В канун Нового года

      Он швырнул в дверной проём тарелку — первое, что попалось под руку. Глиняный диск с грохотом разбился в сантиметре от её лица, осыпав пол дождём острых осколков. Весь ламинат тонул в жутких режущих частицах разбитой вдребезги посуды.       — Урод! — её голос сорвался на крик. Глаза, наполненные до краёв слезами, с ненавистью впились в него. — Ты просто придурок!        Ее пальцы судорожно сжались в кулаки. Она оглянулась: необходимо было тоже что-нибудь кинуть в ответ, так, чтобы не промахнуться, попасть ровно в голову, чтобы по каштановым волосам растеклась кровь, а в карих глазах вспыхнули раскалённые звёзды.       — Я урод?! — наигранное удивление вдруг завладело его лицом. — Это я-то урод? — он тоже поискал глазами, что бы могло прилететь в эту особу. Что-то такое, что сбило бы её с ног и заставило почувствовать ту же всепоглощающую, оглушающую боль, которую она причинила ему.       На краю светло-жёлтой столешницы стоял нетронутый бокал. Он уцелел лишь потому, что наполнен до краёв тёмным, почти чёрным вином — тем самым, что они пили, и чей вкус она так и не успела распробовать…       С чего всё началось? Когда в нём проснулась эта ярость — слепая, всесокрушающая, с желанием крушить всё вокруг, бить её, посуду и себя самого? Он почувствовал, как что-то огромное и большое затрепетало в глубине живота. Та самая бабочка. Та, что появилась с расцветом их любви и мирно спала в своём коконе. Теперь она рвалась наружу, в светлую реальность, ослепляя его изнутри своим ядовитым сиянием. Она светилась в нём, лишний раз вещая о своём присутствии: "Ну же, покажи меня, — кричала она, — пора действовать, она не заслужила того, что мы ей подарили!"        Годами он пытался угомонить её навязчивую страсть, подчинить боль, задавить в себе эту манию вселять страх. Если на работе он мог смело не скрывать свой характер, то рядом с ней эта тяга притуплялась. Он осознанно не давал ей появиться.       Так с чего всё началось?       Душный вечер, за окном медленно падал новорождённый снег и сливался с грязью асфальта, вмиг превращаясь в воду. Зима в этом году не обещала быть сказочной и красивой, может потому что её уже не так сильно ждали, а может Бог решил наказать людей за их большие грехи в этом году и оставить им холод.       Он мягко прижимал её к себе, уткнувшись лицом в светлые пушистые волосы. Привычный запах её шампуня и духов приводил мысли в порядок, действуя как лучшее успокоительное. На экране же разворачивался странный триллер про маньяка, выбранный наугад — первый же, что высветился в поиске. Сюжет был вычурным, а главный герой — «человеком-скорпионом», вёл пляжный образ жизни среди человекоподобных тварей. Где-то он слышал, что скорпион — символ смерти или убийства, и был готов поспорить, что скоро этот «герой» кого-нибудь отравит…       Она оперлась на его плечо, поглощая закуску — галеты из овощей и маленькие бутерброды с красной икрой — к празднику они могли позволить себе такую роскошь. Периодически отрываясь от телевизора, она заглядывала в телефон, улыбалась экрану. В их отношениях они всегда доверяли друг другу, но не проверяли верность, ведь не было на то причин.       — С кем переписываешься? — спросил он спокойно, подхватывая с тарелки последнюю тарталетку. Их дом был красиво украшен к празднику.        Она подмигнула ему и, приблизившись, прошептала на ухо:       — С любовником, — её голос тоже звучал по-детски наивно и спокойно, словно она не врала.       Он изобразил фальшивое удивление, подняв брови и чуть приоткрыв рот.       — Шучу, — коротко успокоила его она и поцеловала. — Что бы ты сделал, если бы это был любовник?       — Убил бы тебя, — серьёзно ответил он.       В комнате неожиданно похолодало, словно он открыл форточку, и свежий воздух покружил по помещению. С лица пропало привычное ласковое выражение, и что-то новое открылось ему в ней тогда. Был ли это страх, ужас или что-то ещё, он не понимал. Ему казалось, что он знает о своей возлюбленной абсолютно всё. Но это новое, внезапно проснувшееся в ней выражение пошатнуло его уверенность.       — Дай мне телефон, — попросил он сухо и даже немного грубо.       — Зачем? — она автоматически отшатнулась назад и вопросительно захлопала глазами. Он заметил, как она сжала предмет его интереса в руке, и на мгновение в голове всплыли скверные мысли.       Тогда что-то внутри щёлкнуло, и весь его сюжет в сознании сложился… Он у неё не один. Постоянные «встречи с подругами», имена которых он слышал впервые. Хихиканье из-за закрытой двери ванной. Тайные, приглушённые разговоры по телефону, обрывающиеся при его появлении. Он словно всё это время ходил в розовых очках, которые не украшали, а искажали реальность. Розовая, опьяняющая любовь, так внезапно овладевшая им, с той же стремительностью сорвала его с главной роли в её жизни. И именно она его и ослепила.       — Ты изменяешь мне, — слова были не его, но вылетели из его уст. Он не верил своим глазам. Или не хотел верить, уловив едва заметный её кивок.              Бокал летит в дверной проём и, снова не задевая цель, вино скатывается по стене. Она с криком и матом выбегает из комнаты.       — Да кричи, сколько влезет, — кидает он ей вслед. Прерывистое дыхание, как после активной тренировки, и частое сердцебиение заставляют его остановиться и отдышаться.       Но не успел он прийти в себя, как из соседней комнаты доносится до боли знакомый, когда-то любимый голос:       — Помни, что врач рекомендовал тебе не перетруждаться… — язвительно говорит она и добавляет: — А то уже старый совсем, словишь инфаркт.       Гнев закипел в висках. Чувствуя себя раскалённым утюгом, оставленным без присмотра, он берёт нож. Нож, подаренный ею на их первый совместный Новый год. Он медленно вступил на порог гостиной:       — Помнишь?       Он видит перед собой совсем не напуганную жертву, а изысканную миниатюрную девушку, чем-то отдалённо напоминающую фарфоровую куколку, сотканную мастером из того, что лежало у него на чердаке… из винтажных вещей, украшений, одежды, безделушек. Её создатель, без сомнения, обладал вкусом — тем особым, что чётко различает, какая безделушка принесёт в копилку больше монет. Творец бледной, но не испуганной девушки, вероятно, стал одним из самых богатых людей в мире, удачно сбыв ему, простому рабочему, свой прелестный товар. Создателю бесполезно было спрашивать, откуда у столь простого рабочего — его покупателя, есть столько ресурсов, чтобы мочь себе позволить ювелирную работу высшего класса.       «Её ведь надо обеспечивать, — предупреждал создатель. — Хватит ли у вас сил и времени на сохранение этого чуда?» Творцу не следовало даже задаваться этим вопросом, ведь поиск ответа неизбежно лег бы на его плечи.       Случались дни, когда он просыпался с ней в одной постели и невольно задавался вопросом: «А есть ли она на самом деле?» Существует ли она — его идеал — в серой и непроглядной реальности? Или она — маленькая, бледная, с пучком на голове, сделанным с первой попытки и выглядящим так неуклюже, что хотелось умилиться, была всего лишь расстройством его воображения? Эти блондинистые волосы, пахнущие малиновым шампунем, эти длинные ногти, эта нежная улыбка, от которой в руках таяла дрожь, а сердце — такое сильное и одновременно беззащитное — замирало в трепете… Всё, что он видел сейчас перед собой — даже слегка покрасневшие глаза и одинокую золотую серёжку в ухе, — он до бесконечности любил.       «Может, я выдумал тебя, чтобы скрасить скуку проживаемых дней? Работа, дом, спортзал, дом, работа…» — внутри всё стихло. Шум ярости, гул обиды — всё это отступило, уступив место тишине, в которой одно за другим падали когда-то произносимые им слова. И пусть на дворе тогда стояла ночь, освещаемая единственной звездой на чёрном небе, и пусть их обоих, после двух бутылок вина, давно клонило в сон, они никак не могли наговориться. Разве можно закрыть глаза и провалиться в сон, зная, что рядом с тобой лежит твоя бесконечная любовь? А как утолить адреналин, что подскакивает при мимолетном соприкосновении? Как можно заснуть, если знаешь, что сон не принесёт ничего больше, чем разочарование от потери времени, которое можно было бы потратить в компании с любимой?       Глаза ее были и по-прежнему остаются олицетворением космоса. Лишь с тем отличием, что раньше в них обитали заблудшие планеты и космические корабли, сейчас же глаза её превратились в черноту, стали единственным темным местом во всем её божественном образе.       «Правда?» — она улыбалась. Чистые до белизны зубы он считал признаком нечисти. Но ей они, несомненно, шли, дополняя чистый и девственный образ. К ней, беззащитной маленькой девочке, не притронулся ни один художник. Она была создана фарфоровой, светлой куколкой из хрупкого материала и так и осталась ослепительно белой.       «Да, по-моему, в этом есть доля истины. В том, что я тебя выдумал, — он предпочитал смотреть на неё боковым зрением, создавая видимость, что якобы разглядывает потолок, но на самом деле, при тусклом свете свечей, он видел всё: каждую улыбку, каждый жест и её поворот. Он слышал и впитывал в себя её вздохи и ахи, удивление и всплески бурных эмоций на её круглом личике. — Я ведь и правда создал тебя в своём воображении.»       И удивление, иногда принимающее на её лице фальшивое выражение, было самым прекрасным, что он когда-либо видел в ней. Удивление на её лице он читал ещё до того, как появлялись указывающие на то признаки: тёмные глаза расширялись, пухлые губы, время от времени измазанные гигиенической помадой, замирали в открытом положении, брови заметно приподнимались, и можно было почувствовать, как бьётся её сердце в грудной клетке, как мощно оно желает узнать продолжение, чтобы потом вновь обрести покой. Изумление в ней он любил больше её красоты, безупречных манер и изысканных познаний в моде.       "Как это? — знакомые признаки проявились в её выражении, и стоило увидеть их, как губы сами по себе, словно по инстинкту, растягивались в улыбке. Он ненавидел свои ямочки, она же наоборот, продаваясь собственной натуре, хвалила их и обожала.       «Вообще-то не только вы, девочки, мечтаете в детстве о прекрасных принцах», — он подмигнул ей, и она захохотала. Такой смех он видел лишь в кино и слышал в своих самых сокровенных мечтах. И вот, услышав его от неё, он с изумлением и радостью осознал: эта девушка даже смеётся именно так, как он всегда представлял.       «Вы, мальчики, — это слово она всегда произносила с ноткой кокетливости в голосе, с ноткой презрения, закусывая нижнюю губу. Коверканье этого слова стало её привычкой, — тоже мечтаете о принцах в детстве?»       Он краснел от изощрённости её слов, а потом вместе с ней смеялся. Можно было смело сказать — она для него идеальна. Высшая награда. Ничто не приносило такого удовольствия, как видеть её по утрам: полусонную, с нелепыми кудрями, в светло-розовой пижамной маечке на тонких бретелях. Он наблюдал, как её ресницы, слипшиеся от сна, трепещут, прежде чем открыться миру. Как одна бретелька всегда соскальзывает с плеча, обнажая хрупкую ключицу. Пальцы её, расслабленные и тёплые, лежали на краю подушки — и ему страстно хотелось прикоснуться к ним губами, но ещё больше хотелось просто смотреть, дышать одним воздухом, слушать её ровное, чуть сбивчивое дыхание.       Его идеал, его образ, выдуманный в детстве, его любовь… перед которой он сейчас держал хорошо заточенный нож.       Дрожащие губы, сузившиеся плечи — он буквально впитывал в свою плоть её страх, нервные, прячущиеся движения. Он чувствовал её боязнь перед смертью. Но даже зажатая поза не могла скрыть всего, что творилось в её глазах — уверенность, злость и долго обитающая там злоба. Он откровенно знал: не будь у него преимущества — ножа в сжатой руке, она была бы способна испепелить его взглядом, прожечь глазами, не оставив ничего, кроме праха. Он видел в ней бьющееся наружу желание разорвать его на мелкие кусочки, исцарапать ему лицо… превратить принца в скверное чудовище.       — Помню, — слово со вздохом вырвалось из её уст.       Как она желала скрыться и убежать, спрятаться от него, такого ужасного и беспощадного, кем он себя не считал. Как она хотела скрыться от монстра внутри него. Теперь он осознал, откуда берутся чудовища, пожирающие трепет в чужих глазах и корчащиеся от этого ужаса лица. Он наконец увидел подлинного архитектора своей уродливой трансформации.       Она.       — А ещё я помню, как ты спасся в тот день…       Ему казалось, она произнесла предложение в своих мыслях, но почему он тогда так отчётливо слышал её нежный голос?              Шёл 2025 год, декабрь выдался на удивление пасмурным, и вместо ожидаемого снежного урагана и предвкушающего настроения, люди скитались по улице с хмурыми лицами, шлёпая ботинками по сырому асфальту. Ему не нравился снег и его безупречная чистота кругом, так же как и холод, который он тоже переносил с трудом.        Природе никогда не угодить людям, сколько бы она ни создавала климатов, всегда найдётся тот, кто осудит.       В преддверии нового года – всемирного праздника, когда всем официально можно было уйти с бутылкой, припрятанной специально к новогоднему столу, от житейского бытия подальше, – дома, улочки, магазины, как по волшебству, были расписаны и украшены, наряженные ёлочки блистали почти на каждом углу, а преобладающая цветовая гамма: красный, зелёный и белый – мелькала чуть ли не на каждом шагу. Яркие огоньки, популярные песни на английском, люди в шарфах и тёплых перчатках – всё шло своим чередом. Заканчивая работу и намечая списки для приготовления блюд, люди были готовы вновь поверить в чудо и встретить Новый год с чистого листа планов или целей.       Тогда они были знакомы не больше двух месяцев, может быть, двух с половиной. Числа и время для них обоих не были чем-то значимым. Они оба жили вне времени, вне законов и в нереальном мире, по крайней мере, когда оставались одни. Они создавали свою вселенную, где жили так, как вздумается.       Она работала медсестрой в обычной государственной больнице. Помощь людям не была её главной страстью, наоборот, она пошла в медицину лишь для того, чтобы слушать о страшных историях в виде травм и падений. Нет, это не приносило ей удовольствие, а даровало силы на веру в жизнь.       Он не улавливал суть её страсти к больным раком поджелудочной железы, людям с переломами и травмами черепа, он не понимал, как смерть может даровать силы на жизнь.       Любовь предполагает закрыть глаза на все странности партнёра или разделить их с ним. Любовь без идеализации предполагает принять того, кого любишь.       Ей подходила работа медсестры — они носили розовые халатики и забавные медицинские колпаки. Блондинкам, особенно настоящим, как она, всегда шло что-то бледно-розовое. Он знал, что она была способна успокоить любого, даже самого нетерпеливого пациента, одним взглядом. Знал, потому что сам успокаивался при виде её в бодром расположении духа. С пациентами она справлялась отлично. Все вокруг её любили, порой невзначай называя «ангелом».       «Ангелом», что питается людскими страданиями. «Ангелом», который принадлежит ему.       Новый год — праздник, однако для врачей он ничем не отличается от обычного рабочего дня. Появление маленькой искусственной ёлочки и пары гирлянд, обвивающих трубы лестницы, никак не влияло на количество выздоравливающих. И, несмотря на канун праздника, многие до сих пор оставались на своих рабочих местах.       Она сказала ему, что останется допоздна по собственной воле, потому что хочет дать отдохнуть своему главврачу. Когда он спросил её, почему это не может сделать кто-нибудь ещё, она ответила: "Если не я, то кто?" – и принялась уговаривать его нежными поцелуями и заигрываниями, пообещав прийти, как только освободится.       Она точно была ангелом. Или демоном. Которому требовалось до последнего наслаждаться людскими муками.       Он не стал слушать её и принял решение устроить небольшой сюрприз: явиться к ней с праздничным тортом – карамельным с арахисом. Её любимым. Для него это сочетание, карамель и арахис, было своего рода унижением, которое без рвотного рефлекса он не мог проглотить. Но любовь предполагает жертвы. Уже как два месяца на праздники или их совместные встречи он жертвовал своим желудком и с ней за компанию ел эти отвратительно сладкие торты, посыпанные арахисом.       Проводя время с ней, можно было закрыть глаза на все изъяны извне.       Вкусы в еде были единственной вещью, которая у них не совпадала. Они предпочитали криминальный жанр, любили спать в свободной одежде, совершать прогулки и гулять тогда, когда на улице стояла темнота и ни одна живая душа не была способна помешать их уединению…       Осталось всего лишь перейти дорогу и сделать несколько победных шагов, и он бы оказался прямо у неё с тортом в руках и белыми розами, которые служили символом его любви к ней. Глубокий вдох, и он почувствовал аромат кислых духов, её духов, слегка цитрусовых и с ноткой пряностей. Кажется, невидимый шлейф из блёсток вёл его прямой дорогой к ней. Сердце предательски ёкнуло — он не принял этот знак… Так бывало всегда, стоило ему представить её ясный образ.       Образ в своей голове: пухлые губы, как они посылают ему на прощание воздушный поцелуй, который он ловит в ладошку и показательно съедает. Эти нежные руки, эту улыбку, её речи, волнистые волосы и милый, до тошноты подходящий ей розовый больничный халатик. Он был уверен, что её взяли и на работу только потому, что она блондинка и ей так сильно идет розовый цвет, что больные волей-неволей захотят пойти на выздоровление, лишь бы порадовать свою медсестру.       Он сделал шаг к проезжей части, и стало резко всё равно на весь праздник, сказочную атмосферу вокруг, почти бой курантов, спешащих домой людей с покупками… главное, что он наконец шёл увидеть её. Воздух вокруг стал плотнее, хотя праздничные иллюминации всё еще играли, отбрасывая слабые тени на мокрый асфальт. Именно в этот момент небо над ним словно сгустилось и стало черным, исчезли звезды и горящая луна.       До него донёсся короткий, резкий звук сирены машины сзади.       Взрыв оглушительного шума стальных труб и шариков безопасности в мягком обивочном материале салона оглушил всё остальное. Мир перевернулся. Всё, что последовало за первым ужасающим ударом, было сплошным потоком хаоса в его собственной голове, обволакивающим его тело, словно ватой. Ужасная пронзительная боль в районе груди и черепа. Потемнело в глазах, гул визжащих людей превратился в громкие вопли, от которых некуда было скрыться. Последнее, что он увидел перед тем, как темнота и боль поглотили его, был перевёрнутый карамельный торт с посыпкой из арахиса.        Затем пронеслись обрывки, размазанные, почти чёрно-белые картинки – кусочки огромного пазла, который он не мог собрать. Кто-то подбежал к нему и положил на что-то мягкое, быстрые шаги и ослепительный свет ламп, противный запах спирта и слова: "Только дыши, дыши, умоляю". Рядом кто-то отталкивает девушку в розовом халате, и, не замечая слёз, он тянется к ней рукой, но не успевает дотронуться. Резкий свет снова бьёт в глаза и уплывает от него всё дальше и дальше…       Её, такую идеальную и слишком необыкновенную для него, он любил больше всего на свете. Он не мог сказать, за что и почему именно её. Сколько блондинок с тёмными глазами существовало на свете — миллионы, и лишь её одну он смог найти и, кажется, по-настоящему полюбить. Неужели сейчас он должен был так скоро с ней попрощаться, не успев сказать самого главного, не успев признаться…       Последние слова вырвались из уст последним вздохом, и были они её именем:        — Ната… Ната… — никто не слышал хриплого, ослабленного голоса, ему казалось, что его уже никто никогда не услышит.              Он не веровал ни в ад, ни в рай, отдавая предпочтение теории, что и божественный мир, и мир низших существ — одна и та же вселенная. Открыв глаза и увидев перед собой не что иное, как тусклый серый потолок, он на секунду подумал: «Добро пожаловать в ад. Сейчас меня встретят демоны и испепелят за грехи». В аду было холодно, даже сыро, он не мог поднять руку или пошевелить онемевшими конечностями. Все тело чуть скрипело и болело. Он ждал отвратительных чертей, ему нужно было убедиться в их существовании, взглянуть на длинные рога и закрученный хвост. Так он представлял себе судьбу грешника, как в легендах, — противного человека в лаве и огне, мучающегося от пыток низших существ долгие десятилетия. Что-то влажное произвольно потекло по щекам, как сильный ливень, затопив всё лицо. Ему вдруг так перехотелось умирать. Пусть он всегда был несправедлив к жизни, а она к нему, он понял, как сильно её любит. Будто мелкая букашка, попавшая в логово паука, он хватался за жизнь, за её тонкие ниточки, словно клянясь: "Я начну жертвовать деньги на благотворительность, перестану есть вредную еду, начну вести здоровый образ жизни, я высажу миллион деревьев…" Самоубийцы, в самый последний момент передумавшие, молятся о том же. Но вены уже порезаны, стул давно упал, а верёвку не снять, падение с крыши не остановить, ведь у людей нет крыльев, чтобы летать…       Он думал. Что если все время мы трактовали рай и ад неправильно? Что если белый цвет, который в сознании людей стал синонимом чистоты и правды, на самом деле — величайший обман? Он был уверен, что его дорога ведёт прямиком в ад. За все махинации, что творил в подростковом возрасте, за гнев и злость, обращённые на себя и подобных ему, за нерациональные поступки и уход из родной семьи. Он должен был по всем законам попасть в самое страшное место во вселенной, но…       Перед ним возникло белое существо: затуманенные крылья, нимб, белоснежная кожа и две чёрные точки в области лица. Ему нужно было закричать, только голосовые связки не поддавались порыву. Он бессознательно потянулся рукой к груди, к тому месту, где должно было биться сердце. От этого ритма зависела сама его жизнь. Но под ладонью не было ни первого, ни второго, ни последующих ударов. Рука, не дрожа, впивалась в грудную клетку всё сильнее, будто пыталась вырвать ответ изнутри.        Он с усилием зажмурился. Чудовище перед ним раскрыло свою пасть, желая кончить предписанное смертью. "Боже, где моё сердце… — пронеслось в голове где-то неподалёку, и мысли стали вязкой паутиной, в которой тонул их владелец. Пронзительный крик заставил тело вздрогнуть и распахнуть глаза.       — Ты… ты живой! Ты живой! — она нависла над ним, как сошедший с солнца последний луч, и своим сиянием озарила путь. — Ты… Не могу поверить, — напухшие, покусанные губы расцвели улыбкой, а мокрые от слёз чёрные глаза в этот момент показались ему чем-то родным и самым знакомым. Он замёрз, не в силах пошевелиться, и издал тихий стон. Он видел перед собой её. Её живую. Её мягко обнимающую его большую грудь, в которой не билось сердце. Он сделал ещё одну отчаянную попытку нащупать хотя бы малейший толчок.       — Оно… Не бьётся, — всё, что вышло вместе с воздухом. Говорить было ещё сложнее, каждое слово давалось как новый удар в бок, — сердце.       Вместо ожидаемых воплей или криков он услышал смех, близкий и даже пугающий. Она смеялась над ним. Над его страданиями.       — Глупый, сердце в левой части.       Как только она нежно прикоснулась к его руке и направила в нужную сторону, оглушительный звон воскресных колоколов донёсся до его ушей, и он почувствовал биение своего сердца.       — С новым годом… — она прижалась к нему сильнее. — Ты воскрес.       Ему удалось приподняться на локтях и на миг осознать, где находится. В глазах помутнело. Серое пространство без единого окна, освещённое лишь тусклым светом ламп. Резкий запах металла ударил в ноздри и проник под кожу, заставив обнажённое тело сжаться от холода. Она все еще плакала, глядя на него, в розовом халате, с растрёпанными волосами и съехавшей шапочкой:       — Где мы? — спросил он. Холодный металл под ним и ещё пара накрытых тел заставили его разум отвергнуть все сумасшедшие теории. — Мы в морге? — лицо знатно искривилось. Вокруг лежало больше десятка окоченевших тел на морговых тележках, все накрытые белой простыней. Рвотный рефлекс подступил к горлу, но он смог сдержать его, с выпученными глазами глянув на неё.       — Да… — она засмущалась. — Там… Не хватало мест… Эм… — она попыталась собраться с мыслями. — После тебя привезли ещё много пострадавших. Ты был почти мёртвый, поэтому… Эм… — страшная атмосфера в комнате её никак не смущала.       Мёртвые трупы не остановили её порыв нежного поцелуя.        — Они думали, ты не очнёшься, — произнесла она и снова истерически захохотала: — Я ведь не успела подарить тебе ножи на новый год, помню, ты жаловался на старину своих… Он тоже засмеялся, поддавшись её порыву или по-прежнему находясь в шоковом состоянии:       — А я не успел подарить тебе ложки, ведь ты говорила, что они постоянно теряются…              Он стоял перед ней с ножом, который год назад был для него подарком. Год назад, как и сейчас, был канун Нового года. Их небольшая, но уютная квартирка была полностью украшена в преддверии праздника: искусственные свечи, огромная ёлка в гостиной, носки, развешанные на комоде, гирлянды и свисающие ангелы с люстры. Красно-белое постельное белье украшало кровать. В порыве отчаяния она скомкала плед, пытаясь спрятаться за ним от его взгляда. Казалось, она давно могла бы скрыться, убежать, пока он, как идиот, не зная, что делать, неподвижно стоял.       Дело было вовсе не в средствах, которые он вложил в их отношения, не в усилиях, потраченных на терпение. Этой девушке он отдал свою любовь. Всю свою любовь, что теперь была ею унижена. И как бы сильно он по-прежнему ни любил её каждую родинку, он знал, что иначе поступить не в состоянии.       Казалось, что все эти любовные истории про измену и убийства одного из партнёров — чушь. Как можно убить того, кого любишь больше себя?       Но теперь он размышлял иначе. Как можно отдать того, кого любишь больше всего на свете? Кем он станет без неё? Если будет знать, что она жива, но проводит время в компании с другим. Кем он был без неё? Эмоционально нестабильным, грубым зверем, которому никогда не было ни до кого дела. Грубым и чёрствым, каменной глыбой, которой не было дела ни до кого вокруг. Именно таким — вот таким он и останется, если она уйдёт.       — Зачем? — его голос был ледяным, ровно таким, каким он отдавал приказы на работе.       Она оторопела. Это был тот же тембр, те же губы, но не его голос. Отстранённый, безжизненный, будто доносящийся из-за толстого стекла. Она слышала его впервые. Он спрашивал её, зачем нужно было изменять, предавать, что ей, черт возьми, не хватало?       — Да я тебя ненавижу! — выкрикивает она так, словно эти слова кипели в ней уже давно. Бомба наконец взорвалась внутри, что-то переменилось. — Я ненавижу тебя! Охваченный непонятной решительностью и чем-то тлеющим глубоко, рывком он подходит к кровати. Она не успевает отреагировать, как его сильная рука обволакивает её. Кажется, это объятие, и она расслабляется, слушая его слова:       — Прости.       Лезвие вонзается в её грудь, пробивая нежную плоть. Привкус невыносимого ужаса наполняет рот, а поле страха обволакивает комнату. Отчаяние и злоба пылают в ней всё сильнее.       Он видит на своих руках кровь и отшатывается, как ошпаренный. Её дрожащая рука тянется под подушку. Она хрипит, хватая ртом воздух, наслаждаясь последними вздохами.       — Что я… Сделал!? — он кидает оружие. Рана на её груди кровоточит и брызгает. Она умрёт от потери крови быстрее, чем он успеет вызвать скорую помощь.       Выстрел пронзает его крики.       Глядя на что-то чёрно-размытое в её руках, в глазах читался немой вопрос. Пистолет — символ справедливости. Истекая яркой алой жидкостью, она улыбается, произнося охрипшим до боли незнакомым голосом:       — Я… Тебя ненавижу… — хрип и кашель. — Ты воскрес и умер под бой курантов…       Стекла окон дрожат вместе с её последними словами, замирает всё вокруг: ветер и горящие свечи, музыка на улице и звон курантов заполняет собой всё пространство.