстро становится алым — такой открытый для меня… Милый ласковый котёнок… Юркие пальцы подцепляют край полотенца, наконец сбросив его куда-то на пол. Тихий шлепок тяжёлого члена о живот разрезает тишину вместе с громким стоном, что срывается с губ совершенно бесконтрольно, немного пугая. Минхо закусывает губу от неожиданности, пока по ногам от холода ползут крупные мурашки, которые сгоняют горячие ладони, что тут же касаются бёдер. Они сжимают, пальцами оставляя лёгкие следы, ведут ниже, ниже, до коленок, которых после по очереди касаются мягкие губы, и снова выше, до самых ягодиц, чтобы несильно ущипнуть, погладить, пометить слегка болезненным укусом, по которому тут же проходится горячий язык. — Чанни… — тихо скулит Минхо, пока полные губы целуют чувствительные бедра медленно, изучающе, дразняще и до головокружения хорошо — так приятно… — Мой маленький котёнок… — лишь отзывается Бан немного хрипло, кусая нежную кожу внутренней стороны — я сделаю тебе очень приятно, милый, обещаю… — Пожалуйста… — Твои бёдра… Чёрт, они совершенство — горячий язык проходится по новому следу от укуса, заставляя дрожать — каждый раз с ума меня сводят... — Ты мог бы быть хоть немного сдержаннее в своих порывах… — стонет тихо Ли, закусывая губу — хотя бы на людях. — Ничего не могу поделать — меня распирает от чувств к тебе, котёнок. Прикосновения правда обжигают. Каждое отдаётся сильным трепетом где-то в желудке и сердце, где-то внизу живота, скручиваясь в почти болезненно горящее возбуждение. Хочется больше, ближе, сильнее, хочется Чана, и Минхо снова срывается на тихий скулёж, когда Бан водит кончиком носа у основания члена, чтобы после оставить его совершенно проигнорированым. Его ладони снова ползут выше, на ягодицы, на тазовые косточки, мягко поглаживая каждую, пересчитывают рёбра осторожно, ласкают грудь, заставляя сильно выгибаться навстречу, лишь бы получить хоть немного больше, чем просто лёгкое поглаживание, и это правда так похоже на какую-то игру, в которой Минхо не знает правил. — Чанни, пожалуйста… — тихо, надломленно даже, с маленькими слезинками, что блестят в уголках прикрытых глаз — ты мне нужен… — Я здесь, Хо — маленькая улыбка прямо в шею, что раздражает до жути — я прямо здесь, сладкий. — Всё же, мне достался конь… — Поцелуешь, чтобы превратить его в принца? Минхо дует губы по-детски, чуть хмурясь, а Чан смеётся коротко с того, как забавно это выглядит. Он сам ловит губы младшего в мягкий поцелуй, пока тот настойчиво тянет его ближе, почти укладывая на своё тело, и обнимает крепко за плечи, тихо постанывая прямо в поцелуй, когда возбуждение трётся о живот. Бан всё ещё скрывает своё полотенцем, и несправедливость этого заставляет младшего с трудом дотянуться, чтобы сорвать его, бросая не глядя на пол. Чан только улыбается мягко, и Ли целует его улыбку до изнеможения, до лёгкого шума в голове и острой необходимости наконец сделать вдох. В комнате запах ванили ненавязчивый, окутывающий слегка, а смазка холодная, заставляющая равно вздохнуть, при соприкосновении с кожей. Чан извиняюще целует бедро, медленно изучает кожу губами, отвлекая, и входит одним пальцем, почти сразу добавляя второй. Минхо готовился, он знал, что всё закончится именно так, потому что не могло быть иначе, когда Чонина нет в общежитии. Бан всегда такой дотошный, когда дело касается подобного: он растягивает тщательно и медленно, не желая причинять даже малейший дискомфорт, и Ли правда считает это милым. Сегодня старший будто особо медлителен и нежен. Минхо плавится, стонет громко и почти мечется по кровати, кажется, ногами сбрасывая на пол скомканное одеяло. Под кожей будто тысячи разрядов бегают, начиная от места, которого Чан так умело касается внутри, и заканчивая в самых кончиках пальцев. Это больше, чем просто приятно или хорошо — это нечто необъяснимое, настолько потрясающее, что не сказать словами. Чужие губы блуждают по коже слишком чувствительно, до дрожи, до едва слышных мокрых всхлипов, что срываются с губ, когда Бан в очередной раз целует свой же алеющий засос. — Ты такой мокрый… — горячий язык касается почти багровой головки, вызывая откровенный скулёж. У Ли на животе уже маленькая лужица, которую Чан пробует следом — такой вкусный. Так сильно течешь для меня, сладкий… — Чанни… — совсем тихо, умоляюще — я готов, пожалуйста… — Я сделаю всё для тебя, мой маленький. Мой любимый, мой котёнок… Целовать Чана ощущается как спасение, как короткая передышка, за которую Минхо благодарен. Он чувствует так много всего, что это переполняет, доходит до грани, до точки, за которой не существует чего-то осознанного. Бан мягко покусывает его губы, гладит горящие щёки нежно так, помогая немного прийти в себя, заземлиться, и хотя это не особо помогает, Ли благодарен за такую внимательно заботу. Чан окружает, он давит своим телом немного, своим теплом, что огораживает, словно кокон, от всего, что есть за дверью этой комнаты, за пределами этой постели, и хочется быть ещё ближе, лишь бы не дать холоду коснуться кожи. Маленькие поцелуйчики осыпают всё лицо, заставляя зажмуриться. Они касаются лба, бровей, трепещущих век, щёк, носа, приоткрытых губ, а после стекают на линию челюсти и шею, с нежностью оставляя следы бушующих чувств, которые завтра Ли будет усердно замазывать. Но сейчас на это правда всё равно, и Минхо только тихо постанывает, плавясь под волной трепетных ласк, которыми так тщательно одаривает Чан. Ли рассматривает его тело, когда старший немного отстраняется, чтобы снова устроится между его разведённых бёдер. Маленькие капельки пота катятся по груди, и от желания слизать их кончиком языка сводит внутренности. Чана вообще охота всего вылизать — с ног до головы прям — но Минхо обещает оставить это на следующий раз, потому что сегодня он слишком раздавлен чужими ласками, чтобы сделать это. На самом деле, младший правда может завалить Бана прямо сейчас, оседлать его, и трахнуть себя его членом. Может быть более капризным, требовать поторопиться, и Чан обязательно исполнит его просьбу. Он может много, но на это нет желания, потому что сегодня просто хочется, чтобы о нём позаботились. Хочется, чтобы Чан сделал всё сам, чтобы заласкал до смерти, затрахал до трясущихся ног, до сорванного голоса. Хочется доверить ему своё тело полностью, свои мысли, сердце, чувства, потому что Бан определенно тот человек, которому можно это сделать. Сегодня почему-то особенно хочется тепла, хочется мягкой любви, трепетных касаний. Сегодня особенно хочется быть раздавленным любовью. На секунду кажется, что это слишком много. Чан наполняет его одним плавным толчком, а Минхо задыхается, судорожно хватаясь за его плечи. Это не больно, не дискомфортно — просто неожиданно и очень тепло, очень нужно прямо сейчас. Стон звонкий, почти заглушающий шлепок кожи о кожу, и ещё некоторое время звенящий в ушах, несмотря на то, что с губ уже срываются новые. Пухлые губы ловят многие из них, заглушая короткими поцелуями в такт неспешным толчкам, и между ними едва удаётся судорожно дышать. Это похоже на безумие, на нечто, выходящее за установленные в голове рамки. Толчки медленные, неторопливые, но настолько глубокие, что почти каждый из них попадает по нужной точке, срывая с губ всхлип. Маленькие капельки слёз срываются с глаз как-то неожиданно, совершенно несдерживаемо, но чужие губы мягко сцеловывают почти все, упуская лишь парочку, что скатываются на шею и пропадают где-то в подушке. Руки сами тянутся к любимому телу, лишь бы быть ближе, вплотную, лишь бы не терять такое нужное тепло, а ноги обнимают за торс, скрещиваясь где-то на влажной пояснице. — Быстрее… Прошу, Чанни… — шепчет Минхо в самые губы, едва успевая договорить между поцелуями — так хорошо, милый… — Я люблю тебя… — раздаётся жаром в ответ, закреплённое очередным резким толчком — люблю, люблю… Так сильно, котёнок… — Пожалуйста… — сквозь всхлип просит Ли, глотая в поцелуе чужой стон — ты мне нужен… Мой Чанни… — Я здесь, маленький… Я здесь, я рядом… Всего снова кажется так много. Толчки становятся быстрее, резче, но остаются всё такими же нежными, любовными, лишенными всякой грубости. Слезы кажутся немного раздражающими, стягивая лицо, но оно того стоит, пока чужие губы покрывают трепетными поцелуями щеки. Стоны, вздохи, всхлипы — всё это смешивается, превращаясь во что-то единое вместе со звонкими шлепками горячих влажных тел, и образуя в голове кашу из мыслей, которых на самом деле нет, потому что невозможно ухватиться за что-то единое и внятное. Мягкие, немного суховатые от постоянного использования лака волосы приятно скользят меж пальцев. Минхо любит перебивать их, трогать, гладить, а раньше любил заплетать маленькие косички, но сейчас это уже невозможно, потому что длина не позволяет. Но это всё равно приятно, и Чан тихо взрыкивает, когда младший оттягивая копну прядей на его затылке, чтобы оторвать от своей шеи, снова затянув в поцелуй, который чем-то напоминает беспорядкок из слюны, стонов и укусов. Собственные волосы растрепались так сильно, что похожи на гнездо, раскиданное по подушке, и Чан наверняка ещё пару дней будет находить здесь длинные тёмные напоминания о сегодняшней ночи. — Я скоро… — шепчет сбивчиво Минхо, прикусывая чужую губу. — Кончи для меня, котёнок — раздаётся в ответ с хрипотцой, пробирающее до самого сердца. Это ощущается на кончиках пальцев яркой вспышкой, промелькнувшей перед глазами и на секунду ослепившей. С губ срывается жалкий скулёж, ногти впиваются в чужие плечи до красных отметин в форме полумесяца. В ушах такой звон, что почти неслышно чужого полурыка, ноги дрожат, и на секунду вообще перестают ощущаться, а в себя приводит лишь лёгкая боль в районе плеча от укуса, который сразу, будто в извинениях, покрывают поцелуями. Чужое дыхание в шею ощущается обжигающим, а тяжёлое тело придавливает так, что почти невозможно дышать, однако это не то, что сейчас кажется мешающим. Минхо шумно дышит в лохматую макушку, крепко прижимая дрожащего Чана к себе. Он всё ещё ощущает наполненность, но не торопит, давая старшему время, чтобы прийти в себя. Собственное тело вдруг ощущается грязным и липким от пота, смазки, спермы, но это чувство пропадает сразу же, как шеи касаются пухлые губы. Бан целует его. Изучает медленно шею, проходясь по солёной коже в очередной раз, выцеловывает ключицы, кадык, линию челюсти, а потом добирается до лица, не оставляя ни единого места, где бы не было невидимого отпечатка его губ. Это приятно до дрожи, до боли в трепещущем сердце, до сумасшедших бабочек в желудке и невероятно сильного чувства необходимости подарить Чану всю свою любовь в ответ. Пустота ощущается внезапной, немного неприятной, но мягкие прикосновения отвлекают, и Ли нехотя отпускает старшего от себя всего на секунды для того, чтобы тот избавился от защиты. Они встречаются губами вновь и это до невозможного нежно. Минхо гладит Бана по голове любовно, утешающе, помогая вернуть контроль над телом и чувствами, которые захлестнули во время оргазма, пока Чан просто до боли в рёбрах целует любимые губы, мягко поглаживая щёку. Стоит отстраниться, как они встречаются взглядами — искрящимися, нежными, влюблёнными, с искорками стихающей страсти. Это так красиво, так знакомо и необходимо, так завораживающе, что невозможно перестать смотреть. Минхо правда не может оторваться, под пальцами чувствуя чужое сердце, что так быстро бьётся в венке на влажной шее. — Я люблю тебя… — одними губами признается Ли, крепко жмурясь от того, насколько переполняющие много чувствует прямо сейчас — всегда так бесконечно сильно люблю тебя. — Я знаю, котёнок — шепчет Чан, кончиком носа касаясь чужой щеки, будто в мягком утешении — знаю это каждую минуту своей жизни. Минхо только кивает судорожно, кривя губы от ощущения новой порции слёз, что подкатывает к глазам. Щекотка в носу кажется неприятной, но она быстро проходит, когда Бан целует в самый его кончик. Его кожа под кончиками пальцев такая мягкая, шелковистая, приятная, и так хочется трогать и трогать — гладить, изучать, неторопливо, тщательно — что Минхо просто не переставая гладит щёки, шею, касается мочек ушей, задевая серёжки, лишь бы не терять этот контакт, это ощущение тёплой близости, необходимое прямо сейчас. — Мой Минхо… — шепчет Чан, будто пробуя это сочетание на вкус — мой маленький… — Эй, я всего на год младше тебя… — морщится Ли, а внутри так сильно греет от этих слов, что кажется, скоро загорится — малыш Чанни… — Айщ, какой же ты… — Какой? — Невозможный. Всегда такой невозможный. — Всегда значит? — Всегда. Но сегодня — особенно.