Protocol 27-E | Протокол 27-E

Сварливый ворон приносит разрешение до того, как начинается метель. Сов сейчас почти не используют — они слишком заметны, слишком символичны. Большинство птиц сбивают в полете не разбираясь. Вероятно, всю популяцию уничтожат в течение пары лет. Дрожащими пальцами Гермиона разворачивает послание, шепчет: «Деоперио», — и видит, как бессмысленный узор расползается, словно червяки, складываясь в агрессивный шрифт Власть Имущих. ЗАЯВКА НА ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ ДОПРОСА ЗАКЛЮЧЕННОГО ПО ПРОТОКОЛУ 27-E: ОДОБРЕНО… Прилагающийся к письму флакон, теплый на ощупь, пульсирует, словно чувство вины. Впервые за долгое время Гермиона осталась одна и может ходить кругами — от крошечной кухни до спальни с двухъярусными кроватями и безвкусными обоями, отстающими от стен. Магией можно заделать трещины и прочистить раковины, но когда ты морально на самом дне, тебя не интересует интерьер. Гермиона прячет письмо в наволочку, сует флакон в карман и смотрит на пустую кровать напротив. Леденящие душу мысли надвигаются, словно мокрый снег, сползающий по запотевшим окнам. Ты сама попросила. …Потому что она боится потерять контроль, за который так отчаянно цепляется. Она сама попросила и все же чувствует себя запятнанной. Прежде чем здравый смысл успевает ее остановить, она сбегает вниз по скрипучим деревянным ступеням, резко взмахивает палочкой, разрушая собственные охранные чары, и мчится дальше по узкой крутой каменной лестнице. Продирается сквозь паутину и оказывается в затхлом подвале. Он поднимает на нее взгляд от книги, которую Гермиона не должна была ему оставлять. Рукава свитера натянуты до самых пальцев. Впрочем, это понятно — в подвале царит могильный холод. Из ее рта вырывается призрачный пар, и кажется, будто воздуха уже не хватает. — Отлично, ты вернулась. У меня к тебе претензия по поводу этой идиотской книги… — он размахивает «Графом Монте-Кристо», будто собирается изгонять из нее демонов. Он, как всегда, дразнится, ждет реакции, и на этот раз его слова действительно цепляют, он резко встает, вторгаясь в ее личное пространство, которое она даже не пытается защитить. Она не предприняла ни одной меры предосторожности — потому что уже знает, что такой магии не существует. — Что случилось? — спрашивает он. — Что-то не так? — Ничего. Я… снег пошел. Без окон лишь по усилившимуся холоду можно понять, что творится снаружи. Драко явно мерзнет. Полупрозрачная кожа кажется синей, губы потемнели, будто налившийся кровью синяк. Разумеется, он не признается, что ему холодно, а держать его «на морозе» предписывает протокол содержания заключенных… теперь замененный разрешением в ее наволочке и зельем в кармане. Кажется, что ее сейчас вырвет прямо на его носки. — Спасибо за метеосводку. — Я принесла тебе дополнительное одеяло. Он щурится, глядя на ее пустые руки, будто сомневаясь в ее душевном здоровье. А она и сама не уверена, что с ней все в порядке. — Предполагаю, это какая-то метафора. Две недели назад в его голосе звучали бы нотки веселья. Сейчас же — только усталость. — Нет, я… воспользуюсь магией. — Она поднимает палочку, сосредотачивается на одной из пустых коек наверху. Призванное одеяло должно быть розовым, но оказывается канареечно-желтым. Оба осознают, что это одеяло с ее собственной кровати. Никто ничего не говорит. — Наверху тихо, — замечает он. — Облава. — И тебя не взяли? — Я… — на дежурстве. — …в няньках, — договаривает он за нее с убийственным смирением. — Драко. — Его имя звучит как провокация. — Помоги мне понять, что пошло не так в Брайтоне. Где Гарри? Почему ты вернулся один? Почти неделя — и ничего. — Пожалуйста. Он закрывается от нее. — Я не могу. Она знает язык его тела — два взмаха абсурдно длинными ресницами, движение языка по зубам. Он врет. «Я не могу» означает — «я не хочу». И ей необходимо понять почему. С болью в груди она кивает и оставляет его с «Монте-Кристо» и своим одеялом.

❆

Протокол 27-E: В случае, если веритасерум не склоняет задержанного к сотрудничеству, допускается использование амортенции для усиления доверия между объектом и агентом, осуществляющим допрос, с целью побудить объект к раскрытию критически важной информации, необходимой для сохранения жизни или выполнения миссии… Густой снег валит, пока не сугробы не вырастают до самых окон. Облава прошла успешно, но остальные так и не вернулись в убежище у озера. Прилетел ворон от Артура с сообщением, что они укрылись на юге и пережидают бурю. Все изменилось в прошлом году. Расплодились дементоры, принеся с собой мглу, которая, как вскоре выяснило Сопротивление, способна плодить облака и вызывать бури. Аппарировать в такую погоду — чистое самоубийство. Остается только ждать. И Гермиона остается наедине с Драко, флаконом зелья и отвратительным планом, выполнение которого больше нельзя откладывать. Всю ночь она не может уснуть. Сон ускользает, как проказливый снитч. В тоскливой, нарушаемой свистом ветра тьме мысли становятся похожими на сны. Гермиона представляет, как мерцание амортенции просачивается сквозь трещины невозмутимого взгляда, как случайные прикосновения становятся жадными и решительными. К четырем утра накрывает истерика, и Гермиона рассыпается звездами на его небе, становится новой плеядой, переплетенной с ярчайшими светилами в созвездии Дракона. Ее чувства и воля украдены. Гермиона отвратительна, и ниже падать некуда. Но, Господи, она в отчаянии. Наступает утро, такое же темное, как вечер. Драко предпочитает чай с чересчур большим количеством молока. Гермиона приправляет напиток ложью, мучительно пытаясь вспомнить, есть ли у амортенции вкус. Запах не скрыть. Она оберегает собственный рассудок, левитируя чашку на вытянутой руке и дыша ртом, пока спускается по каменной лестнице. Ничего хорошего не выйдет, если она начнет анализировать запахи. Одни только подозрения уже способны разрушить ее изнутри. Делая вид, что все по-прежнему, она садится на кровать скрестив ноги. Несколько месяцев они кирпичик за кирпичиком выстраивали мост на растворе из сломанных костей и черного юмора. И потому он без подозрений пьет ее ложь, грея ладони о праздничную кружку, которая теперь кажется злой шуткой. Песик Снупи спит на выцветшей будке, увитой рождественскими гирляндами. Гермиона впивается ногтями в ладони. Она ждет, мысленно умоляя его о прощении. — Почему ты так странно себя ведешь? — спрашивает Драко, будто не сидит взаперти в подвале убежища. — Только не говори, что ты снова извела на меня веритасерум. Окклюменция превращает сыворотку правды в нечто новое — без запаха, без вкуса… без какого-либо эффекта. Гермиона разворачивается к Драко всем телом, всматривается в лицо, выискивая признаки. Вот оно. Зрачки расползаются, затопляя стальные глаза, а на щеках, несмотря на холод, проступает румянец. Но Драко ведет себя… как обычно. Делает еще глоток чая, слегка соприкасаясь с Гермионой коленями, и она решается вдохнуть поглубже. Большая ошибка. Она чувствует фосфорную нотку целебного заклинания — тянет железом, как от затягивающейся раны. Порочную сладость цветущего боярышника — аромат его мелких белых бутонов всегда напоминал ей запах спермы. Липкую смолу сосны. И чай. — Нас занесло снегом, — выдыхает она. — Здесь только ты и я. — Превосходно. Поищем тайник Наземникуса с порнушкой или напьемся в хлам тем односолодовым виски, который Финниган считает надежно спрятанным под матрасом? Вместо ответа на его позерство она вглядывается в его лицо, прикусывая израненную щеку. Старый вопрос всплывает заново: «Что ты видишь, когда смотришь на меня?» Он неверно истолковывает ее молчание и тревогу. — Расслабься, Грейнджер. Я знаю, что ты не можешь меня выпустить. Даже если мы тут одни. — Ты бы выпустил меня, — говорит она с полной уверенностью. — Выпустил бы, — соглашается он. — Но ты никогда не сделаешь ничего, чтобы заслужить такое наказание. — А ты? — Что? — Сделал что-то? Теплое от чая дыхание поднимается к потемневшим потолочным балкам, и он отворачивается. Всю ночь она представляла его пылкость — ощущая горечь желчи во рту и предательскую жажду между ног. Это было бы резко, яростно, грубо. Он бы впечатал ее в стену подвала, и она насладилась бы его тайнами, как сигаретой после секса. И все же, когда время растягивается до предела, первой протягивает руку она. Их рукава соприкасаются — его ладонь снова холодная, чай уже выпит. Гермиона сглатывает и рискует дотронуться до его щеки. Он закрывает глаза. Отстраняется. — Я не могу.

❆

Что пошло не так? Доза была выверена идеально — ровно на час одержимости. Она же провела это время терзаясь муками, тщетно ожидая, когда ее предательство подействует. На кухне она варит суп из костей и корнеплодов, водит палочкой над флаконом зелья и гадает, почему не сработало? Почему она проглотила свою гордость и мораль, а в итоге осталась ни с чем? Суп она отправляет в подвал магией. Не в силах посмотреть Драко в глаза, пока не наберется решимости попробовать снова. Война может быть бессмысленной, но Гермиона была и останется прилежной. Она пишет короткий рапорт — все пошло по пизде — и выпускает самого яростного из воронов, чтобы тот унес послание сквозь бурю. Усталость укладывает ее в постель еще до ужина. Как всегда, ей снится Гарри. Он насмешливо салютует ей, улыбается и исчезает под мантией, растворяясь в тусклом свете. Рутинная вылазка. Зайти, выйти. Настолько обыденно, что ей и в голову не пришло волноваться или настаивать пойти с ними. Сон меняется. С кровавыми слезами, прочерчивающими дорожки по щекам, Драко приносит на краях мантии туман дементоров. Через два дня глубокой ночью Драко приползает обратно один, избитый до полусмерти, и не говорит о том, что случилось в Брайтоне. Сон не отпускает Гермиону даже после неприлично раннего подъема. Снаружи воет ветер, стены дрожат под его натиском. Йоль, осознает она, но снег стирает границы между самым коротким днем и самой длинной ночью. Вокруг только угольная темнота и безжалостная белизна. Когда дом полон людей, кто-нибудь всегда бодрствует, и она мечтает о друге, который сказал бы, что она сошла с ума или морально пала. Но, глядя на пустую койку и на еще одну даже более пустую рядом, она понимает, что не хочет смотреть в зеркало. Чтобы отвлечься, она печет. Печет? Кто ты вообще такая? Но согревающий аромат бабушкиных имбирных пряников, насыщенный гвоздикой, возвращает ее на землю. Пока несуразная выпечка остывает на тарелке, Гермиона варит глинтвейн из пыльной бутылки зинфанделя и, прежде чем успевает передумать, добавляет две дозы опалесцирующего зелья в кружку со Снупи. Себе она тоже наливает вина, понимая, что ей нужно за что-то спрятаться. Затем левитирует все это в подвал. Драко только проснулся, а в каменной комнате от силы пара градусов. Обычное согревающее заклинание не поможет, но… Гермиона одним движением палочки заставляет воду в его стакане исчезнуть и зажигает магический огонек. Над кроватью разливается уютное тепло, пока она бережно ставит поднос и, скрестив ноги, усаживается на постели. — Господи, Грейнджер, — сипло выдыхает он, — я польщен, правда, но поосторожнее с духами, ладно? — Это, наверное, печенье, — выкручивается она, лихорадочно гадая, какие ноты он улавливает. — Это ты испекла? — Йоль же, — отвечает она, будто это объясняет специфическую форму ее безумия. — Правда? — он зевает. — И который час? — Полдень, но там темно, как ночью. Я дала тебе поспать. — И нас все еще заносит снегом? — Никогда не видела такой бури. Они переглядываются, и все кажется до тошноты мрачным, пока его желудок громко не заявляет о себе. Драко вдруг выглядит по-мальчишески обезоруживающе, высвобождая пальцы из длинных рукавов свитера и выбирая самое большое печенье на тарелке. Это крошечное проявление собственничества заставляет уголок ее губ дернуться, но она скорее расплачется, чем рассмеется. Она смотрит, как его зубы вгрызаются в сахарную глазурь и погружаются в пряную сердцевину. Он жует. Давится. И сплевывает в ладонь. Все ее чувство вины сгорает в пламени негодования. — Ты только что… — Они соленые. Как яйца моряка. — Что? Нет, не может быть! — игнорируя тарелку с нетронутыми печеньями, она хватает то, которое попробовал он, и откусывает там, где остался идеальный полумесяц его зубов. Из ее горла вырывается звук отвращения, когда во рту расползается вкус моря, но она слишком гордая, чтобы сплюнуть. Закономерный итог панической выпечки на рассвете. — Боже мой, прости. Банки с солью и сахаром стоят рядом, и я, наверное… Она замолкает, потому что он искренне хохочет, и этот чудесный смех заставляет ее сердце забиться в горле, а желудок провалиться к пальцам ног. Но она не может засмеяться вместе с Драко, потому что смотрит, как он берет кружку и смело запивает вкус соли корицей, апельсином и гребаной амортенцией. И тут он меняется. Наступает неестественная тишина, будто его наконец-то сковал лед. Резкий взгляд пронзает ее живот, как булавка приковывает мотылька для тщательного изучения. Зрачки расширяются. Щеки покрывает румянец, несмотря на холод. Драко дышит часто, будто бежал, а не сидел перед ней, зеркально отражая ее позу. Знает ли он, что смотрит не в зеркало, а в проявитель врагов? — Ты в порядке? — спрашивает она, потому что больше не может выносить его молчания. Он моргает. — Да. Я прощаю тебя за жестокую попытку меня отравить. Она тоже моргает. — Что? — Соль, Грейнджер. Дразнишь волшебника сладким, а потом оставляешь его глубоко неудовлетворенным. Двусмысленная фраза повисает в воздухе, но не находит, куда приткнуться, и быстро растворяется. Смешно — она столько раз избегала Авады, и вот сейчас ее убивает ожидание. Пока он не протягивает руку, Гермиона даже не замечает, что ее палочка небрежно балансирует на колене. Гермиона вдыхает сквозь стиснутые зубы — и он легко касается палочки, отчего та покачивается на коленной чашечке, как детские качели. — Ты ужасный тюремщик. Хорошо еще, что я не планирую сбежать, как Дантес. — Кто? — Эдмон Дантес. Из твоей дурацкой книги. Серьезно, в этом твой секрет? Рекомендуешь волшебникам отвратительные книги, притворяешься, что читала, чтобы те страдали, надеясь впечатлить тебя и начать оживленную дискуссию, а в итоге они получают словесную экзекуцию и скорбят по потерянному времени, которого им уже не вернуть. В этой тираде многое заслуживает внимания, особенно его стремление впечатлить ее. Но слова ли это человека, который ею восхищен? Который раскроет любую тайну, лишь бы угодить? — Я должна спросить… — Я бы предпочел, чтобы ты не спрашивала. Она пробует зайти с другой стороны, пока есть шанс. — Почему ты не хочешь мне рассказать? — Потому что я не могу. Ее подбрасывает, ей хочется закричать. — Ты же знаешь, этого недостаточно. Драко, брось, это же я. Только я. — Да, это ты. — Теперь он явно на взводе, но не из-за пылающего желания и не от неудержимой тяги к поэзии. Он откидывает со лба отросшие пряди — обычно его стрижет она, и пальцы у нее чешутся. — И в этом, блять, вся проблема.

❆

Гораздо позже, когда ей давно пора бы спать, она бродит по кухне, наводя порядок после своей утренней паники. Видит банку с солью, на которой отчетливо написано СОЛЬ, и из глаз текут крупные, безобразные слезы от переживаний за Гарри. И от осознания, что если она не расколет Драко, это сделает кто-то другой — и сломает его. Гермиона хватает одно из проклятых соленых печений, которому удалось избежать уничтожения, и швыряет в стену. Вместо того чтобы разлететься на куски как положено, оно уныло отскакивает и падает на пол — треснувшее, помятое, но почти целое. И Гермиона чувствует себя так же, как это печенье. Когда она немного приходит в себя, то наполняет раковину мыльной пеной с помощью палочки. И уже собирается левитировать туда посуду, когда замечает все еще на четверть полную кружку со Снупи. Это плохая идея. Очень плохая. Но Гермиона уже испробовала все варианты. Ничто не указывает на то, что командование подкинуло ей подделку. В доме никого больше нет, чтобы проверить зелье, и она мысленно взвешивает свое желание узнать правду и сопутствующий риск. Весы склоняются — и кружка тоже. Гермиона делает глоток холодного глинтвейна, кислого от долгой выдержки. Но в доме только она и Драко, и вкус его губ все еще чувствуется на краю чашки. Зелье находит новую жертву. Раньше она никогда не испытывала на себе действие амортенции, но хорошо помнит, как профессор Слизнорт называл зелье опасным. Только «опасность» — не то слово, которое приходит в голову. Она воспламеняется. Сочные фрукты зреют у нее в груди, и сладкий сок разливается по венам. Кожи словно касаются золотистые пчелы, и когда Гермиона бросает взгляд на тихую гостиную, то обычная лампа там сияет, как святой грааль. Ее тело движется само, признавая ту потребность, что скрыта у нее в груди, привязана к блестящей серебряной цепи. Один рывок — и Гермиона уже у двери. Второй — она уже на лестнице, крадется в темноте. Воздух ледяной, но под кожей разгорается жар, и холод Гермиону больше не беспокоит. Она не ищет отговорок — остатки амортенции подарили ей ясность, какую она последний раз ощущала еще до начала этой бесконечной войны. Любовь зажигает ее душу, и тьма больше не пугает. Гермионе не нужен ни воздух, ни вода. Единственная мера ее ценности — все то, что Гермиона может отдать ему. И как же символично, что сейчас Йоль, время обновления. Они смогут отпраздновать перерождение вместе. Все так просто, так очевидно. Подойти к кровати, скользнуть под одеяло и прижаться к его спине, к запаху, который она только что вдохнула из чашки. Он не просыпается, но даже во сне принимает ее тепло, не в силах усомниться в ее намерениях, окружает ее собой, как мантией. Гермиона целует его шею в растянутом вороте свитера, и его тихий вздох согревает ее, как вино. — Что бы ни случилось, я тебя защищу, — шепчет она. — Я не позволю им забрать тебя у меня. Наверху лестницы сквозь распахнутую дверь льется золотой свет.

❆

Кончик носа замерз, но это легко исправить, уткнувшись в спину Драко между позвонками. Безопасность, которую она не должна чувствовать, контраст холода его тела и жара ее кожи — и вот она уже не отчаявшаяся ведьма в тесном подвале и украденных объятиях, а кошка, свернувшаяся клубком в солнечных лучах. Все важные вещи, которые она должна помнить, забыты. Она дремлет. Карканье ворона выдергивает ее из полусна в жестокую реальность. Драко смотрит на нее с другого края подушки. Сказать нечего, можно только смотреть в ответ. В его глазах боль? Золотистые пчелы исчезли, теперь в груди гудят осы и жалят капилляры в легких. — Что произошло? — спрашивает он. Он уже отодвинулся. Между ними теперь зияет неловкость. — Я… — Ее рот словно забит ватой. Побочный эффект. Драко его тоже чувствует? — Кажется, я перебрала с вином прошлой ночью. Ложь. И довольно жалкая. — Я подумала, что тебе может быть холодно, — добавляет она. — Ты оставила дверь открытой. — Да… — Дерьмо. — И твоя палочка… была у меня под подушкой. — Он достает палочку и протягивает Гермионе. Она приказывает руке не дрожать, когда забирает. — Ты… хочешь, чтобы я сбежал? — вот как он трактует ее поступок. Очевидно, что ему больно. А стыд тяжелее всех одеял. — Нет. — Снова ложь или, может, часть правды. Гермиона хочет, чтобы он был рядом. Чтобы он был в безопасности. Всегда. — Если я сбегу, допрашивать будут тебя. — Да, — признается она. — И накажут. Она сглатывает. — Если решат, что это моя вина, то возможно. Он находит ее руки под одеялом. Ледяные. Он всегда такой холодный. — Я никуда не уйду. Она сжимает его пальцы, желая, чтобы он мог это пообещать. Но она знает, что беда уже на пороге, и Гермиона ничего не сможет сделать, если он не скажет хоть что-нибудь, что поможет хоть как-то исправить ситуацию. — Ты что-то скрываешь, — говорит он. — Я что-то скрываю? — срывается она, садясь. — Ты лицемерный мерзавец… Он двигается молниеносно. Одна его рука оказывается на ее затылке, предплечье второй прижимается к ключице. Колено перекидывается через ее бедро, и он опрокидывает ее так быстро, что Гермиона не успевает понять, как очутилась под ним в полном недоумении. — Ты доверяешь мне, — шепчет он. — Да. — Да. Да. Его взгляд такой же, как в тот день, когда они нашли его, — смертельно опасный. Голодный. — Может, не стоило бы. — Ты тоже мне доверяешь. — Доверяю. — Ну так вот. Может, тебе не стоило. — Она извивается. — Слезь с меня. Его брови поднимаются. — Ты тайком забираешься ко мне в кровать посреди ночи и даже не удосуживаешься разбудить? Нет, не думаю, что слезу. Его прохладные пальцы удерживают ее на месте, и — Господи — упоительно горячие губы касаются ее губ. Сначала едва ощутимо. Он ждет, и ее губы раскрываются от удивления, а он, похоже, принимает это за согласие. Он делает заявление? Он мстит? Может, его организм слишком медленно переваривает амортенцию? В голове всплывает сотня вопросов, которые Гермиона не может задать, потому что Драко внезапно вторгается в ее рот языком. Она не хотела стонать. Но звук вырывается против ее воли. Все в ней требует поддаться. Было бы так легко растаять, как все остальные… Но нет. Она та, кто есть. Она все еще жива благодаря своей рассудительности, которую амортенция почти уничтожила. Его рука опасно скользит вниз. Гермиона достаточно давно на войне и научилась защищать себя на ближней дистанции. Это не настоящее сражение, он не прижимает ее всем весом, и потому, когда она хватается за его бедра, такого рычага оказывается достаточно, чтобы скинуть с себя Драко, одеяло и ощущение ужаса от смены ролей. Она бросается наверх. И не оглядывается. Весь день она кипит изнутри, задаваясь вопросом, почему он ее поцеловал и почему она его остановила. В конце концов решает, что нужно пройтись. Кажется, на затянутом тучами небе показалась лазурная прореха. Гермионе с трудом удается продержаться на ветру пять минут, прежде чем она поворачивает обратно. Она хочет его увидеть. Кроме того, она должна его накормить. После яблока на завтрак и пропущенного обеда он наверняка будет ворчать. Она вовсе не собиралась его наказывать, но все равно в этом преуспела. Может, она и злится. Нет, она в ярости. Гарри пропал, а Драко не говорит ни слова, но при этом произносит всякие прекрасные слова вроде «я никуда не уйду». Смотрит на нее, как на путеводную звезду. Ярость куда более эффективное топливо, чем вина. Гермиона разогревает рагу и выливает остатки амортенции — огромную, бессмысленную дозу — в кружку со Снупи, наполненную апельсиновым соком. Взмахивает палочкой, и поднос отправляется вниз за десять минут до того, как в подвал спустится сама Гермиона. Она в это время идет в ванную и плещет в лицо холодной водой. В зеркале она видит атеиста, молящегося, чтобы стены перестали сжиматься. Драко ждет ее у подножия лестницы. Явно ходил взад-вперед. Он словно сломанная волшебная палочка, способная дать осечку в любую секунду. И Гермиона знает, что является причиной такого состояния. На столике у стены стоят пустые тарелка и миска. — Подумал, ты забыла, где я живу, — говорит он. Она стоит на две ступени выше. Он преграждает путь. Или, может, она. — Прошел всего день. Даже не двенадцать часов. — Здесь время течет по-другому. Слова ударяют, будто ножом в грудь. До сих пор сарказм маскировал его незавидное положение, но теперь все на виду. Гермиона делает шаг вниз. Встает ближе. Смотрит в глаза. Полюби меня. Доверься мне. Говори со мной. Ничего. Он просто смотрит. — Почему ты меня поцеловал? Она не собиралась задавать этот вопрос. Как и вставать к нему так близко, что они буквально вдыхают один воздух. — Потому что ты идиотка. Это не ответ влюбленного. Она вцепляется в его свитер, словно хочет встряхнуть. Она закричит ему в лицо. Она сама будет его пытать, чтоб сэкономить время командованию. Она выяснит правду. Она… Комбинация ярости и желания толкает Гермиону вперед, и он ловит ее. Сначала ее поцелуи беспорядочны, словно на пробу — что он сделает? Как он отреагирует? Возможно, зелью не хватает лишь искры, разумно предполагает Гермиона. Но уже через секунду о разуме нет и речи. Только его холодный палец на ее щеке, легким нажимом заставляющий губы открыться. Его язык, которому она поддается. Щетина, царапающая кожу. На его губах, должно быть, осталась амортенция, потому что Гермиона снова отравлена, как вчера ночью. В какой-то момент жизни она разучилась наслаждаться настоящим, потому что знала, что оно станет прошлым. Но он заполняет собой все здесь и сейчас. И Гермиона обречена. Она разрывает поцелуй, но не может отпрянуть, когда его ладонь собственническим жестом ложится на ее шею. Гермиона шепчет едва слышно. Ее интуиция сдается под его взглядом. — Драко, умоляю… Скажи, где Гарри. Его скорбный выдох ласкает ее челюсть. — Нет. Не могу. Не скажу. Весь день она была на грани, и теперь ярость переливается через край. Гермиона толкает его в грудь. — Почему, черт побери?! — А не очевидно, блять?! — он взрывается. — Они оставили меня в живых, отправили обратно, потому что хотели, чтобы я рассказал тебе. Это ловушка для сопротивления. Для тебя! Ярость в его глазах бьет, как удар меча. Правда вырвалась наружу. Ее голос звучит убийственно ровно: — Драко. Скажи мне прямо сейчас. Где Гарри? — Я не позволю тебе рисковать жизнью, Грейнджер. — Это не тебе решать. — Я не согласен. — Он поворачивается к ней спиной. — Закрой за собой дверь, когда будешь уходить.

❆

Буря утихает. Гермиона выплакивает все глаза. Отправляет ворона с третьим отчетом. Коротко сообщая: «Он что-то знает». В лучах утреннего солнца прилетает другой ворон. Заснеженный мир сверкает, пока она читает: Вернусь завтра. Артур Хоть одна хорошая новость. Но кроваво-красный закат приносит дурные вести. Слова, что вонзаются, как когти, принося сообщение от вышестоящих: ГРУППА ЗАЧИСТКИ ПРИБУДЕТ В 09:00 ДЛЯ ПЕРЕВОДА ЗАКЛЮЧЕННОГО МАЛФОЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЕ КОМАНДОВАНИЕ. Ни больше ни меньше. Никакой пощады ждать не стоит. Гермиона знает, как все будет, — мешок на голову, и она больше никогда не увидит Драко. Внезапно все становится просто. Теперь Гермиона — ворон, летящий вниз над каменной лестницей прямо в объятия Драко. Он уже ждет ее, словно почувствовал перемену погоды, как будто убежище превратилось в изолятор временного содержания. — Ты должен бежать, — хрипит она. Снова и снова сквозь слезы. Он не задает вопросов — ни о ее словах, ни об их причине. Просто гладит ее по спине и шепчет: — Только с тобой. — Ты… нет. Ты же не серьезно. — Серьезно. Как ей заставить его понять, что она гнилая изнутри? — Когда тебя арестовали, меня назначили ответственной из-за нашей дружбы. — Я знаю. — Я отправляла отчеты о нашем взаимодействии. — Я знаю. Ее накрывает отчаяние. Вместо любви он должен чувствовать ненависть. Он должен бежать и не оглядываться. — Нет, ты не понимаешь. Они дали мне разрешение применить Протокол 27-E, Драко! Я подмешивала тебе амортенцию! Это подействовало. Он отшатывается, будто перед ним незнакомка, плюющаяся ядом. — Когда? — Все это время, пока нас заносило снегом… Я подливала зелье в чай, но оно, кажется… ничего не изменило. Наконец-то. От ярости он бледнеет, дрожит, подбирая слова, которыми ее проклянет. Она ждет, что он скажет: «Я никогда тебя не прощу». — Конечно, зелье ничего не изменило! — взрывается он. — Потому что ничто на этом свете не могло бы заставить меня любить тебя сильнее, чем я уже люблю, чертова ты идиотка! Я не уйду без тебя… я не дам им повода арестовать тебя! Подвал кружится. Драко любит ее. Нет, это невозможно. — Я… Это плохая идея. Очень плохая идея, но Гермиона в отчаянии. А он только что сказал, что любит ее, и это непостижимо, но она уверена, если выкроить немного времени, то она узнает правду. — Я пойду с тобой, — говорит она. — Нет. — Да. — Категорически нет. Она встает. — Я не дам им тебя забрать. А ты не уйдешь без меня. У нас нет другого выбора. — Грейнджер… — боль сдирает с него маску. — Я не могу просить тебя об этом. — Ты и не просишь. Я прошу тебя, — заявляет она. — Ты не можешь сказать мне такое и исчезнуть… учитывая, что я тоже тебя люблю. Его глаза распахиваются, будто он уже давно смирился с тем, что его чувства безответны. Если бы он только знал. — Ты серьезно? Она кивает. Он медленно поднимается. — Ты любишь меня. И прежде чем она успевает кивнуть снова, он бросается вперед и отчаянно целует ее. Его прикосновения словно обнажающая душу метель. Его вкус словно оттепель после бури. Любовь щедро дается и принимается без остатка. Через час в убежище царит тишина. На незаправленной койке в подвале стоит кружка со Снупи, полная остывшего чая, и лежит потрепанная книга «Граф Монте-Кристо». Между страницами прощальное письмо с двумя подписями.

❆

Протокол 90-A:Агент, способствовавший побегу заключенного, признается врагом и понесет наказание согласно тяжести совершенного предательства.