Люди-голуби в Париже

Легкий ветерок свистит над равнинными полями, тишина окутывает его душу. «Почему ребенок плачет?» — спросили цветы, окружив его, большие столбы природы отбрасывали тень на его высокий и стройный силуэт.Мрачное предчувствие будущего, предсказанное письмом, которое он сжимает в руке: его отец уехал на Восток, а тот, кто вызывает у него недовольство, преследует его с палачом. «Это несправедливо, Боже... Он всего лишь человек, который борется за наше достоинство и наши права!» — проклянул он сквозь слезы, корчась, словно частица, готовая к взрыву. «Но его преследуют, как вампира, почти с огнем и стальным оружием... Это цена свободы?», — горько спросил он, сжимая свои вьющиеся волосы.Безмолвная, страдающая от боли, среди мягко освещенных тропинок появляется апатичная голубка, бледная от своей чистоты. Или это ее болезнь? С красными от слез глазами. Или от своей чувственности?Он видит безутешного мальчика, его глаза полны отчаяния, Будапешт должен был сопровождать короля! Тот принял его как заблудившуюся птицу и научил летать. Так же и судьба его народа: каждый год, каждое десятилетие венгерские ногти карабкаются по стенам австрийского двора, изнашиваясь с каждой царапиной, и, достигнув вершины, они царапают кинжалом сухожилия ног императора, но их ногти уже слишком коротки, чтобы удержаться, и они падают, как сбитая птица.Горькая печаль сжимает горло голубя, который хочет утешить своего товарища, находящегося в таком плачевном состоянии, но какие слова поддержки он может ему сказать? Он не находится в его положении, но видеть, как тот корчится под ним, разрывает ему сердце, не как отцу, тронутому детской нежностью, а как Господу, вырывающему сердце из-под роскошных тканей, разрушающему плоть и кости, чтобы сердце почувствовало человеческую жестокость.Молодой Будапешт повернулся к голубю, его глаза, как рубины, были безразличны, но полны ожидания. Вдруг он увидел, как его крыло простерлось над ним.«Что ты, изгнанник на этих землях, знаешь о боли потери отца и родины? Вы принимаете решения из своих комнат, смотрите на нас со стороны, а мы страдаем от вашей несправедливости... Вы уничтожаете свой народ во имя Бога. Смешные люди…— прервал он свой порыв, быстро дыша, чтобы снова плюнуть. Вы делаете это ради своей фамилии и своей жадности! Посмотрим, что ты будешь делать, когда сожгут ствол дерева, на котором ты сидишь... — бросил он вызов, отстраняясь от ласк птицы, которая улетела, когда он дал ей пощечину.-просвещённый невежда, поверь мне, это лучше, чем попасть в руки северных немцев или, что еще хуже... османов... Где бы была Венгрия, если бы она не присоединилась к Австрии?...- Теперь птица выглядит деформированной, ее перья взъерошены от резких движений. Глаза мальчика перед ним передавали только одно: «Лети в свой дворец!... кусочек рая на земле...». Но какая ценность в этом, если он живет запертым в клетке, с закрытыми крыльями в наказание? Что он будет делать в тот день, когда потеряет титулы, которые удерживают его, и ему придется лететь на землю? Красный цвет глаз птицы перешел на ее грудь, на грудину, окрашенную теплым гневом, рожденным органом, который дает ей жизнь. Теперь в его глазах был глубокий синий цвет, как тайна, которую хранит небо, и страх, который пронизывает озера. Молодой венгр замер, глубоко вздохнув, борясь с бессилием, сжимая траву под ногами.«Я потерял свою грацию, как и твой отец», продолжала свистеть птица. «Он был прав, когда говорил, что люди и птицы имеют много общего: обоих можно лишить свободы и чести, вырвав им перья и оставив в цепях», — вздохнул он в конце, и слезы потекли по его фарфоровым щекам. Что он будет делать в тот день, когда эта честь, которая душит его, сделает его несчастным? Или что он будет делать, когда уже не сможет убежать от зла, которое мучает его за его трусость? Куда он пойдет? Найдёт ли он кого-нибудь, кто позаботится о его крыльях?Это утверждение принесло откровение в ум закомплексованного молодого человека. Он вытер слезы и поднял голову, вернувшись на землю. С ним разговаривал не голубь, а человек, рожденный из бархата, эфирное видение, сидящее рядом с ним. Его глаза отражали обиду, руки — молитву как наказание, губы — угнетение.Он опустил голову до колен, позволяя последним слезам запачкать свою одежду, чтобы почувствовать каждое право, которого он был лишен. Из них вырастут цветы, а затем прилетят бабочки.«Пуританин, у тебя все еще есть эта гордость на лице и ирония на языке...». Будапешт поднял голову и посмотрел на Вену, как бы бросая ему вызов. «Но я верю тебе, я вижу в глубине твоих глаз причину твоей печали», — сказал он, беря холодными руками нежные пальцы австрийца. Солнечный свет медленно и мягко проникал сквозь листья. «Это твоя чистота во всем своем великолепии?», — прошептал он, и его голос становился все более тайным. Ты мог бы снять эту маску гордости, выпрыгнуть из своей клетки в мои объятия, и я подарил бы тебе лаванду. Насильственные вихри проносились над империей.Его враг сломил его, вороны, которых он сам взрастил, угрожали выклевать ему глаза, в том числе и венгерские дворяне. А его голубь не имел даже сил покусать свою клетку, он лежал в ней без сознания, по ночам его мучили нервные припадки. Дрожащей рукой он открыл маленькую дверцу клетки, когда-то элегантной и внушающей страх, а теперь жалкой в своей красоте.Проведя несколько дней в постели, он внезапно поднялся на крыло, священник с семью грехами, выгравированными на лбу, хотел ощипать его в бурном вальсе на сценах конфедерации.Он с трудом махал крыльями, много раз падая, пока не достиг венгерских равнин, следуя за запахом лаванды, но не чтобы вкусить её, чтобы полакомиться, а просто прислоняясь к ней, придавливая ее, как перо, падающее на облако.Он отдыхал и отдыхал, пока слезы не высохли, орошая лаванду, когда его глаза покраснели. Все более больной взгляд, далекий от трезвости, более человечный, чем когда-либо.Молодой венгр подошел решительным шагом и преклонил перед ним колени. Он взял его дрожащие руки и вытер слезы, лаская его безутешные губы, не с чувственностью, а так, как ласкают перья птенцов.—Друг мой, ты чувствуешь разочарование мужчин, утративших свою честь, или это просто истерика? —Будапешт поднес маленький цветок лаванды к губам австрийца, которые были искусно вылеплены Создателем. —Проглоти его, это успокоит твой разум. Рыжеволосый мужчина медленно открыл рот, почувствовав и ощутив сильный аромат цветка, распространяющийся по его венам, испытал чувство насыщения, как вампир, попробовавший кровь. Он больше не чувствовал того груза на спине, который не позволял ему расправить крылья. Его руки были свободны, и он мог ласкать венгерские черты лица. Лицо Будапешта выглядело так же несчастным, как и он сам, печаль отражалась в изгибе его губ.-Мой друг, как я могу отблагодарить тебя за то, что ты спас меня?- Вена смотрела на него своим пустым, но интенсивным взглядом. Затем она посмотрела на небо, невозмутимое, на сильный ветер, заставляющий танцевать цветы и петь деревья. - Мой город может дать мне тысячу огней, но это небо дает мне тысячу звезд...—О, герцог, позвольте мне стать... этим королевством, при поддержке моего отца, которому я желаю наибольшей свободы... Освободи нас от наших страданий, освободи мою родину... —требовал Будапешт, крепко сжимая его руки и касаясь их губами. «Я буду уважать и восхищаться тобой на этих равнинах, где ты расправил свои широкие крылья, пусть это будет твоим спасением...», — сказал он, положив руки ему на плечи и заставляя смотреть на обширное лавандовое поле, аромат которого уже не опьянял его. -Какое у тебя благородное сердце, я приму его во имя любви и свободы, и это означает освобождение этих земель от гнета, который их угнетает, - поклялась Вена, как человек, чье горячее сердце пронзило крест. Ее взгляд снова встретился с взглядом ее возлюбленного в небесах. Он больше не был растерянным ребенком, похожим на падшего ангела, теперь он был благородным солдатом, запятнанным собственной храбростью.— Видишь небо? — прошептал он. — Пусть оно отразится… в твоих светлых глазах, тёмных, как замёрзшее озеро, пусть впитается в них, оросит пустыню моей души, погрузит нас в эту меланхолию... Будапешт обнял Вену за грудь, уткнувшись лицом в нее, словно стремясь дотянуться до ее сердца, слиться с ним. —Тогда ты снова спасешь меня от моего отчаяния? Что внутри грудной клетки трупа?Пепельница без пепла.Что было там прежде?Я спросил, и тишина ответила.Она прикрыла руки в бегствeОставались личные записи,Задержанные авторомНа брошенных рёбрах,Которые больше не увидят нежного света рассвета. Возьми рёбраи сожми их, пока они не лопнут. Пусть из этой пустоты в груди закипит пена,где сталкиваются два голубя,взрыв пепла,букет из семи цветов.Пятнистые тюльпанырядом с эдельвейсами,вбитые в пылу.