Прах.

Дождь стучал по жестяной крыше гаража как сумасшедший метроном. Чонгук стоял под ней, закуривая десятую за вечер сигарету, и смотрел, как вода смывает кровь с его костяшек в трещины бетонного пола. Не его кровь. Чужая. Опять. В ушах ещё стоял звон от выстрелов — коротких, сухих, как щелчки курка в тире. Не в тире. Он выполнил приказ. Как всегда. «Батя» сказал — проблемного поставщика в порту нужно было убедить. Убедили. Навсегда. Чонгук был не стрелком, он был водителем. Но когда пуля настигла второго телохранителя, и тот, падая, выстрелил наобум, свинец прошёл в сантиметре от виска Чонгука, вонзившись в дверь БМВ. После этого всё стало как в тумане. Он помнил хватку своего ствола, отдачу, запах пороха, смешанный со смрадом морской гнили и страха. Помнил пустые глаза того, кого он «убеждал». И помнил приказ Бати: Привези мне знак. Знак — отрезанный палец с перстнем. Теперь этот палец, синеватый и чуждый, лежал в пластиковом пакете на пассажирском сиденье. А Чонгук смотрел на свои дрожащие руки и думал об одном: как он придёт домой и коснётся Тэхена этими руками. Гараж принадлежал Чимину. Механик, тощий и вечно нервный, сейчас молча копошился с БМВ, пытаясь стереть свидетельства. Он бросил на Чонгука взгляд, полный чего-то среднего между жалостью и брезгливостью. — Босс ждёт отчёт, — буркнул Чимин, не отрываясь от протирки дверцы. — Знаю, — хрипло ответил Чонгук. Он отшвырнул окурок в лужу с розовой водой. — Скажи, что я приеду к утру. Он не поехал к Бате. Он сел в свою личную, ничем не примечательную машину и поехал домой. Квартира в безликой панельной многоэтажке на окраине была его единственным убежищем. Куплена на первые большие деньги, полученные не за гонки, а за «дело». Тихое, чистое место. Где пахло кофе, красками и Тэхеном. Тэхен. Его свет. Его противоядие. Его художник, который верил, что Чонгук работает менеджером по логистике в сомнительной, но легальной фирме. Глупец. Прекрасный, наивный глупец. Чонгук открыл дверь своим ключом. В прихожей горел мягкий свет. Из гостиной доносились тихие, меланхоличные звуки джаза. Он скинул окровавленные ботинки, куртку, под которой всё ещё был пистолет в кобуре, оставил всё в шкафу, будто снимал с себя кожу хищника. Потом пошёл в ванную. Отдраил руки почти до мяса. Запах мыла не перебивал запах смерти. Он знал, что это галлюцинация, но она была навязчивой. Когда он вышел, Тэхен стоял в дверном проёме гостиной. В широких серых штанах, в растянутой белой футболке, с кистью в одной руке и палитрой в другой. На его щеке было пятно синей краски. Он улыбался, но улыбка не добралась до глаз, которые внимательно изучали Чонгука. — Тяжёлый день? — спросил Тэхен тихо. —Обычный, — соврал Чонгук, подходя и притягивая его к себе. Он уткнулся лицом в шею Тэхена, в запах скипидара, льняного масла и чего-то неуловимо сладкого. — Соскучился. — Я тоже, — Тэхен обнял его свободной рукой, осторожно, будто боясь раздавить. — Ты… ты холодный. И дрожишь. — Устал. Они стояли так минуту. Чонгук закрыл глаза, пытаясь вдохнуть этот запах, впитать это тепло, сжечь им ту мерзость, что прилипла к нему изнутри. Но картинки возвращались. Пустые глаза. Синий палец в пакете. — Пойдём, я сделаю тебе чай, — сказал Тэхен, отстраняясь. Его взгляд скользнул по лицу Чонгука, по его шее. Он видел. Всегда видел больше, чем показывал. Но молчал. Чонгук последовал за ним на кухню, сел на табурет, смотря, как Тэхен двигается у плиты — лёгкими, точными движениями. Его мир. Его чистота. Всё, что он, Чонгук, пачкал каждый день, принося с улицы грязь и смерть. — Я, наверное, уеду на пару дней, — сказал Чонгук внезапно. Слова вырвались сами. — По работе. В другой город. Тэхен замер, держа в руках чайник. —Надолго? —Не знаю. Несколько дней. Неделю. Он видел, как по лицу Тэхена пробежала тень. Страх. Но Тэхен лишь кивнул. —Хорошо. Буду ждать. Только… будь осторожен, ладно? Пиши. Хотя бы одно сообщение. Если смогу, — подумал Чонгук. Потому что завтра он должен был отвезти «знак» Бате. А потом будет новое задание. И новое. Пока однажды он не привезёт свой собственный палец в пакете. Или пока Тэхен не узнает правду. И не посмотрит на него теми же глазами, что сегодня Чимин — с жалостью и брезгливостью. Он не мог этого допустить. Он должен был закончить. Вырваться. Уже месяц он по крохам собирал информацию. О счетах Бати. О схемах. О его связях с коррумпированными чиновниками. Это была его страховка. Его чёрный ящик. Если что-то случится с ним или с Тэхеном, всё всплывёт. Но этого мало. Нужен был план. Нужен был выход. — Чонгук? — Тэхен поставил перед ним чашку. Его пальцы коснулись его руки. — Ты точно в порядке? Чонгук поймал его руку, прижал к губам. Кожа была шершавой от краски и растворителей, но живой. Такая живая. —Всё хорошо, — прошептал он в его ладонь. — Просто люблю тебя. Запомни это. Тэхен нахмурился. В его глазах загорелась тревога. —Ты пугаешь меня. Чонгук отпустил его руку, сделал глоток чая. Обжигающе горячий. Как и должно быть. —Не бойся. Всё будет хорошо. Обещаю. Он солгал. И они оба это знали. Но играли в игру, потому что альтернативы не было. Потому что за стенами этой квартиры ждал мир, где обещания ничего не стоили, а любовь была слабостью, за которую брали самую высокую цену. А цена, как знал Чонгук, всегда взималась сполна. —— План с треском провалился. Не потому что Чонгук был глуп. Потому что Батя был старой, мудрой крысой, которая чувствовала предательство за версту. Чёрный ящик — цифровые копии документов, отправленные на авто-рассылку в три крупных СМИ — оказался в руках IT-спеца Бати через двенадцать часов после того, как Чонгук попытался активировать схему. Его взяли в том же гараже. Чимин, бледный как смерть, отвёл глаза, когда Хосок и Близнецы вломились внутрь. Чонгук даже не сопротивлялся. Устал. Всё, что он чувствовал — ледяную пустоту где-то в районе солнечного сплетения. Его привезли на заброшенный мясокомбинат на окраине. Помещение с кафельным полом, по которому когда-то стекала кровь животных. Ирония была настолько плотной, что ею можно было подавиться. Бати не было. Прислал Хосока. — Босс огорчён, — сказал тот, закуривая. Он расхаживал перед Чонгуком, который стоял на коленях, с руками, связанными за спиной. — Очень. Он в тебя верил. Видел потенциал. А ты… ты решил поиграть в праведника. Из-за чего? Из-за мальчишки-художника? Из-за чувств? Чонгук молчал. Смотрел на кафель под коленями. Он думал о Тэхене. Надеялся, что его автоматическое письмо сработало. Что хоть какие-то данные ушли. Что Тэхен получит анонимное предупреждение и сбежит. — Мы его нашли, твоего художника, — как будто прочитав его мысли, продолжил Хосок. — Милого такого. Рисовал на балконе, когда мы приехали. Очень испугался. Лёд в пустоте солнечного сплетения треснул, уступив место панике, острой и слепой. — Если вы тронули его… — Если? — Хосок усмехнулся. — Мы не тронули. Мы его пригласили. В гости. Он в соседнем цеху. Ждёт. Хочет увидеть тебя. Чонгук рванулся, но Близнецы вцепились в него, прижали к полу. Хосок наклонился. — Босс даёт выбор. Ты уходишь. Навсегда. Но чтобы уйти из семьи, нужно пройти обряд. Очиститься. Ты понимаешь, о чём я. Чонгук понимал. Он много раз слышал о «чистке». Тот, кто уходит, должен устранить свою самую большую слабость. Ту, что может быть использована против семьи. Ту, что заставила его предать. — Нет, — прохрипел Чонгук. — Убейте меня. Просто убейте. — Неинтересно, — Хосок выдохнул дым ему в лицо. — И невыгодно. Мёртвые молчат, но они и не работают. А ты можешь ещё поработать. Один последний раз. Докажи свою преданность. Или… — он кивнул в сторону двери, — мы докажем тебе нашу. На твоём мальчике. Медленно. Босс сказал, у него красивые руки. Художник ведь. Его подняли и поволокли. Чонгук боролся, выл, но его сила была ничто против их хватки и холодного расчета. Его втолкнули в соседнее помещение. Это была холодильная камера. Стойкий запах старой крови и хлора. В центре, под единственной лампой, стоял Тэхен. Его руки были привязаны к трубе над головой. Он был бледен, на лице — синяк, губа разбита. Но глаза… глаза были ясными. И они смотрели на Чонгука не со страхом, а с пониманием. С бесконечной, всепоглощающей грустью. — Вот и наш логист, — сказал Хосок, входя следом. Он протянул Чонгуку нож. Обычный, кухонный, с коротким лезвием. Но острый. — Докажи. Или мы начнём. И ты будешь смотреть. Чонгук взял нож. Рука не дрожала. Внутри не было ничего. Ни страха, ни ярости, ни боли. Только тишина. Тишина после взрыва. Он посмотрел на Тэхена. Тот медленно кивнул. Почти незаметно. В его глазах не было просьбы. Было разрешение. Была любовь. И прощание. Чонгук подошёл. Он смотрел в глаза Тэхену. Видел в них их первую встречу, смех на кухне, тихие ночи, кисти в банках с водой, обещание «всё будет хорошо». Видел всю свою короткую, грязную жизнь, освещённую этим единственным чистым светом. — Я люблю тебя, — прошептал Тэхен. Его голос был твёрдым. — Всегда. Чонгук поднял нож. Мир сузился до этого лезвия, до этих глаз. Он видел отражение в зрачках Тэхена — своё собственное искажённое лицо, лицо монстра, которого он ненавидел больше всего на свете. Но это был единственный способ спасти его. Спасти от мучений. Спасти от них. Он вонзил нож. Не в Тэхена. Резким, отточенным в драках движением он развернулся и с диким рёвом бросился на Хосока. Левое плечо пылало огнём — пуля одного из Близнецов прошла навылет. Но инерция, отчаяние и ярость были сильнее. Он всадил нож Хосоку в горло, под самое ухо, до упора, повернул лезвие. Хаос. Крики. Выстрелы. Чонгук не чувствовал боли от новых пуль, вошедших в его тело. Он видел только Тэхена. Видел, как его глаза расширились от ужаса. Видел, как один из Близнецов поднял ствол в его сторону. Чонгук бросился вперёд, закрывая Тэхена собой. Очередь ударила ему в спину. Он рухнул на кафель, накрыв Тэхена своим телом. Было тепло. И тихо. Шум выстрелов, крики — всё это уходило куда-то далеко, превращалось в приглушённый гул. Он лежал на Тэхене, чувствуя под щекой биение его сердца. Быстрое, испуганное, но живое. — Держись… — прошептал он, и кровь хлынула ему в горло, горькая и тёплая. — Авто… отправка… через… час… Сбеги… Больше он ничего не сказал. Не мог. Тьма накрывала его с головой, мягкая и беззвучная. Последнее, что он почувствовал — тёплую руку, опущенную к нему на голову. Рука Тэхена. А последнее, что услышал — невыносимый, разрывающий тишину крик. Знакомый голос, искажённый таким страданием, какого не должно быть в этом мире. Потом — только тишина. -- Через три недели в газетах появилась серия разгромных статей о коррупционной сети, связанной с подпольным бизнесом и заказными убийствами. Были аресты. Среди фигурантов — высокопоставленные чиновники и бизнесмен по кличке «Батя», настоящее имя которого так и не раскрыли. Его нашли в кабинете с пулей в голове. Самоубийство, сказали в отчёте. На окраине города, на заброшенной территории мясокомбината, в холодильной камере, следственная группа обнаружила три трупа. Двое — известные в криминальных кругах братья-исполнители. Третий — молодой мужчина, тело которого прикрывало собой следы борьбы и пулевые отверстия в стене. В его спине — семь пуль. В руке — окровавленный нож. Рядом с ним, на кафеле, следователи нашли единственное вещественное доказательство, не связанное с преступлением: дешёвое серебряное кольцо, лежащее в луже, давно высохшей крови. Художник по имени Ким Тэхён пропал в тот же вечер. Его «мастерская» опустела. Незаконченная картина на мольберте — абстракция в тёмно-синих и багровых тонах, в центре которой угадывался силуэт, будто растворяющийся в дыме. На обратной стороне холста, углём, было начертано одно слово: «Прах». Его больше не видели. Говорили, будто бы кто-то видел молодого человека с пустыми глазами и перебинтованной рукой на вокзале, садящегося в поезд, идущий на юг, к морю. Но это были только слухи. А по городу иногда, в самое ненастное время, когда дождь стучит по жестяным крышам как сумасшедший метроном, можно было услышать историю. Историю о гонце, который нёс в себе смерть, но в последний миг нашёл в кармане своей чёрной души одну-единственную, самую светлую монету. И заплатил ею сполна.