Pawbert’s paws

Born into money it’s not a crime

You can fool the people all the time

Nine hundred dead in Jonestown

Get down, stay down

(Put a bullet in your head)

It’s only money

Последние несколько месяцев вышли напряжёнными, можно даже сказать тяжелыми – но Милтон знает: вслед за каждым упадком идёт подъем, а значит, ему нужно только немного произображать скорбь и раскаяние. Вся вина упала на плечи младшего сына: разумеется, Милтон не знал ни о его планах, ни о тайне дневника прадеда. Он очень раскаивается за его поведение и обязательно примет меры. Теперь Пуберт персона нон грата в Зверополисе, зато репутация семьи почти не пострадала. В конце концов, дети не несут ответственности за своих отцов. Так ведь? Пришлось отказаться от амбициозных планов по расширению Тундротауна и того хуже: разморозить несколько районов, но эта плата куда лучше тюрьмы – Милтону снилось несколько раз, что вся его семья оказалась в застенках, и он просыпался среди ночи с бешено бьющимся сердцем. Оранжевые робы, узкие камеры, всеобщая ненависть. В какой безумной вселенной такое в принципе могло произойти? У него достаточно денег и влияния, чтобы полностью восстановить репутацию семьи. Нужно только время. И козёл отпущения. Как удачно, что один из них успел запятнать себя в глазах следствия. Пуберт постепенно восстанавливается: публичные извинения, несколько новых парков, процедура хирургического удаления когтей – для хищника нет большего унижения, но Милтон сознательно обрекает на него сына, зная, что главное – видимость раскаяния и принесенной ими жертвы. Милтон заходит без стука, садится в кресло и сразу указывает на пол у своих ног – особое место, которое не занимал никто из его старших детей. Пуберт осторожно подходит ближе: медленно, шаг за шагом, готовый в любой момент броситься прочь. Отшатнуться. Спрятаться в иллюзии непонимания приказа. – Покажи свои лапы, – в голосе отца появляются рычащие нотки, и Пуберт торопливо падает на пол, больно ударившись коленями о ковёр. Отца лучше не злить. – Почему ты сделал это со мной? – вопрос сам собой срывается с губ, – можно же было по-другому. Тёплое дыхание касается подушечек: Милтон обнюхивает их, чтобы убедиться в отсутствии заражения: гной всегда выдаёт себя резким запахом гнили. – Потому что ты привлёк слишком много внимания к нашей семье, – тихое шипение и ласковое прикосновение языка к шрамам на подушечках. Пуберт инстинктивно отшатывается, но когти отца глубоко впиваются в его лапу. Милтон склоняется ниже. – Потому что ты открыл тайну, которую мы хранили весь этот век, – дыхание касается чувствительных усов, Пуберт испуганно замирает, а Милтон вдруг успокаивается. – Я очень разочарован в тебе, сын, – вкрадчивое мурлыканье кажется опаснее гневного крика. Милтон вообще редко кричит – для этого есть старшие дети – самые страшные приказы он отдаёт шёпотом. – П-прости, пап, – Пуберт неловко отводит взгляд, пытаясь спрятаться от невыносимого чувства стыда, поглотившего его с головой, потом осторожно заглядывает в глаза, – пожалуйста, дай мне шанс исправиться. Я... я не подведу, обещаю! – Исправиться? – улыбка Милтона обжигает холодом. Он откидывается в кресле назад и чуть разводит ноги, позволяя понять намёк самому – или отказаться, – попробуй. В глазах сына мелькает плохо скрываемая уязвимость. Милтон смотрит, как желание угодить борется с гордостью и отвращением, как Пуберт механически отшатывается, как смотрит с немой мольбой: пожалуйста, отец, пусть это окажется шуткой. Слишком долго. Милтон поднимается – не по-настоящему, конечно, только чтобы показать иллюзию разочарования, и Пуберт тут же пытается исправиться. Медленно склонившись к паху, он проводит языком по плотной дорогой ткани брючного костюма, смотрит снизу вверх в поиске гнева и одобрения, но Милтон сохраняет скучающее выражение. Тогда Пуберт расстегивает брюки и снова замирает, громко сглатывая от ужаса и странного внутреннего ликования: по крайней мере, сейчас всё внимание отца принадлежит только ему. – Мне долго тебя ждать? – член уже успел затвердеть. Милтон не думал, что его так возбудит уязвимость собственного сына, но его неуверенность и желание угодить адреналином впрыскиваются в вены. Его сын отвратителен. И как же отвратительно сильно Милтон хочет его слабость. – Прости, – судорожно извиняется и наконец проводит языком по головке: неуверенно, очень осторожно, боясь причинить боль случайным прикосновением. Милтон не мешает – в его сознание ударяет ещё одна мысль. У его сына никогда не было парня – а это значит, он сможет забрать его девственность. С губ срывается сдавленное рычание, когти впиваются в подлокотники кресла. Милтон неотрывно смотрит на сына: на подрагивающие уши, на лежащие на его бедрах безопасные лапы, на скользящий между плотно сжатых губ член. Пуберт берет неглубоко и неумело, но ничего, папочка научит. папочка научит. Зарывшись ладонью в мягкую шерсть на затылке, Милтон резко надавливает, заставляя взять до середины. Пуберт давится, панически пытается отстраниться, его горло судорожно сжимается, но Милтон не позволяет слабости. – Держи клыки при себе, – негромко приказывает, задавая быстрый темп. С каждым толчком удаётся проникнуть глубже, преодолевая сопротивление. Глаза Пуберта наполняются слезами, слюна стекает по губам и подбородку, капает на свитер, дыхание прерывается – он никак не может вовремя сделать вдох и давится то членом, то воздухом. – Вот так, – тихое горловое рычание, – будь хорошим мальчиком. Сделай папочке приятно. Это не похвала, но что-то настолько близкое к ней, что Пуберт не может сдержать ответного стона, больше похожего на громкий выдох, очень тихого, но Милтон слышит. – Не могу поверить, что тебе это нравится, – в голосе отца звучит плохо различимое презрение, смешанное с восхищением глубиной этой преданности. Его ботинок находит пах Пуберта и надавливает на него, – нравится, когда папочка унижает тебя? Нравится. Пуберт не может признать этого вслух, но с губ срывается ещё один просящий стон, и он сам подаётся ближе, позволяя трахать себя в рот как куклу. Милтон кончает ему на лицо, пачкает липкими подтеками семени серебристую шерстку, откидывается в кресле, тяжело дыша. – Жалкий, – небрежно выплевывает, жадно запоминая каждый выдох младшего сына, – жалкий и никчемный. Мысок узкой лакированной туфли продолжает надавливать на пах, заставляя извиваться от смесь боли и жгучего удовольствия. Жалость к себе подкатывает к горлу, Пуберт вздрагивает всем телом, пытается отстраниться, но Милтон опасно щурится и надавливает сильнее – безмолвный запрет. – Кончи для папочки, – приказывает вкрадчивым нежным мурчанием, – покажи, как сильно тебе это нравится. И Пуберт хотел бы возразить, но он видит плохо скрываемое возбуждение отца: в его взгляде, дыхании, вонзившихся в подлокотники кресла когтях, и это дарит смутную надежду, что если он будет будет послушен, то в их отношениях что-то изменится. Надежда пустая и безнадёжная, но Пуберт вцепляется в неё мягкими, лишенными любой опасности лапами. Папочка. Почему папочка? Милтон никогда не называл себя папочкой и никогда не позволял обращаться без должного почтения детям. – Пожалуйста, папочка, – хрипло просит, глядя снизу вверх, и Милтон впервые за чуть ли не всю жизнь отвечает на его мольбу. – Сделай это для меня, Пуберт. Когда отец уходит, на губах остаётся горький противный привкус – не смазки и не семени, понимания собственной никчемности. Отец ненавидит слабаков, а Пуберт в очередной раз не сделал ничего, чтобы показать свою стойкость. Не сделал достаточно. И всё-таки, покидая его комнату, отец был доволен. Пуберт долго стоит под льющейся с потолка водой, пытаясь смыть с лица унижение, но оно сидит глубже, в самой душе и детской потребности в одобрении. С этого дня что-то меняется в их семье: нет, Милтон не становится хоть сколько-то мягче и тем более не пытается исправиться – он ужасный отец, но превосходный патриарх – но теперь он чаще смотрит на сына с желанием, а не презрением, и Пуберт искренне благодарен ему за это.