Только этого мало

Оля осторожно достала из сумки прозрачный флакон со смазкой и сам предмет — чёрный, с матовой текстурой, на системе широких, мягких ремней. Она показала его Мире, держа в ладони не как нечто пугающее или пошлое, а как что-то ценное — инструмент, который должен был подарить им обеим новый опыт близости. — Смотри, — её голос был спокойным, уверенным, наставительным. — Ничего сложного. Ремни регулируются. Здесь всё продумано. Он будет хорошо сидеть, не сдавливать и не сползать. — Она провела пальцем по силиконовой поверхности. — И я знаю, что делаю. Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Мы будем двигаться медленно, ровно так, как ты захочешь. Всё под твоим контролем. Мира смотрела на него. Вблизи, в руках Оли, он казался ещё более... настоящим. Больше. Определённо больше двух Олиных пальцев, которыми та так мастерски умела пользоваться. Мысль об этом размере внутри себя вызвала лёгкий, щекочущий страх где-то на границе сознания. Но страх этот не был паническим, не заставлял сжиматься и отступать. Он был острым, пряным, смешивался с нарастающим возбуждением, с доверием, с любопытством — и превращался в почти невыносимое желание попробовать. Узнать это чувство. Именно с Олей. Оля положила игрушку рядом, на край дивана, словно отложив важный разговор на потом, и вернулась к Мире. Она начала с поцелуев. Нежных, почти робких, как в их самую первую ночь, когда они ещё только узнавали вкус губ друг друга. Губы Оли скользили по Мириным губам, щекам, векам — медленно, смакуя, будто она пробовала её заново после долгой разлуки. Потом поцелуй углубился, стал влажным, требовательным, настойчивым. Язык Оли нашёл её язык, и начался тот самый, сбивающий с толку танец — покусывания губ, посасывание языка, игра на грани нежности и власти. Оля держала её за шею, пальцы впивались в волосы у затылка, не больно, но властно, фиксируя голову, не давая отстраниться. — Ты же хочешь, — прошептала Оля, отрываясь на секунду. Её губы были мокрыми, блестящими в полумраке. — Хочешь, чтобы я вошла в тебя? Мира могла только кивать — слов не осталось, они все сгорели в этом поцелуе. Дыхание стало прерывистым, грудь вздымалась всё чаще. Она чувствовала, как под тонкой тканью майки её соски затвердели, упираясь в Олину грудь, и эта точка контакта отдавала импульсами вниз, в живот, между ног. Оля сняла с неё майку одним плавным движением — ткань скользнула вверх, задела лицо и упала куда-то на пол. Мира осталась в одних простых трусиках. Оля отстранилась ровно настолько, чтобы видеть её всю — и её взгляд медленно, не торопясь, прошёлся по Мириному телу. В этом взгляде не было оценки, не было сравнения с кем-то или чем-то — только чистое, неподдельное восхищение. И голод. Тот самый голод, от которого у Миры подкашивались колени и внутри всё сжималось в сладком предвкушении. Мира извивалась под её ладонями — не специально, просто тело само подавалось вперёд, бёдра сами приподнимались, ища контакта, трения, хоть какого-то прикосновения к пульсирующему центру. Это было почти мучительно — лежать так, полностью открытой, и ждать. Оля уложила её на спину удобнее, поправила подушку под головой и устроилась между её ног, на коленях. Её руки скользнули к груди Миры. Она ласкала её — медленно, методично, сжимала, проводила большими пальцами по соскам, то нежно, едва касаясь, подушечками, то с более ощутимым, закручивающим давлением, от которого по телу разбегались мурашки. Соски были твёрдыми, как маленькие камешки. Сами по себе они не давали Мире особых ощущений — она никогда не была сверхчувствительна в этой зоне, — но на фоне общего возбуждения, под таким внимательным, целенаправленным воздействием, это превращалось в ещё одну точку, подпитывающую разгорающийся огонь. Оля наклонилась и взяла сосок в рот. Тёплый, влажный, с лёгким посасыванием — сначала один, потом другой. Язык описывал круги, дразнил, пощипывал. И одновременно её рука опустилась ниже, к трусикам. Она надавила средним пальцем прямо на вход — через уже промокшую, пропитавшуюся насквозь ткань — и медленно поднялась к клитору, слегка гладя по кругу, намечая ритм. Мира выгнулась со стоном, её таз приподнялся, настойчиво вжимаясь в Олину руку. Она сама не заметила, как начала двигаться в этом ритме — навстречу каждому прикосновению, ловя его, требуя продолжения. — Вот видишь, — прошептала Оля, и её голос был густым, тягучим от желания. — Ты уже просишь. Она спускалась ниже, целуя каждый сантиметр кожи: впадину между рёбрами, где кожа особенно тонкая и чувствительная, пупок, линию таза, острые косточки бёдер. Каждое прикосновение губ оставляло влажный след и новую волну дрожи. Наконец, она сняла с Миры последнюю преграду — стянула трусики медленно, давая Мире возможность в любой момент сказать «стоп», если бы та захотела. Но Мира не хотела останавливаться. Она хотела только одного: чтобы Оля продолжала. Перед ней открылась вся её влажная, сияющая в свете лампы красота. Оля замерла на секунду, просто глядя — и в этом взгляде было столько восхищения, что Мира почувствовала, как краснеет. Но Оля не спешила. Она дразнила. Проводила подушечками пальцев по всей поверхности половых губ, едва касаясь набухшего клитора, дразняще близко, но не давая нужного давления. Спускалась к самому источнику влаги, собирала её на пальцы, но не входила. Мира уже всхлипывала от этого сладкого мучения, выгибалась, пытаясь поймать руку, но Оля уворачивалась с лёгкостью, контролируя процесс. Потом она опустила голову. Первое прикосновение языка было плоским, широким — она провела им снизу вверх одним длинным, медленным движением, пробуя на вкус, смакуя. Мира закусила губу, чтобы не простонать сразу. Потом Оля нашла клитор и всосала его в рот, заставляя Миру вскрикнуть и вцепиться пальцами в её волосы. Язык Оли был упругим, настойчивым, она лизала ритмично, не сбавляя темпа, доводя до белого каления, до той грани, за которой уже почти невыносимо. Затем она сместилась ниже. Оля провела языком по самому входу, Мира почувствовала, как кончик языка упирается в него, а затем проникает внутрь. Это было странное ощущение — язык, проникающий туда, куда обычно проникают только пальцы, — но безумно интимное, безумно приятное. Тепло, влага, инородное, но желанное тело, двигающееся внутри неё. Оля работала языком, вводя его и вынимая, имитируя фрикции, и одновременно ласкала клитор пальцами — нежно, в ритм, не давая упасть с пика, но и не подталкивая к разрядке. Мира стонала громко, уже не сдерживаясь, не думая о том, что могут услышать соседи, что за окнами город, что есть какой-то мир за пределами этой комнаты. Был только Олин язык внутри неё, Олины пальцы на клиторе, Олино дыхание, щекочущее кожу. Но язык — это была только прелюдия. Оля подняла голову, её губы и подбородок блестели, глаза горели. Она посмотрела Мире прямо в глаза — тот самый взгляд, от которого внутри всё переворачивалось, — и поднесла к её входу свой средний палец, обильно смазанный и своей слюной, и Мириной влагой. И медленно, не отрывая взгляда, вошла им на всю длину — плавно, глубоко, до упора. Мира закрыла глаза, выдохнула сквозь зубы. Её внутренние мышцы сжались вокруг этого знакомого, родного, но всегда заново желанного вторжения. Оля пошевелила пальцем внутри, нашла нужный угол, ту самую точку, от которой у Миры подгибались колени, и добавила второй. Растяжение было ощутимым — пальцы внутри, растягивающие стенки, заполняющие собой. Мира сжала зубы на коротком стоне, привыкая, принимая. Оля развела пальцы в стороны внутри неё — аккуратно, но настойчиво, растягивая, подготавливая к большему. — Вот так... — прошептала Оля, и её дыхание было тяжёлым, прерывистым. — Ты принимаешь их так хорошо. Так глубоко. Ты готова, малыш. Ты почти готова. Она сделала несколько сильных, глубоких толчков пальцами и почувствовала, как внутренние стенки стали ещё более податливыми, скользкими, мягкими — готовыми принять больше. Достаточно влажными. Достаточно открытыми. Оля медленно вынула пальцы. Мира почувствовала пустоту внутри — физическую, острую. Ей захотелось застонать от этой потери, но она понимала: это ненадолго. На лице Оли была сосредоточенность — та самая, с которой она подходила к сложным рабочим задачам, но сейчас помноженная на желание и нежность. Она посмотрела на Миру, которая лежала с полуоткрытыми глазами, грудь быстро вздымалась, кожа блестела от пота, губы припухли от поцелуев. — Готова? — просто спросила Оля. Это был не риторический вопрос. Она действительно ждала ответа, ждала подтверждения, ждала, что Мира скажет «да» — или «нет», если передумала. Мира посмотрела на неё — на эту женщину, которая сейчас сидела между её ног, с блестящими губами и горящими глазами, и предлагала ей не просто секс, а новый уровень доверия, новую ступень близости. И Мира поняла, что она готова. Что хочет этого. Что хочет именно с ней. — Да, — выдохнула она, и голос её был уверенным. — Я готова. Оля наклонилась, взяла со столика флакон со смазкой и страпон. Она медленно сняла с себя последнюю одежду — свои трусики и майку, оставшись полностью обнажённой перед Мирой, и в этом жесте не было ни капли стеснения, только естественная, спокойная уверенность женщины, которая знает себе цену и не боится быть увиденной. Она взяла флакон со смазкой и нанесла щедрую порцию прозрачного геля на маленькую, изогнутую часть страпона, предназначенную для неё самой — ту, что должна была войти в неё, сделать её частью этого акта не только физически, но и эмоционально. Мира, заворожённая, наблюдала за каждым её движением, не в силах отвести взгляд. Она видела, как Оля осторожно, с сосредоточенным выражением лица, приставляет игрушку к себе и медленно, очень медленно, вводит эту часть в своё тело. Как её бёдра на мгновение напрягаются, как тело слегка выгибается, как губы приоткрываются в беззвучном стоне, а дыхание становится глубже, привыкая к ощущению заполненности изнутри. Это было завораживающе — видеть Олю такой, видеть, как она тоже отдаётся этому процессу, как её собственное тело реагирует на происходящее. Мирина вульва, и без того влажная и пульсирующая после всех ласк, отозвалась новой волной жара — зрелище того, как Оля впускает в себя то, что потом войдёт в неё, оказалось невероятно, почти до головокружения возбуждающим. С уверенностью, рождённой не только прошлым опытом, но и тем особым состоянием, когда знаешь: сейчас всё будет правильно, — Оля затянула мягкие, но прочные ремни вокруг своих бёдер, зафиксировав страпон на месте. Ремни легли идеально, обхватив кожу без лишнего давления, и игрушка сидела на ней естественно, как продолжение её тела, её воли, её желания владеть и дарить наслаждение. Затем она снова взяла смазку и обильно, не жалея, нанесла её уже на длинную, гладкую часть игрушки, предназначенную для Миры. Прозрачный гель блестел на чёрной матовой поверхности, стекал тонкими дорожками, и это зрелище казалось Мире одновременно пугающим — своей откровенностью, своей обещающей глубиной — и невероятно соблазнительным. Оля подползла ближе и снова устроилась между её широко разведённых ног, в этом знакомом, уже ставшем родным положении. Она провела ладонью по Мириному входу — медленно, собирая на пальцы её влагу, смешивая её с холодной смазкой, покрывая ею всё: складки, вход, набухший клитор. Всё было скользко, горячо, пульсирующе и жаждуще. Тело Миры само подавалось навстречу, просило, требовало. — Сейчас я буду вводить его, солнышко, — прошептала Оля, и её голос был низким от напряжения, от сдерживаемого желания. Она приставила гладкую, обильно смазанную головку страпона к входу. Мира вздрогнула всем телом от этого прикосновения — холодного, твёрдого, чужеродного, такого непохожего на тёплые и мягкие пальцы, к которым она привыкла. Её внутренние мышцы инстинктивно сжались, заблокировали вход, защищаясь от неизвестного. — Тихо... — голос Оли был мягким, успокаивающим, но в нём чувствовалась та властность, которая всегда действовала на Миру безотказно. — Расслабься... дыши. — Одной рукой она продолжала ласкать клитор — нежно, ритмично, не давая возбуждению упасть, а другой направляла игрушку, чуть надавливая. — Впусти меня. Просто дыши. И она начала входить. Медленно. Невероятно, мучительно медленно — сантиметр за сантиметром, давая Мире время привыкнуть к каждому новому уровню глубины. К удивлению обеих, страпон входил легко — обильная смазка и тщательная подготовка пальцами сделали своё дело, растянув и размягчив стенки настолько, что игрушка скользила внутрь почти без сопротивления. Мира глубоко, с присвистом вдохнула и затаила дыхание, её глаза были широко раскрыты, в них застыл вопрос к самой себе: что я чувствую? Внутри было... полно. Непривычное, глубокое распирание, заполняющее всё пространство, до той глубины, куда никогда не добирались даже Олины пальцы. Она не могла сразу понять — больно это или приятно. Это было просто слишком. Слишком ново. Слишком всепоглощающе для того, чтобы раскладывать на составляющие. Когда игрушка вошла до самого основания, и их тела наконец соприкоснулись — живот Оли прижался к Мириному, ремни страпона упёрлись в нежную кожу бёдер, — раздался низкий, сдавленный стон. Но исходил он не от Миры. От Оли. Внутренняя часть страпона, та самая, что вошла в неё, под давлением и углом наклона надавила на самые чувствительные точки внутри Олиного тела, и волна удовольствия прокатилась по ней, заставив мышцы живота сократиться, а пальцы впиться в Мирины бёдра. Мира увидела её лицо в этот момент — раскрасневшееся, с зажмуренными глазами, с приоткрытыми губами, с выражением такого наслаждения, какое она видела только в моменты Олиных собственных оргазмов. И это зрелище — эта общность ощущений, это понимание, что Оля чувствует нечто подобное тому, что чувствует она, — разбило последний лёд Мириной неуверенности. Она потянулась вверх и поцеловала Олю — жадно, благодарно, отдавая через этот поцелуй всё: и доверие, и желание, и ту хрупкую, только зарождающуюся любовь, о которой боялась говорить вслух. Оля ответила на поцелуй с такой силой, с таким отчаянным напором, что навалилась на Миру всем весом, прижимая её к матрасу, вминая в него. В этот момент давление игрушки внутри Миры сместилось, страпон нашёл новый угол, новую точку опоры — и Мира наконец прочувствовала это. Не просто распирание, не просто заполненность, а приятное распирание. Острую, глубокую, пронизывающую стимуляцию. Она простонала прямо в губы Оли — громко, откровенно, не сдерживаясь. Её ноги сами обвились вокруг Олиных бёдер, пятки мягко надавили на ягодицы, пытаясь вогнать игрушку ещё глубже, ещё сильнее. Оля поняла. Она оторвалась от поцелуя, посмотрела Мире в глаза и начала двигаться. Медленно. Она выходила почти полностью, оставляя внутри только самую головку, давая Мире прочувствовать потерю, пустоту, жажду, а затем снова входила — плавно, глубоко, до самого основания. Ритм был размеренным, почти медитативным, исследовательским — Оля изучала реакцию Миры на каждое движение, на каждую глубину, на каждый угол. Потом она ускорилась. Сильнее. Глубже. Ритмичнее. И тут Миру накрыло. Стоны, которые вырывались из её горла, были громче, откровеннее, чем когда-либо в их постели. Не было места смущению, не было мыслей о том, как это звучит со стороны, — только чистое наслаждение, захватившее всё тело, всё сознание. — Да... — выдохнула она. — Оля... да... вот так... не останавливайся... Слова терялись, тонули в шуме их дыхания, во влажных, хлюпающих звуках, которые издавало их соединение, в приглушённых шлепках кожи о кожу, когда Олины бёдра с силой вбивались в неё. Эти звуки — грубые, интимные, откровенные до неприличия — наполняли комнату самой честной музыкой, какая только могла существовать между двумя людьми. И этот звук, этот ритм, эта влажная симфония сводили Миру с ума ещё сильнее, чем сами движения. Её тело начало сжиматься — сначала медленно, потом всё быстрее, в знакомых, но таких разных спазмах. Волна оргазма накрыла её не сверху, как обычно, а поднялась откуда-то из самой глубины, из той точки, куда давил страпон, разлилась по всему телу горячим, тягучим удовольствием. Она выгнулась дугой, вцепилась в Олю мёртвой хваткой и замерла на несколько секунд, не в силах даже дышать. Она пыталась отдышаться, обмякнуть, расслабиться, позволить телу просто лежать и приходить в себя. Но Оля, чьё лицо тоже было искажено наслаждением — даже зная, что от такой стимуляции ей не кончить, она явно получала глубочайшее удовольствие от процесса, — не остановилась. Она прижалась губами к Мириному уху, и её голос, полный той особой власти, которая рождается из обладания, прошептал: — Ещё не всё, милая. Это был только первый. Оля медленно, с влажным, откровенным звуком, вышла из Миры. Та жалобно простонала, чувствуя внезапную пустоту. Её внутренние мышцы ещё сжимались в поисках потерянного. Но Оля не дала ей заскучать. Она перекатилась на спину, приподнявшись на локтях, и Мира увидела её всю — раскрасневшуюся, с блестящей от пота кожей, с растрёпанными волосами, разметавшимися по подушке. Страпон, теперь уже скользкий и блестящий, уверенно возвышался от её лобка, и в этом зрелище было что-то вызывающее — твёрдое, непреложное доказательство её власти и их общей игры. Оля указала на него взглядом, а потом и пальцем — медленным, выразительным движением. Губы её растянулись в той самой, хищной полуулыбке, которую Мира обожала и немного побаивалась одновременно. — Твоя очередь, — прошептала Оля. — Возьми то, что хочешь. Я хочу посмотреть, как ты это делаешь. Внутри Миры всё взорвалось — смесью паники, стыда, неуверенности и дикого, неконтролируемого возбуждения, которое затопило всё остальное. Быть на виду? Контролировать процесс? Желание пересилило ее неуверенность. Оно толкало её вперёд, заставляло двигаться, несмотря на дрожь в коленях. Она робко, будто крадучись, словно боясь спугнуть этот момент, перебралась и устроилась над Олей, на коленях, лицом к ней. Её взгляд скользнул с Олиного лица — глаза, следящие за каждым её движением, — на тот самый, внушительный объект между ними. Она ощутила его кончик у самой своей распахнутой, пульсирующей, всё ещё жаждущей вульвы. Дрожащей рукой она аккуратно раздвинула свои влажные, чувствительные половые губы, открывая вход. Она посмотрела в глаза Оле — полные ожидания и поощрения, и в этом взгляде не было ни капли насмешки, только чистое, горячее желание видеть. Мира начала опускаться. Медленно. Мучительно, томительно медленно, чувствуя, как гладкая, обильно смазанная головка упирается в неё, растягивает её своим давлением, а затем начинает неумолимо входить внутрь, раздвигая стенки, заполняя собой. Мира упёрлась ладонью в Олин живот для опоры, её голова откинулась назад, из горла вырвался долгий, сдавленный стон, полный изумления и наслаждения. Она опускалась всё ниже, сантиметр за сантиметром, поглощая всю его длину, принимая в себя целиком, пока её ягодицы не коснулись Олиных бёдер, и страпон не вошёл до самого основания, до упора. Мира замерла, её дыхание спёрло, перехватило горло. Ей было так приятно, что в глазах потемнело, и на секунду она испугалась, что потеряет сознание от этого чистейшего, неразбавленного наслаждения. Оля лежала неподвижно — только её грудь высоко поднималась и опускалась, выдавая внутреннее напряжение. Она смотрела. Её взгляд скользил по Мириному лицу, искажённому экстазом, по её выгнутой шее, по тому, как напряглись мышцы её живота, по груди, подрагивающей в такт дыханию. Это было зрелище, ради которого стоило всё устроить. Ради которого стоило ждать, планировать, надеяться. — Двигайся, — тихо, но властно сказала Оля, и в её голосе не было просьбы — только приглашение и разрешение. — Покажи мне. Мира, всё ещё оглушённая ощущениями, несмело пошевелила бёдрами — маленькое, пробное движение. Потом ещё раз, чуть смелее. Она нашла небольшой, осторожный ритм — поднимаясь почти полностью, почти до потери контакта, и снова опускаясь, принимая в себя всю длину. Стоны вырывались из неё с каждым движением — сначала тихие, робкие, потом всё громче, увереннее, откровеннее. Она набирала темп. Её движения становились активнее, смелее. Звук влажного трения, её собственные возгласы, перемежающиеся с тяжёлым дыханием Оли, заполняли комнату, создавая ту самую интимную симфонию, от которой у обеих мурашки бежали по коже. В какой-то момент, полностью отдавшись ритму и ощущениям, Мира наклонилась вперёд, почти легла на Олю грудью, но её бёдра продолжали свою неистовую работу. Она скользила по страпону быстро, легко, почти без усилий — тело само знало, как двигаться, как находить нужный угол, как продлевать удовольствие. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, дыхание срывалось на всхлипы. И тогда Оля поняла — этого достаточно. Наблюдать было восхитительно, видеть Миру такой — раскрепощённой, жадной, берущей своё, — но участвовать было необходимо. Её руки, до этого лежавшие по бокам, расслабленные, резко сомкнулись на Мириных бёдрах. Она крепко сжала их, останавливая на мгновение её бешеный темп, а затем с силой притянула к себе, одновременно резко, мощно подняв собственный таз навстречу. Страпон вошёл в Миру с новой, сокрушительной силой. Мира вскрикнула — высоко, разбито, почти испуганно, от неожиданности. Она вцепилась в Олины плечи, её ногти впились в кожу, оставляя красные полумесяцы. Теперь контроль был потерян окончательно. Оля задавала ритм — быстрый, резкий, безжалостный, вбиваясь в неё снизу с силой, от которой у Миры захватывало дух. Каждый толчок бил точно в цель, заставляя всё внутри сжиматься в предвкушении неизбежного финала. В агонии наслаждения, не в силах больше терпеть эту сладкую пытку, Мира прижалась губами к Олиной шее — к тому месту между плечом и ключицей, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Сначала это были просто поцелуи — жадные, влажные, благодарные. Потом она стала покусывать — легонько, дразняще. А затем, не в силах сдержать переполняющие её эмоции, впилась зубами, оставляя влажный, болезненный след. Одновременно её язык нашёл Олино ухо — она облизывала мочку, засовывала кончик языка в раковину, горячо, влажно дышала в слуховой проход, и каждое дыхание отдавалось дрожью в Олином теле. Оля в ответ издала звук — нечто среднее между стоном и сдавленным криком. Это не было больно. Это было дико, невероятно возбуждающе — чувствовать Мирины зубы на своей коже, её язык, её дыхание, её отдачу. Её собственное тело, получающее двойную стимуляцию — от внутренней части страпона, давящей на нужные точки при каждом движении, и от Мириных отчаянных ласк, — было на пределе, на самой грани. Оргазм Миры нахлынул бурно, сокрушительно, как цунами, смывающее всё на своём пути. Её тело затряслось в мощных, неконтролируемых конвульсиях. Её крик был заглушён кожей на Олином плече, в которое она вцепилась зубами, чтобы не закричать на всю квартиру. Она обмякла — полностью, безвольно, беспомощно, но не в силах сдвинуться с места, всё ещё чувствуя эту пульсирующую связь между ними. Только тогда Оля, с трудом переводя дыхание, сама взялась за страпон и медленно, осторожно вытащила его из неё. Оля лежала под ней, её тело тоже было покрыто испариной, грудь вздымалась так часто, будто она только что пробежала марафон. Она чувствовала знакомые, долгожданные спазмы где-то глубоко внизу живота — ритмичные, настойчивые пульсации, которые обещали разрядку, но никак не могли её достичь. Её собственный таз слегка подёргивался в такт остаточным сокращениям, мышцы сжимались впустую, ища то, чего не было. Она была на самом краю — так близко, так мучительно близко, — но не могла перейти его одна. Мира, прижавшись ухом к её груди, слышала бешеный стук сердца — частый, громкий, как барабанная дробь. Она почувствовала эти лёгкие, непроизвольные подрагивания Олиного тела под собой — мышцы живота, бёдер, всё ещё напряжённые. Она приподняла голову, с трудом разлепляя тяжёлые веки, и увидела её лицо — запрокинутое, с закрытыми глазами, с выражением мучительного, незавершённого наслаждения, с прикушенной губой, с морщинкой между бровями. И тогда Мира поняла. Всё, что Оля дала ей сегодня — нежность, подготовку, терпение, власть, — всё это было для неё. А теперь настал её черёд отдавать. Её голос, тихий, ещё дрожащий после пережитого, прозвучал в полной тишине комнаты, нарушаемой только их сбивчивым дыханием: — Теперь... теперь я. Я хочу попробовать. Для тебя. — Она провела ладонью по Олиному влажному животу, чувствуя, как под её пальцами вздрагивают мышцы. — Покажи мне, как. Оля удивилась, но её глаза мгновенно вспыхнули благодарным огнём. Эта просьба была для неё лучшим доказательством доверия и взаимности, лучшей наградой за всё, что она делала сегодня. Мира не просто принимала — она хотела отдавать. Она быстро, но не без сожаления, отстегнула ремни и медленно, осторожно вытащила внутреннюю часть страпона из себя. Долгий, дрожащий выдох вырвался из её груди — смесь облегчения и остаточного, не находящего выхода возбуждения, которое всё ещё пульсировало где-то глубоко внутри. Она достала упаковку влажных салфеток, тщательно, с привычной аккуратностью протерла игрушку и свои пальцы, а затем подтянула к себе всё ещё дрожащую, расслабленную после оргазма Миру. Мира встала на колени перед ней, чувствуя себя одновременно возбуждённой до дрожи и нелепо неумелой, как ученик перед мастером, который вот-вот покажет главный урок. Её сердце колотилось где-то в горле, предвкушение смешивалось со страхом сделать что-то не так. Оля взяла маленькую, изогнутую часть страпона — ту, что только что была в ней, ещё хранящую тепло её тела — и нежно приставила её к Мириному входу. Мира почувствовала силикон и смутилась — было странно, что её «обувают» в это, как в незнакомую одежду, но на первый раз она с радостью позволяла Оле вести. Доверяла ей полностью. Оля с привычной ловкостью затянула ремни вокруг её бёдер, поправила положение, проверила, чтобы всё сидело удобно, не давило, не натирало. Её пальцы касались Мириной кожи с той же нежностью, что и в самые интимные моменты. Потом она протянула Мире флакон со смазкой. — На себя, — прошептала Оля, и в её голосе не было ни капли смущения, только спокойная уверенность. — Мне не нужно. Я... я уже готова. Мира, дрожащими руками, нанесла скользкий гель на длинную часть игрушки — обильно, как делала Оля, не жалея. Её сердце колотилось так, что, казалось, Оля слышит этот стук. Она смотрела на Олю, ожидая инструкций, ожидая, что та скажет, что делать дальше. И Оля их дала. Чётко, без стеснения, глядя ей прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты взяла меня сзади. — Её голос был низким, твёрдым, но в нём чувствовалась та особая уязвимость, которая появляется, когда отдаёшь контроль. — Хочу стоять на коленях. Чтобы ты трахнула меня. Сильно. Мира обомлела на секунду. Картинка, которую нарисовали эти слова, ударила в голову, заставив кровь прилить к низу живота с такой силой, что у неё перехватило дыхание. А потом её лицо озарила восторженная, почти хищная улыбка. Она так этого хотела! Овладеть ею именно так — видеть её спину, её изгиб, её покорность. Слышать, как её уверенный голос просит, умоляет, сдаётся. Оля повернулась к ней спиной,стоя на коленях, но не опускаясь на руки, и Мира задохнулась от открывшегося вида. Линия позвоночника, изгиб талии, округлость ягодиц — всё это было перед ней, доступное, открытое, ждущее. Она приблизилась сзади, обняла Олю за талию и прижалась всем телом к её спине, чувствуя жар её кожи, её учащённое дыхание, лёгкую дрожь, пробегающую по мышцам. Она начала целовать её шею — медленно, влажно, смакуя каждый сантиметр, переходя на чувствительное место за ухом, на напряжённые мышцы плеч, на линию челюсти. Оля откинула голову назад, прямо на Мирино плечо, полностью доверяя ей свой вес. И в этот момент Мира почувствовала власть. Осязаемую, тяжёлую, опьяняющую. Возможность держать в руках самое дорогое, что у неё есть. Её руки скользнули вверх, к Олиной груди. Она обхватила ладонями её маленькую упругую грудь, играла с твёрдыми сосками, сжимала и отпускала, находила ритм, который заставлял Олю выдыхать всё чаще. Оля тихонько застонала — сдавленно, сквозь зубы, её тело выгнулось, прижимаясь грудью к Мириным ладоням, ища большего. Мира не останавливалась. Она хотела довести её до той грани, где Оля забудет о своём контроле, о своей вечной собранности, и начнёт просить по-настоящему. Затем её рука опустилась ниже, скользнула по напряжённому животу, по гладкой коже, и нырнула между Олиных ног. Там было жарко. Невероятно, обжигающе жарко. И мокро. Так мокро, что её пальцы сразу же утонули в этой готовности, в этой влаге, которая говорила громче любых слов. Оля сдавленно ахнула и резко подалась тазом навстречу, ища контакта, давления, хоть чего-то. Мира помассировала её клитор — несколько быстрых, точных, уверенных движений, от которых Оля выгнулась дугой. Потом провела пальцем по самому входу, чувствуя, как тот пульсирует, сжимается в предвкушении, как мышцы жадно ловят её палец... и убрала руку. Оля замерла. Её дыхание спёрло, тело застыло в мучительном недоумении. Чего она ждёт? Почему остановилась? И тогда Мира прикусила её шею — не сильно, но ощутимо, оставляя влажный след зубов, — и резким, уверенным движением толкнула её вперёд, поставив на четвереньки. Оля так удивилась этой внезапной силе, что её локти подогнулись, и она почти упала лицом в подушку, едва успев подставить руки. Теперь она была в самой развратной, самой уязвимой позе из возможных — на коленях, с высоко поднятыми ягодицами, с прогнутой спиной, полностью открытая для обзора и доступа. Вся её спина, изгиб талии, ягодицы, и эта узкая, влажная, пульсирующая щель между ног — всё было выставлено напоказ, беззащитное и ждущее. Мира задохнулась от этого вида. Она взяла страпон, направила его гладкую, обильно смазанную головку к Олиному входу... но не вошла. Вместо этого она начала водить им туда-сюда — медленно, дразняще, по набухшему, чувствительному клитору, по раздвинутым половым губам, собирая влагу, касаясь входа, но не проникая. Только касаясь. Дразня. Мучая. — Боже, какая ты мокрая... — прошептала Мира, и её голос звучал совсем не так, как обычно. В нём появилось что-то новое — властное, уверенное. — Вся течёшь. Только от одной мысли, что я сейчас буду тебя трахать. — Да... — выдохнула Оля, и её голос был приглушён подушкой, в которую она уткнулась лицом. — Да, чёрт возьми, да... — А как ты хочешь? — продолжала дразнить Мира, ускоряя движения головки страпона по её клитору, доводя до исступления. — Скажи. — Жёстко... — прошептала Оля, и в этом шёпоте не осталось ни следа от её обычной уверенности. Только желание, чистое и отчаянное. Её бёдра начали сами собой делать мелкие, беспомощные движения назад, пытаясь поймать игрушку, насадиться на неё, но Мира удерживала её за талию, не давая. — Пожалуйста... Мира терлась о неё быстрее, сильнее, создавая безошибочное давление именно там, где это было нужнее всего. Оля застонала громче, её тело начало напрягаться, мышцы живота и бёдер закаменели в преддверии неминуемой разрядки. И Мира остановилась. Резко. Убрала игрушку, оставив Олю на самом краю, дрожащую, готовую взорваться. Оля ахнула — от разочарования, от непонимания, от этого жестокого, сладкого мучения. Её тело замерло в мучительном ожидании, пульсация внизу живота стала почти болезненной. Мира медленно приставила головку страпона к самому её входу и надавила ровно настолько, чтобы кончик проник внутрь — только кончик, самую малость, едва растягивая кольцо мышц. И замерла. Оля не выдержала. Её бёдра дёрнулись назад, пытаясь насадить себя на игрушку глубже, принять её целиком, но Мира, предвидя это, тут же отстранилась, удерживая её за талию жёсткой хваткой. — Нет-нет, — прошептала Мира. — Попроси. Докажи, что ты этого хочешь. Оля сглотнула. Её горло пересохло, в голове билась только одна мысль: войди в меня, пожалуйста, войди. Она, та самая уверенная Оля, которая всегда контролировала ситуацию, которая знала, чего хочет и как это получить, лежала сейчас на коленях, доведённая до предела и лишённая возможности получить желаемое. Унижение было сладким. И невыносимым. — Мира... — её голос сорвался на сломанный шёпот, которого она сама от себя не ожидала. — Пожалуйста... трахни меня. Я умоляю. Я вся горю... Мне нужно это. Нужно, чтобы ты вошла в меня и... и не останавливалась. Пожалуйста. — Она всхлипнула, почти беззвучно. — Сделай это. Для меня. Это была не просьба. Это была мольба. Искренняя, отчаянная. Оля отдала ей всё — свой контроль, свою гордость, свою уязвимость. Полностью. Мира услышала в этом шёпоте именно то, чего ждала — полную капитуляцию. Ту самую, которую Оля подарила ей сегодня своим терпением и нежностью, а теперь получала в ответ. Она улыбнулась — почти нежно — и чувствуя, как её собственное возбуждение достигает пика, просто сказала: — Как скажешь. И одним мощным, глубоким движением вошла в неё до самого основания. Долгий, сдавленный стон вырвался из Олиного горла, когда Мира вошла в неё на всю длину. Это был звук, которого Мира никогда раньше не слышала — чистейшего, шокирующего наслаждения, смешанного с удивлением от того, как глубоко можно быть заполненной. Тело Оли затряслось крупной дрожью, мышцы живота судорожно сжались, и на секунду ей показалось, что оргазм нахлынет прямо сейчас, с первого же толчка. Мира не сдержалась. Увидев и почувствовав эту бурную реакцию — как вздрагивает спина, как Олина голова запрокидывается назад, — она не могла больше тянуть. Она вышла почти полностью, медленно, заставляя Олю прочувствовать каждое миллиметр потери, и та издала жалобный, прерывистый звук, полный протеста и мольбы. А затем Мира снова вошла — мощно, уверенно, до самого основания. Её руки крепко обхватили Олю за талию, пальцы впились в кожу, оставляя красные следы, и она начала двигать её навстречу своим толчкам, задавая ритм, который был нужен ей. Это был не просто секс, не просто обмен ласками. Это было овладение. Полное, безоговорочное, безжалостное в своей честности. Оля была этому только рада. Шок от такого напора, от такой внезапной потери власти длился ровно секунду, а потом сменился ослепительным восторгом. Она сама начала двигать бёдрами навстречу, отчаянно пытаясь угнаться за Мириным ритмом, углубить проникновение, усилить трение до предела. Их тела нашли идеальный синхрон — не было ни миллиметра зазора между ними, только влажный, хлюпающий звук соприкосновения, стук тазовых костей, их сбившееся дыхание и стоны, которые становились всё громче, всё откровеннее. Мира, чувствуя, как её собственное тело заводится от этой твёрдой, постоянной стимуляции изнутри — страпон давил на нужные точки, пусть и не так интенсивно, как Оле, но достаточно, чтобы разгонять возбуждение до предела, — упёрлась ладонью в Олино плечо для лучшего упора и ускорилась. Движения стали резче, быстрее, почти яростными. Оля не отставала. Её тело было гибким и отзывчивым, она принимала каждый удар, отзываясь на него новым стоном — всё более высоким, всё более разбитым, теряющим всякую связь с реальностью. Затем Мира наклонилась вперёд, почти легла на Олину спину, чувствуя грудью жар её кожи, и, не прерывая ритма ни на секунду, одну руку завела под Олю, дотягиваясь дрожащими пальцами до её клитора. Тот был набухшим, твёрдым, пульсирующим — она начала ласкать его в том же бешеном ритме, что и двигалась сзади. — Чувствуешь, как глубоко? — выдохнула Мира ей в самое ухо, и её голос, срывающийся, звучал как откровение. — Я внутри тебя. До самого предела. Ты вся сжимаешься вокруг меня... как будто пытаешься проглотить. — Она сделала паузу, переводя дыхание, и добавила: — Ты такая жадная. — Да... боже, да... — лепетала Оля, и её сознание действительно плавилось, теряло связь с реальностью, растворялось в этих ощущениях. — Ещё... говори ещё... — Я буду трахать тебя так, пока ты не перестанешь узнавать своё имя. Пока от тебя не останутся только стоны. Ты моя. Вся. И я делаю с тобой всё, что хочу. Она убрала руку от клитора — резко, неожиданно, оставляя Олю без этой стимуляции, — и выпрямилась. Эти слова — такие грязные, такие невозможные в устах обычной, тихой, неуверенной Миры, — сказанные именно в этот момент, с таким напором, с такой убеждённостью, свели Олю с ума окончательно. Её глаза закатились, зрачки расширились, потеряв всякий фокус. Их оргазмы настигли почти одновременно, но проявились по-разному. У Оли это был взрыв. Сокрушительный взрыв, от которого, казалось, задрожали стены. Её тело выгнулось в напряжённой дуге — спина прогнулась, голова запрокинулась, пальцы вцепились в простыню с такой силой, что, казалось, порвут её. А затем её затрясло — в серии таких сильных, судорожных спазмов, что Мире на мгновение показалось, что её вытолкнет наружу силой этих сокращений. Мира кончила следом — не с криком, а с долгим, глубоким, дрожащим стоном, который вырвался из самой глубины лёгких. Её собственные внутренние спазмы, усиленные постоянным давлением страпона на нужные точки, создавал каскад ощущений, от которых у неё потемнело в глазах и на секунду пропал слух. Это был не просто оргазм. Это было потрясение. Самое интенсивное, глубокое, всепоглощающее переживание в её жизни. Когда последние отголоски стихли, они замерли, тяжело дыша, слипшиеся от пота, полностью опустошённые, неспособные даже пошевелиться. Мира всё ещё была внутри неё, и это чувство — этой неразрывной связи — было таким правильным, что не хотелось его терять. Но Оля, даже в таком состоянии, даже после такого сокрушительного оргазма, не хотела останавливаться. Она не дала Мире выйти. Вместо этого она медленно, осторожно, с влажным, откровенным звуком, опустилась на бок, увлекая за собой всё ещё находящуюся внутри неё Миру. Они оказались в положении «ложек» — Оля спереди, Мира сзади, прижимающаяся к её спине, — но с той разницей, что страпон по-прежнему глубоко сидел в Оле, сместившись под новым углом, достав до какой-то новой, неисследованной точки. Мира ахнула от неожиданности и от этого нового ощущения, от которого по телу пробежала новая дрожь. — Оля... подожди... — выдохнула она, и её тело действительно было на пределе, дрожало от перегрузки, от слишком большого количества ощущений. — Ещё... — простонала Оля, прижимаясь к ней спиной, вжимаясь ягодицами в Мирины бёдра, и её таз непроизвольно дёрнулся назад, вгоняя игрушку ещё глубже, до самого предела. — Ещё чуть-чуть... Но Мира чувствовала, что не может. Что слишком много. Слишком интенсивно. Слишком хорошо для того, чтобы выдержать ещё хоть секунду. — Нет... — прошептала она, и в её голосе не было отказа, только честность. — Не могу... слишком... хорошо. Она обняла Олю за живот, прижалась к ней всем телом, чувствуя, как под ладонью всё ещё дрожат её мышцы, как часто бьётся сердце, как пульсирует кровь в венах. Оля наконец поняла. Услышала в этом шёпоте не отказ, а предел. Удовлетворение — глубокое, полное, не оставляющее места сомнениям — разлилось по её телу, сменив остроту желания на мягкую, благодарную истому. Она медленно, осторожно, чтобы не сделать больно, вытащила из себя страпон — сначала чуть-чуть, потом ещё, и наконец освободилась полностью. А затем так же осторожно помогла освободиться Мире, отстегнув ремни и убрав игрушку в сторону. Они лежали лицом к лицу, тяжело дыша, глядя друг на друга затуманенными, счастливыми, совершенно потерянными глазами. Никаких слов не было нужно. Этот опыт — этот грязный, невероятно интенсивный, доведший до предела и физического, и эмоционального пика секс — сказал всё за них. Он стёр остатки неловкости, подтвердил их совместимость на самом глубоком, самом интимном уровне. Осталась только благодарная, измученная усталость, разлившаяся по каждому миллиметру тела. Они заснули, даже не смыв с себя смазку и пот, не в силах пошевелиться, в самых честных объятиях за всю их недолгую историю.