Metus

      Это была большая гимназия. Среди учеников царили порядок и дисциплина. В актовом зале всем ученикам объявили, что ежегодные зимние гуляния отменяются в связи с плохой погодой, вызвав достаточно много шума. А потом Гавриил пошутил. Пошутил, как всегда шутил, вызывающе, эпатажно и до ругани, выкрикнув просто вдогонку другим выкрикам:       – Бей белых, пока не покраснеют, бей красных, пока не побелеют!       Вызвав ещё больше переспоров и шума. Директор гимназии, господин Стюарт – мужчина в годах, со строгими седыми прядями в чёрных волосах, холодными глазами и надломленными тонкими губами - побледнел. Слова Гавриила, будто брошенная спичка в сухой хворост, разожгли нешуточный пожар.       Потом, всё немного затихло, и Гавриил, почувствовав спад, вскрикнул:       – Правила, законы, нормы – устаревают, изнашиваются, как сапоги! Чего их на детские, чужие ноги цеплять! Долой царей! Да здравствует анархия, братцы!       После его слов моментально поднялась волна вскриков, радостных "ура" и звенящий свист – его поддержали. Большинство просто шутили, исходя из того, что «всё равно кричат все – то бишь всех не исключат, дайте пошуметь!».       И Гавриил, стоя в центре зала, с каким–то безумием понял, что у него получилось разжечь пламень, поднять массу. Парень рассмеялся, после гордо усевшись на место, как царь хаоса, как отец своего детища. В его глазах, в смехе, в растрёпанных светлых волосах и закатанных рукавах рубашки действительно было что–то страшное, злое, разбойническое, не детское.       – Дубровский! Ко мне, в кабинет!... – крик директора растворился в разноголосом гаме.       

***

      Кабинет директора пах старыми книгами и лакированным деревом. Тёмные стены, резные шкафы, тяжёлый массивный стол.       Гавриил, развалившись в кресле самого директора Стюарта, крутил ручку в руках, словно играл с ней, будто это было его последнее развлечение перед казнью. Директор сидел напротив, на стуле для приглашённых, и наблюдал за парнем с холодным спокойствием, но сцепленные в замок пальцы дрожали.       – Ты знаешь, что завтра тебя исключат. Ганя...       – Ой, Артур, напугал таракана динамитом, ей богу, – равнодушно кинул Гавриил.       Никто не думал Дубровского называть "Ганя", никто не осмеливался называть директора по имени.       Про себя парень вспоминал, каким же серым и мрачным был дом директора. Какая в нём белая, пышная, но скучная постель. Как Гавриил в ней однажды оказался, принеся в тусклый мир красок и звуков. Как Гавриил впервые выбил из мужчины стон. Директор и простой ученик.        Ещё раз услышав звук голоса в своей голове, Гавриил не выдержал, и разломал ручку пополам.       Сейчас они были не как провинившийся ученик и разъярённый директор. Сейчас они настоящие, сейчас они любовники, один из которых – с большим таким шилом в попе – устроил проблемы другому.       – Ты думаешь, это всё игра? – голос Стюарта стал чуть более напряженным, но все еще оставался ровным. – Ты понимаешь, что ты натворил? Ты поджег эту гимназию, разжег огонь, который теперь будет очень трудно потушить.       Гавриил усмехнулся, его взгляд скользнул по лицу директора, задержавшись на дрожащих пальцах.        – А разве не в этом ли вся прелесть, Артур? – стукнув обломками ручки по столу, подался вперёд Гавриил, – Ты сам знаешь, как скучно было в этом твоём царстве порядка. Все эти правила, все эти кислые лица, которые только и умеют, что подчиняться. А я принес им… жизнь. Также, как и тебе, – Он сделал паузу, наслаждаясь реакцией директора.       Стюарт молчал, его взгляд был прикован к Гавриилу, словно он пытался прочесть в нем что–то, что постоянно от него ускользало.       – Ты думаешь, я не знаю, что ты чувствуешь? – продолжил Гавриил, его голос стал тише, интимнее. – Ты тоже устал от этой серости, Артур. Ты тоже хочешь вырваться. И я дал тебе эту возможность. Я дал тебе… себя.       Парень поднялся с кресла и медленно подошёл к мужчине. Они оба были достаточно худы, но Артур даже тощим, а Гавриил высоким. Ганя мягко улыбался и был безмятежен: он присел на корточки, положив руку и голову на колени директора, заглядывая тому в глаза.       – Ты любишь меня и мой хаос, потому что боишься. Этот порядок, дисциплина, серость, которую ты создал – стена, дающая тебе ложную надежду власти, что ты хоть что–то контролируешь. Но это не так. И ты этого боишься. А я помогаю тебе преодолеть свой страх, Артур, потому что ты стал мне дорог, – эти слова были сказаны с низким, чётким голосом. Лицо парня более не было придурковатым – он говорил серьёзно.       Стюарт не отвернулся, не скинул его, лишь вздохнув. В его глазах плескалась буря – страх, смятение, желание и, да, любовь, смешанная с отчаянием. Он смотрел на Гавриила как на живое воплощение своих собственных, отвергнутых и забитых мечт.       – Ты не понимаешь, Ганя, – прошептал Стюарт, его голос дрогнул. – Ты не понимаешь, что говоришь. Ты не знаешь, какие последствия могут быть.       Артур, дрогнув, нежно провёл пальцем по щеке Гавриила.       – В том-то и дело, Артур, – заговорил Гавриил тоном, словно уговаривал того сбежать из плена, – Я не знаю. И ты не знаешь. Но я не боюсь, что всё выйдет из под контроля, потому что контроля нет. А ты обманываешься, жалко и глупо. Это низко, Артур.       Дыхание мужчины спёрлось. Слова Гавриила ранили сильнее, чем он мог предположить. Он знал, что глубоко внутри, в тайных уголках его души, живёт этот страх, этот ужас. Но признать его, тем более услышать от Гавриила, от того, кто пробудил в нем столько новых, неиспытанных чувств – это было невыносимо.       – Не смей так говорить, – выдавил Стюарт, сжав кулак. – Ты не знаешь, о чем говоришь. Есть вещи, которые… которые нельзя просто так отпустить. Ответственность, долг…       Ганя усмехнулся. В его глазах не было злости, лишь грусть и какое–то болезненное понимание. Стюарт замолчал. Слова Гавриила звенели в голове, как набат. Он смотрел на него, на эту смелую, безрассудную юность, и понимал, что завидует. Завидует его свободе, его готовности рискнуть. Возможно, тот прав. Возможно, он действительно обманывает себя, прячется за маской благоразумия, в то время как его сердце жаждет совсем другого.       – Ответственность? Долг? Перед кем? Государством, которого нет, или людьми, которые чужие и злые априори? Или перед самим собой, за то, что ты лишаешь себя счастья? Ты боишься, Стюарт. Боишься жить. Боишься себя. Боишься собственного тела, с которым живёшь больше, чем с самим собой, – Гавриил поднялся, словно с пониманием, что все его действия – бессмысленны.       И Артуру от этого почему-то стало больно и тоскливо, словно он старый механизм, который уже нельзя починить, и единственный мастер, взявшийся за него, опускает руки, откладывая машину.       Стюарт почувствовал, как рушится его мир, выстроенный годами. Слова Гавриила, словно ледяной ветер, обнажили застарелые раны, которые он так пытался скрыть ото всех, от самого себя. Мужчина всегда считал себя сильным, рациональным, человеком долга. Но сейчас, глядя в глаза Гавриилу, он видел лишь жалкое отражение своих страхов. Страхов перед осуждением, перед непринятием, перед тем, что он может потерять, если позволит себе быть счастливым, или обретёт – всё одинокого страшно.       – Я… я не знаю, – прошептал Артур, слова встали в горле.       Гордость, которая всегда была его щитом, рассыпалась в прах. Он больше не мог притворяться, прятаться за выдуманными оправданиями. Впервые за долгое время он позволил себе быть честным, перестать себя жалеть.       Гавриил осторожно коснулся его руки. В его прикосновении не было ни осуждения, ни жалости, лишь тепло и присутствие.       – Страх – он естественен, Артур. Но жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на беготню от него.       Стюарт посмотрел в серые, юношеские глаза и увидел силу, желание жизнь несмотря ни на что.       – Ну что? Перестанешь наконец существовать и начнёшь жить?       Он сжал ладонь Гавриила в ответ. Сейчас, когда он признался себе в страхе – страх стал ощутимым, физическим, словно в животе, под рёбрами, что-то скребётся. Гавриил притянул мужчину к себе, заключив в железные объятья, не выпуская.       Артур поражался самому себе, как вообще пошёл, как заговорил с этим мальчишкой, как впустил его в свой дом, как упустил его, позволив проскользнуть в душу.       Это был не просто физический контакт, это было прикосновение к чему–то настоящему, к чему-то, что ему так не хватало все эти годы. В этом простом жесте он ощутил поддержку, принятие и любовь. Любовь к нему, о которой он боялся даже мечтать.        Стюарт закрыл глаза, позволяя теплу Гавриила проникнуть в самые темные уголки его души. Он чувствовал - страх не отступал, но он не казался жуткой, пожирающей тварью. Артур понял, что не один, что есть тот, кто готов быть рядом. И эта мысль дала ему силы противостоять своим бесам.       – Я попробую, – не открывая глаз, прошептал Стюарт в плечо парню. – Я попробую перестать бояться.       Гавриил крепче прижал Артура к себе, чувствуя, как тот опустошён. Он ничего не говорил, просто был рядом, позволяя мужчине почувствовать его поддержку. Он знал, что сейчас слова более не нужны, что главное – это его присутствие, тепло и нежность.       Артур поднял голову, встречаясь взглядом со светлыми глазами Гавриила. В них он увидел человека, который видит его, признаёт.       – Спасибо, – выдохнул Стюарт, падая обратно лбом на плечо, – Спасибо.       Гавриил слегка улыбнулся, проведя рукой по его волосам.       – Я буду рядом, – сказал Гавриил. – Не обещаю, что всегда, потому что смерть – штука интересная, но...       Директор улыбнулся, услышав привычную тарабарщину Гавриила Дубровского.