Мучительный выбор

Любовь — прекрасное чувство, присущее людям. По крайней мере, именно так считал ангел Кастиэль, наблюдая за миром со стороны вечности. Он не был лишён способности любить — просто никогда не испытывал этого. Когда жизнь течёт бесконечным, неизменным потоком, а окружение остаётся прежним, в ней сам собой не возникнет тот внезапный, сжигающий огонь, что люди называют любовью. Но в последние годы всё изменилось. Перевернулось с ног на голову, особенно после встречи с одним человеком, чьё имя стало легендой среди небес. Кастиэль никогда не надеялся, что ему доведётся испытать любовь. И уж тем более — с ним. С тем, кто с самого начала внушал ему уважение, а потом безоглядно доверил своё тепло и сердце. Самое прекрасное ощущение в мире — просыпаться на рассвете в его объятиях. Глубоко вдыхать знакомый, успокаивающий запах — смесь дорожной пыли, кофе и чего-то глубокого, тёплого, что принадлежало только Дину Винчестеру. Сильному, надёжному и в то же время невероятно заботливому альфе, чьи феромоны, как самый дорогой наркотик, навсегда впитывались в кожу Каса. Он мог бы так лежать вечно, растворяясь в этом аромате безопасности и дома — того самого дома, который не был местом на карте, а был целиком заключён в одном человеке. Всё-таки не зря он выбрал этот сосуд омеги. Особенности этого тела, когда-то казавшиеся хлопотами, теперь раскрылись как новые, удивительные грани близости с Дином. Рядом с любимым человеком все трудности словно растворялись. С ним даже самые сложные моменты обретали смысл и становились просто ещё одной частью их общей жизни — жизни, которую Кас не променял бы ни на что. Сколько бы ангела ни заваливали обязанностями на небесах, сколько бы проблем ни сваливалось на его плечи, он знал: после самого тяжёлого дня его ждёт Дин. Тот, кто всегда встретит, обнимет, утешит. Кто непременно похвалит, скажет, каким он был сегодня сильным и усердным. И конечно же, в конце концов они останутся наедине в спальне, где время замедляет свой бег, и весь их мир сужается до тёплых прикосновений и шёпота в темноте. Дин Винчестер отдавал ему всего себя — без остатка и сомнений. И Кастиэль платил ему той же монетой, той же безоговорочной преданностью. Ангел не раз спасал ему жизнь, приходил по первому зову, был той самой нерушимой скалой, о которую разбивались любые беды. Он служил Дину верой и правдой не потому, что должен, а потому, что хотел. Так же, как и Дин для него. Их союз был нерушимой крепостью, способной дать отпор любой тьме, что встречалась на пути. И теперь, засыпая под ровное дыхание любимого, Дин думал о дне, который должен был наступить. О вопросе, который он задаст Касу, сжимая в ладони бархатную коробочку. «Хочешь ли ты прожить всю свою жизнь со мной?» — эта мысль наполняла его тихим трепетом и сладким, нетерпеливым предвкушением. Дин Винчестер готовился с особой тщательностью. Он подбирал идеальный напиток для этого вечера и блюдо, которое они наверняка забудут на следующий день после долгих нежных объятий. Выбрал одежду, в которой выглядел на все сто — так, чтобы Кас, едва взглянув, забыл, о чём собирался бы говорить с ним. И, конечно, кольцо — простое с виду, но с тонким, замысловатым узором, который завораживал, играя при свете, словно священный символ. Он даже посвятил Сэма в свои планы, перечисляя каждый шаг в поисках возможных изъянов. Младший Винчестер стонал от его «поэтических излияний» о возлюбленном, но делать было нечего — в сотый раз вздохнув, он помогал брату довести всё до совершенства. И вот, когда всё было готово. На столе — ужин, в кармане — кольцо, в голове — заученные наизусть слова. Оставалось лишь дождаться ангела. Но Кас не появлялся. Часы, пробившие десять, не принесли с собой звука крыльев. Дин попытался позвать его мысленно, затем прошептал молитву — ту самую, старую и проверенную, что всегда работала безотказно. В ответ — лишь густая, бездонная тишина. Одиннадцать. Двенадцать. Пламя свечей колыхалось, отбрасывая на стену длинные, беспокойные тени. Ужин остыл. Вино в бокалах казалось теперь не праздничным нектаром, а густым, терпким лекарством от нарастающей пустоты. Дин сидел напротив пустого кресла, не в силах оторвать взгляд от окна, за которым царила непроглядная, равнодушная ночь. Трепет ожидания сменился тихой, выжженной горечью. Дин потушил свечи одним резким движением, убрал еду в холодильник. А вино выпил в одиночку, стоя у раковины, до самой последней капли. Затем он устроился на диване, накрывшись пледом, который всё ещё хранил запах Каса. Пальцы сами нашли бархатную коробочку — он вертел её, открывал и закрывал, ловил слабый отблеск металла в темноте, а потом, сдавшись под грузом тревожных мыслей, засунул её под подушку. Подальше от глаз. «Видимо, наше время ещё не пришло». С этой мыслью он погрузился в сон. Тяжёлый, пустой — просто темнота, без сновидений, без Каса. Просто тишина и ожидание, окрасившиеся в цвет страха. Лёгкое, едва ощутимое касание к щеке вырвало его из пустоты. Дин проморгался, смывая пелену тяжёлого сна, и в полумраке обнаружил нарушителя своего покоя. Каса. Он стоял, залитый лунным светом из окна. — Прости, я разбудил тебя, — голос ангела звучал глухо, словно приглушённый толщей воды. — А?.. Нет, всё… всё в порядке, — прохрипел Дин, садясь и тут же стирая сон с лица ладонью. И сразу же, по старой охотничьей привычке, просканировал взглядом любимого. В глазах Каса он увидел не просто печаль. Это была глубокая, древняя тоска, немыслимая и чужеродная на его лице. Такая, что заставила Дина внутренне замереть. Кастиэль стоял и думал. Мысль, давно возникшая и ютившаяся на краю сознания, внезапно заявила о себе, приняв новый, неумолимый оборот. Он — могущественное, древнее существо, созданное для защиты человечества. А Дин — лишь человек. Его жизнь — мимолётная вспышка в бесконечной хронике вселенной. Кастиэль же останется. Будет жить, век за веком, в мире, где этого низкого голоса, этой редкой, но такой дорогой улыбки, этого всепоглощающего тепла больше не будет. Раньше он отгонял эту мысль, цепляясь за каждый миг, проведённый вместе с любимым человеком, как утопающий за соломинку. Но теперь она вонзилась в него окончательно и бесповоротно, подобно ангельскому клинку: их «навсегда» однажды прервётся. Дин почувствовал, как у него внутри всё сжимается в ледяной ком от внезапной, инстинктивной тревоги. Он молча взял руку Каса — и вздрогнул. К его удивлению, она была холодной, как мрамор, лишённой привычного тепла. Дин прижал эту холодную ладонь к своей щеке, к живому, пульсирующему теплу своей кожи, пытаясь хотя бы так согреть. В ответ ангел лишь молча присел на край дивана, его фигура в лунном свете казалась слишком поникшей. — О чём думаешь? — спросил Дин. — О нас. Дин попытался улыбнуться, и в этой улыбке была вся нежность, на которую он только был способен. Но в уголках глаз затаилась та самая тревога, которую он не мог скрыть. — Я тоже вчера думал о нас. О наших отношениях, — его голос прозвучал тихо, но с какой-то новой, хрупкой твёрдостью, как будто он шёл по тонкому льду. Он медленно вытащил из-под подушки маленькую бархатную коробочку, открыл её и протянул Касу. Лунный свет упал на металл, заставив тонкий узор вспыхнуть холодным серебристым сиянием. — Кастиэль. Мой ангел. Мой возлюбленный. Окажешь ли ты мне честь стать моим супругом? Кастиэль ахнул, и этот звук замер в тишине комнаты, будто его поглотила сама наступившая пустота. Он застыл, и казалось, не только его тело — само время вокруг него остановилось, затаив дыхание в ожидании его выбора. Кас не ожидал этого. Не здесь, не сейчас, не после той ледяной пропасти, которая появилась в глубине его души, что напоминала о неизбежном конце. В его сознании, обычно таком упорядоченном, мгновенно вспыхнула буря. Перед ним проступили два пути, как разлом в самой реальности, лежали перед ним — и оба, казалось, вели в сердцевину бездны. Согласиться? Принять этот дар — кусочек абсолютного счастья, отмеренный горстью человеческих десятилетий. А потом… Потом остаться. Навеки. С разбитым сердцем и памятью, которая будет жечь изнутри вечность, превратившись из утешения в вечную пытку. Или отказаться? Погасить этот трепещущий, живой свет в глазах Дина здесь и сейчас. Разрушить надежды, разбить оба их сердца одним-единственным словом. Защитить себя от будущей агонии, причинив боль немедленную. — Кас? — голос Дина, обычно такой уверенный, дрогнул, в нём проскользнула тень уязвимости, которую он так редко позволял себе. — Так что… что ты скажешь? Он держал коробочку на ладони, и эта ладонь была абсолютно неподвижной, замершей в ожидании приговора. Ангел глубоко, с дрожью, вздохнул, словно пытаясь вобрать в себя не просто воздух, а саму суть этой комнаты, этого мгновения, этого человека перед ним — чтобы найти ответ в самой их совместной истории. Он медленно поднял взгляд с кольца на лицо Дина. И на его губах, будто сквозь невидимую, сковывающую боль, проступила улыбка. Не радостная, а печальная. Не светлая, а бесконечно нежная. И в своей печали — отчаянно решительная. От его следующего слова зависело не просто «да» или «нет». От него зависела судьба целой вселенной — хрупкой, личной вселенной, которую они выстраивали годами, кирпичик за кирпичиком, из обломков боли, искр надежды и тихой пыли утрат. Эта вселенная висела на волоске, балансируя на острие его слова. О, до чего же мучительный… И до чего же прекрасный был этот выбор.