Символ верующего

Выбравшись из своего тёмного уголка, я увидел силуэт человека. – Зор! Это же ты? Ну почему я вечно должен тебя искать?! – вопрошал человек голосом Радоплота. Звавший меня запыхался и был заметно взбудоражен. – Мы заняли второе место! Да, День саженцев – праздник с элементами соревнования. Две команды-победителя получат истинно ценное сокровище: они раньше других совершат паломничество к подножию Копия и к Нитному валуну. Иными словами, на них прежде прочих снизойдёт великая благодать. – Ух ты! – возопил я, тоже не в силах совладать с дыханием и сердцебиением. – Погоди. А «Морские коньки» что, первые? Это были наши главные соперники. Их выступление брало масштабом: они каким-то образом и дым-машину задействовали, и настоящих музыкантов с большой земли пригласили. А ещё подкупили зрителей, бросая в зал веточки кисличника. – Ага. Ну, так рассудила Сланкоправа. Мне кажется, мы выступили достойно. – Мы выступили просто прекрасно! – добавил я. – Идём же скорее! Я потому тебя и ищу, чтобы праздновать со всеми! Выпьем сливового вина! Суп из сливы, мягко говоря, так себе, а вот напиток из неё выходил просто отменный. Я вдруг почувствовал, что с Радоплотом тоже что-то не то. – Погоди, у меня руки грязные… – В малсвидне помоешь. Вон она, как раз по пути. Перед печорами всегда стоит раковина, а ещё неподалёку от малсвидни есть уборная – чтобы хранимый приходил помолиться чистым и опорожнённым и ничто его не отвлекало от беседы с божеством. Мы вошли в малсвидню вдвоём. Ополоснув руки, я замер над раковиной. Сейчас я ощущал жаркие дрожащие волны, исходящие от Радоплота. Такие же излучал я сам. Я выпрямился, взглянул на него, приблизился и схватил за предплечье. Он тоже полуобнял меня, и мы вкатились в печору – ту, где в первые дни я горячо молился о спокойствии. Мы остались в обуви и тёплых куртках. Мы нарушили порядок нахождения в печоре, и для будущих всепроведов это было непозволительно. Думаю, ещё непозволительнее то, что я прижал его к стене у входа. Под строгим взором Людодержицы мы поцеловались. Мне было влажно и очень тепло – и очень хорошо. Наяву происходила фантазия, которую я прежде не позволял себе даже во сне, – и оттого сейчас мир казался сном. Я целую Радоплота! Это происходит в другом мире, на другой планете, но точно не у нас. Как это может происходить у нас? Но подобное я думал во вторую очередь, а в первую – глотал дикую радость от того, что Радоплот тоже, тоже целуется! Целуется со мной. Неужели он хотел? Целовать меня? Мы поменялись местами, и теперь моя спина ощутила твёрдость печорной стены. Мой язык был в Радоплоте, а Радоплотов – во мне. Языки ведь нужны, чтобы общаться? Мы это и делали – только без слов. Радоплот говорил, что хочет исследовать меня снаружи и внутри. Я отвечал, что отдаюсь во власть его беззаветно. Потом я стал ощущать руки: у Радоплота одна ладонь обнимала мой затылок, а другая, крепко прижавшись ко мне, лежала на лопатках. Мои касались Радоплота ровно в тех же местах. Наши торсы соприкасались, и я понял, что прежде ни с кем и никогда не был так по-особому близок. Это был как разряд электричества: меня одарили свыше. И сразу я захотел больше – сильнее и иначе. Но ещё я думал, что мы делаем нечто странное и дурное и надо как можно скорее прекратить. Когда снаружи послышались голоса, звавшие нас, я с облегчением отстранил от себя Радоплота. Тот как раз принялся целовать мне шею, и ноги мои подогнулись от священного ужаса. – Идём, – мягко сказал я. Тот глядел на меня замутнённо, словно хмельной, и подчинился скорее по инерции, чем осознанно. Мы выбрались из малсвидни и увидели Глубьглазу. Она кликала нас неподалёку, пока не развернулась и не столкнулась с нами нос к носу. – Где вы были?! Вы пропустили вручение наград! А вы же главные герои! – Мы на радостях помолиться зашли, – не моргнув глазом выдал я. Глубьглаза хмыкнула. – Как-то вы интересно молились, кажется.

***

Несколько недель мы избегали друг друга. Это было мучительно и сладко, потому что я мечтал о нём, наверное, ежечасно, но если бы действительно остались наедине, в панике убежал бы, боясь описаться. К слову, никто из наших одногруппников (ну, кроме Глубьглазы) ничего не заподозрил: занятий и домашней работы было выше Копия, и мы часто занимались все вместе за огромным круглым столом в комнате самоподготовки. В общих разговорах мы тоже участвовали – главным правилом игры было не вступить в диалог друг с другом. Я не нашёл с кем обсудить произошедшее. Хранил воспоминание о минутах в малсвидне небережно: то и дело вытаскивал его на свет и любовался им. Зато однажды получилось излить душу на бумаге. На основах присловописи, последнем пятничном занятии перед субботним походом к Копию, наставник Ладослов Доброжёнин задал нам написать, что такое любовь романтическая, но помнить: адресуем это мы ровесникам, которые (возможно, как и мы) переживают сейчас свою первую весну в садах сердечных. «Любовь, – писал я, – это страсть и служение. Это безумие, разрывающее на куски, и озарение, пересобирающее тебя в нового человека. Желание укрыть собой, поцеловать, вызвать улыбку на лице, подарить всё этой радости. Оплот, защита, забота, жертвенность. Это „я беру под личную охрану душу. Из моих рук он будет пить хмель счастья. Я возьму его сердце нежно и буду оберегать его, как драгоценнейшее из сокровищ“». Не знаю, как я так быстро проникся доверием к наставнику, но меня совершенно не заботило, что он мог вполне догадаться, о ком я. А на следующий день, во время паломничества к Копию, до которой было два часа пешего хода, мы с Радоплотом поговорили. Всё из-за того, что нас, произведших фурор на празднике, поставили в первую пару (я своими ушами слышал, как рвавшаяся вперёд Душемира издала разочарованный клёкот). Был конец ноября, небо серое, но светлое, будто плёнка между людьми и высшими вот-вот прорвётся и сверху мы увидим огромные божьи глаза. «Морские коньки» совершили этот путь на неделю раньше, и им повезло с погодой меньше: шёл дождь, вся долина увязла в топкой грязи. И хотя от Оплота до горы проложен деревянный помост, некоторые, как нам рассказывали, умудрились поскользнуться и грохнуться в грязь. Теперь же было сухо, и я решил, что нашу группу сланко любят горячее. Остальные три пройдут по этой дороге лишь в конце декабря, 27-го числа, непосредственно в День вязи. А у нас будет просто выходной. – Как ты? – нарушил молчание Радоплот. Наставник Ладослов Доброжёнин шёл сильно впереди нас, а сзади стоял такой гам, что, чтобы подслушать, требовались способности высшего. – Ничего, – выдохнул я. – Жив-здоров, слава сланко. А ты? – Тоже. Но… я хочу прояснить с тобой тот момент. В малсвидне. – Угу? Я сжался в комок, и какое-то время мы шли молча. Верховода обернулся проверить, как мы, с удивлением глянул на наши кислые лица, но воздержался от вопросов. Радоплот, впрочем, ничего не прояснил, как обещал, а сказал только: – Нам с тобой нужны подруги. – Да. Я тоже об этом думал. Тем не менее, когда озвучил он, меня накрыла прогорклая обида. – Но тебе ведь было приятно? Из горла Радоплота вырвался не то хрип, не то кашель, не то смешок. – Очень приятно. И так не должно быть. Мы просто… у нас гормоны, и выступление ещё так удачно прошло… Мы были на эмоциях. Когда у нас появятся подруги, мы станем делать то же самое с ними, и это… естественно. Ты ведь согласен, что было неправильно? – Да, но… Понимаешь… Нет. Не совсем. Когда так приятно, разве может быть неправильно? Я повернулся и окинул его безумным жаждущим взглядом. В воображаемом пространстве, где мы были совершенно одни, я повалил его на землю и раздел догола, проходясь пальцем по каждой точке его тела. Радоплот растерялся и сник. Но заметно было, что в нём просыпается нечто похожее. – Ты раньше делал так с девушкой? – спросил он. Я покраснел, но сумел набраться смелости и ответить отрицательно. – И я нет. Мы просто не знаем, каково это с ними. Я думаю, будет ещё лучше. – А ты бы хотел, – я всё равно понизил на всякий случай голос, – поцеловать кого-нибудь из девочек? – Нет, но я же говорю! – Радоплот, наоборот, увеличил громкость. – Мы не знаем, каково это! – А из мальчиков? Он ответил не сразу. – Хотел. И не одного. Мне сделалось ещё обиднее. – Полагаю, ты прав, – сказал я и разглядел впереди памятную табличку. – Найдём себе подруг. Дойдя до подножия, мы, приложив пальцы к векам (кстати, этот жест у нас называется «смирство»), преклонили колени на дощатом настиле. Наш верховода прочёл четвертьчасовую паломничью молитву, а затем нам дали минуту самостоятельной мольбы в тишине. Мы стояли на коленях в полукруге, за нашей спиной не было никого, а перед нами – лишь памятная табличка. Радоплот опустил на доски ладонь, и я недолго думая накрыл её своей. Он дёрнулся, однако руку не убрал и замер. А спустя несколько секунд пошевелил ею подо мной, и наши пальцы переплелись. Это было всего с полминуты. Но моё моление успело вмиг сменить курс. «Охранник Человечий, помоги мне следовать твоим заветам и передавать их нашему народу, хорошо учиться, не подводить родителей и друзей… О, пусть это будет длиться вечно, пусть он держит меня, пусть мы с ним ещё раз…» – Время вышло, – сказал Ладослов Доброжёнин. Закрапал дождик, и к Нитному валуну, что в двадцати минутах ходьбы оттуда, мы добирались уже не так бодро и организованно. Я оказался в паре с Душемирой, а Радоплот – с Зарезлатой, заводилой всей группы. Я всю дорогу слышал её звонкий хохот, пока эта парочка болтала впереди нас.

***

Пару дней спустя я шёл по пустому коридору, а навстречу мне – две фигуры. Радоплота я узнал сразу – всегда видел его в ту же секунду, как он появлялся в одном со мной помещении. По мере того как мы приближались друг к другу, я узнал и второго человека. Искровера, староста «Морских коньков». Хоть меня кольнуло в сердце жало верности, я подумал: может, у них какое-то общее дело? Радоплот после Дня саженцев обрёл повышенную популярность, а Искровера была коньковой Душемирой, только стремилась ещё и распространить свою власть на всё вокруг. Но даже если у них было совместное занятие, это явно что-то для них второстепенное. Искровера плотно прижималась к Радоплоту и держала его под руку. Каблучки обоих предательски цокали в тишине. Когда мы поравнялись, краем глаза я заметил, как они на меня смотрят. Искровера – с видом победительницы и с лёгким презрением. А Радоплот – с любопытством, политым, правда, лимонной долькой вины. Как я отреагирую? А никак. Мы продефилировали друг мимо друга, и, когда парочка скрылась в дверном проёме, я опустился на подоконник и прислонился щекой к стене. Пробил колокол, и у нас начался предмет по выбору. Я опоздал на резьбу по дереву на семь минут, еле заставив себя приволочься. На следующий день я явился к Диводее, пока её соседки хихикали в прачечной. Она полулежала у себя на кровати спиной к окну и читала какую-то беллетристику. Косы её завораживающе ползли по плечам. – Слушай, – сказал я, – хочу завтра прогуляться к морю. Не составишь мне компанию? Глаза её широко распахнулись. – Давай, – ответила она и пошевелила пальцами босых ножек.

***

На пустынном песчаном берегу я и поцеловал её. Она так и льнула ко мне – мягкая и нежная. – Будем теперь нежно дружить? – спросила она, с надеждой глядя мне в глаза. – Да. Давай. Над нами пролетела чайка, а волны продолжали мерно ложиться на берег и растворяться в нём. Жизнь продолжалась.

***

Я знал, что о нас говорили. О двух красивых парах: брюнет из «Хора звёзд» плюс рыжая из «Морских коньков»; пышная кокетка плюс томный сердцеед. Почему меня так звали, ума не приложу: я подавал знаки расположения только своей подруге нежной, а на остальных не обращал внимания. Было удивительным для меня и другое. Как-то Диводея упомянула Искроверу. – Она такая яркая! Как пламя. Зачем ей наш Плот! –... А что такое? Она сидела на скамеечке в коридоре, я – на полу у неё в ногах, и она играла моими волосами. – Ну они же не смотрятся как пара. Ты разве не видишь? – Почему? Она красивая, он красивый. – Да, но…. – Диводея раздосадованно цокнула. – Как объяснить-то. Я бы его не выбрала. Он слишком… Он как женщина. Хрупкий такой. Кажется, что Искровера его надвое переломит. – Но она же тоже худенькая. – Да, только она худенькая и крепкая, а он – стойкий и утончённый. Ой, просто поверь мне. Я в этом деле явно лучше тебя смыслю. Она помолчала, копошась в моих волосах, и прибавила: – Мы вот с тобой гармоничные, Зорик. Хоть и немного разные. Я сверхъяркая звезда, а ты чёрная дыра. Это красиво. Тут мимо нас прошагал в класс «стойкий и утончённый». Я поднял голову, и глаза наши встретились. Я улыбнулся ему. Потому что, во-первых, как ему не улыбнуться? А во-вторых – мне по душе пришлись слова Диводеи.

***

В середине декабря нам объявили промежуточные результаты учения. В нашей группе на третьем месте оказался Дубомудр, на втором я, а на первом Глубьглаза. Несмотря на все мои переживания, я старательно подтягивал основы сохрания, выполнял задания по другим предметам, и это дало плоды. Горькие тоже: я попал в число врагов Душемиры, упавшей на пятую строчку сразу за Радоплотом. Наши отметки висели на отдельной стене в фойе на первом этаже. Наверное, она до сих пор зовётся Позорищной. Когда мы впервые ознакомились с результатами, Душемира, стоявшая впереди меня, вдруг резко обернулась и опалила меня взрывным взглядом. Ингредиентами жгучей смеси были зависть, презрение и неверие. – А я ошибалась в тебе. Ну, теперь берегись, – прошипела она мне в лицо и рванула прочь. Душемире хуже всего давались словесность и эстетика. В основах подсчётов при хозяйстве (ОПХ) ей не было равных, но это преимущество не давало ей возможности вырваться. У Глубьглазы всё сияло в солнцах, кроме основ сохрания: Хр. не ставил высшую отметку никому. Я отставал от неё только по основам знаний о природе (ОЗП), имея две звезды, а Дубомудру влепили по работе тела лишь комету, из-за чего он и просел. Радоплота Хр., конечно же, наградил кометой – за спесь. Других слабостей отыскать было невозможно: моления у него от зубов отскакивали. Отвечая, он был весь погружён в процесс, говорил чётко и ритмично, слегка нараспев, не торопясь. – Ограда от сомнений – любовь твоя, Охранник Человечий. Ввысь летим к тебе одному в мыслях и снах. Прими в свои объятия, Охранник Человечий, когда срок накатит, а до тех пор под взором твоим излучаем любовь смиренно. Смотрел в парту – а я от него глаз отвести не мог. Но после нашей шалости в малсвидне я предпочитал вообще не поворачиваться к нему, и каждый раз, как его вызывали, сам я испытывал неловкость и стыд, стыд за неловкость, неловкость из-за стыда и т. д. Глубьглаза это всё видела. Я стоял в шаге от того, чтобы открыться ей, выложить всё как на духу и таким образом совершить свою первую перезамотку (про неё расскажу позже, но пока обмолвлюсь: это очень важное событие в жизни хранимого, и происходит оно лишь два раза, если повезёт, первый из которых ожидает в двадцать лет). Но мы тогда общались мало, больше взглядами, чем словами, и повода облегчить сердце мне не представилось. Так вот, я не о том. Душемира не попала в лучшую двойку, а значит, если результаты останутся такими же в конце года, она не попадёт на пикник десяти. Это мероприятие у Нитного валуна для избранных. Участвуют заведующий, друг-заведующий и верховоды. Приглашены лишь десять лучших учеников каждого курса – а всего, стало быть, пятьдесят со всей святучильни. Там можно завести знакомства с преподавателями и старшекурсниками-элитой. Конечно, этого Душемире очень хотелось, и говорила она о своём желании открыто. Впереди было ещё полгода учёбы, поэтому волноваться, по сути, не стоило. Но я подозревал, что она будет вставлять мне палки в колёса какими-нибудь хитрыми методами либо давить на меня, чтобы я уступил ей место в двойке. Либо и то и другое. Глубьглаза же моментально обезопасила себя, заявив: – Пикник сей мне неинтересен. Если я останусь в двойке, я отдам место тому, кто окажется третьим. При таком раскладе мне ни в коем случае нельзя было вылетать из лучших. Ведь если по итогу года третьим станет Радоплот, мы пойдём на пикник вместе… Примерно в то же время, в начале своей первой зимы в святучильне, после долгих мольб высшим о вразумлении, я решил, что моя одержимость Радоплотом – моё испытание. Нас, людей, Людодержец, сланко и даже приглядцы одаривают время от времени такими трудностями. Это ни в коем случае не кара, ведь, борясь с ними, мы закаляем дух, становимся лучше и достойнее Моря Охранника Человечьего. Проверку Радоплотом, судя по силе моих чувств, мне послал сам Сланкозем. И, думая об этом, Сланкозема я представлял в образе Радоплота, протягивающего мне руку… Круг замыкался, и после смиренного принятия судьбы я возвращался к сладкому ядовитому желанию. Такое путешествие я проживал ежедневно по нескольку раз, с самим объектом моей похоти, конечно, не общаясь. Ведь чем дальше от искушения – тем легче вынести своё бремя. Правда, искушение продолжало сидеть позади меня, дышать, скрипеть перьевой ручкой, чесать нос, чихать, шевелиться на стуле… Я улавливал это всё. На следующий день после объявления итогов мы с Глубьглазой и Диводеей обедали во вкусильне, когда к нам подсела Зарезлата, вся пунцовая. Глаза её бегали, и казалось, она сейчас взорвётся. – А вы уже слышали? – спросила она. – Что? – спросила Глубьглаза. – Не слышали? – спросил она. – Что?! – спросила Глубьглаза. Зарезлата замерла на миг, обдумывая, как подать новость, но тут Глубьглаза уложила её на лопатки: – Про Радоплота и Искроверу? – А… – огонь в глазах Зарезлаты потух, как задутая спичка. – Значит, знаете. Я застыл, стараясь превратиться в каменного человечка, которому всё равно. Понятия не имел, о чём они. – Не знаем! – вскрикнула Диводея так, словно она целый день караулила добычу в кустах, а та вдруг вспорхнула. Зарезлата опёрлась рукой на стол и провозгласила: – Радоплот и Искровера расстались. Диводея метнула в меня взгляд: «Я была права!» Но я взглянул в ответ, как мне кажется, испуганно. – Предупреждаю сразу, – ухватившись уже обеими руками за столешницу, Зарезлата зыркнула сначала на Глубьглазу, а потом почему-то на Диводею. – Он – мой. Я первая его застолбила! – Как скажешь, – бросила Глубьглаза. – Девушкам, сидящим здесь, до Радоплота дела нет. Я на всякий случай не смотрел на неё. И вообще ни на кого. Пока хлебал молочный суп, не мог сдержать улыбку.

***

В День вязи, как и писал выше, у нас был выходной, пока вся святучильня шла на поклон к Нитному валуну и Копию. Выпал лёгкий снежок. Мы с Диводеей собирались прогуляться по окрестностям, а потом устроить во вкусильне подобие романтического ужина. Ведь День вязи по-иному ещё звали Вечер любви. В незапамятные времена любящая друг друга пара – муж и жена, проведшие в браке десять лет и продолжавшие с нежностью и заботой относиться друг к другу, – прогуливались по Водоплоту и вдруг заметили загадочный столб света. – Ты это видишь? – ахнула супруга. – Ага! – ответствовал супруг. Луч был идеально ровный и стоял прямо. Он уходил в землю одним краем, а другой скрывался за облаками. Цвет имел необыкновенный, серо-голубой, и казался больше стальным изделием, чем оптическим объектом. – Но мы ведь возле Нитного валуна. Это что… вязь?! – произнесла жена. Конечно, тогда они подумали, что оба закончили материальное бытие. Но нет – они остались живы. Вернулись и доложили об увиденном соседям. И те поверили – ведь вокруг рассказчиков порхали, как самые настоящие бабочки, синие дрозды. О других подобных случаях неизвестно. У нас верят, что искренняя и долгая любовь способна открыть паре истинный взор, коим они и увидят при жизни нить, что связывает небо и землю. Те герои, Бравосуда и Духокреп, много лет прожили вместе, родили четверых детей и преодолели множество приключений. А когда застали первого правнука, почувствовали, как слабеют силы, вернулись к Нитному валуну и вместе взялись за стальную нить. Она вспыхнула чистейшим солнечным лучом, окропляя мир блаженной радостью, говаривали в округе. Больше супругов никто не видел – тел их не осталось тоже. Бравосуда вообще одна из моих любимых трепетно хранимых. Когда-нибудь, может, я уделю ей ещё немного времени. Так вот, за день до праздника Диводея вдруг показала мне письмо: родители, недавно осознав, что у неё выходной, возжелали провести его с дочерью. С позволения верховоды я проводил её ранним утром до пристани. Проводил – громко сказано, ведь мы ехали на святучильном авто, и обратно я добрался тем же путём. Тут поясню, что в наших святучильнях совершенно не препятствуют отношениям юношей и девушек. Пока ты блюдёшь правило «не увлекайся чрезмерно», всё в порядке. Если плодом любви становилось дитя, его взращивали в доме при святучильне и воссоединяли с родителями (или одним) при их желании после завершения учёбы. Мы с Диводеей на тот момент ещё не познали друг друга. Договорились, что сделаем это в Вечер любви, – но не суждено тому было свершиться. Чувствуя и лёгкую досаду, и облегчение, я остановился в фойе, не зная, куда себя девать. После пары секунд заминки неосознанно повернулся – и увидел у Позорищной стены спину Радоплота. Он был один – высокий и гибкий. Зарезлата последние недели вилась подле него, точно мотыль у лампы, но пары они пока не образовали. Я решил, что… что можно подойти и поздороваться. Тем более Радоплот всегда очень дружелюбно приветствовал меня. – Ради сланко, – мягко сказал я, чтобы он не испугался внезапному появлению. – Любуешься результатами? Он повернулся ко мне. Во взоре его сияли искорки, и от него веяло теплом, как от уютного очага, когда хлещет стужа. – Любуюсь, – ответил он, смотря на меня. – Теперь – да. Пространство кувыркнулось, и сердце моё дрогнуло, а голова легонько закружилась. Мы перешли в иное измерение. Точно так же было в малсвидне. И немножко – во время паломничества, когда руки наши соприкасались. – Где же твоя возлюбленная? – спросил он. – Она… уехала. Срочно родители вызвали, – сказал я. – Сочувствую, – сказал он. Я взглянул на него с недоверием. – Что же – ты сегодня празднуешь Вечер любви один? – А ты? Вы ведь разошлись с Искроверой? – И я один. Всё так. – Почему разошлись? – не отставал я. Радоплот замешкался, а затем вздохнул. – Извини, – сказал он, – я ошибся. Я ни с кем из девушек сейчас не хочу нежной дружбы. Я не подобрал никаких слов в ответ. – А тебе хорошо с твоей красавицей? Я смотрел в пол, на монолитные серые плиты. Каждый разговор с Радоплотом – моё персональное испытание на смелость. И честность. Но я абсолютно не понимал, чего же хотят от меня высшие: чтобы я резво поборол это искушение или… чтобы я признал, что это вовсе не искушение, а нечто настоящее. В любом случае богу и его приближённым явно по нраву честность. – Мне – неплохо. Но не так хорошо. Не так. Хорошо. Как. С. Тобой. Каждое слово силой из себя тянул, и мне казалось, паузы длились минуты. Радоплот коснулся моего плеча, и я поднял голову. Его лицо приближалось к моему. Я весь сжался, но не отпрянул. – Погоди, – пропищал я, – не здесь. – Никого ведь нет. – Они вот-вот вернутся… Радоплот улыбнулся легонько – точно ветерок пробежал по губам, как по струнам, – и чуть толкнул меня назад. Я повиновался не думая и, пятясь, очутился в укромном уголке под лестницей. Там я не оказал сопротивления, и Радоплот поцеловал меня. Это было утолением жажды, длившейся несколько недель. Это было возвращением домой. Это было перерождением. Его губы тёплые и знакомые, и оттого, что знакомые, ещё более желанные. Грех или нет? Я не понимал. Но я так истосковался по нему, что даже проклятье самого Сланкозема не оторвало бы меня от него. И ещё я утратил всякую способность притворяться. Я смотрел на него огромными влюблёнными глазами и даже моргал с трудом. – Вьюгозор, – сказал он. – Да? – Мне так нравится твоё имя. Это последнее, что я произношу перед сном. Сразу после моления. Я же о подобном даже помыслить не смел. – Давай проведём Вечер любви вместе? – промурлыкал Радоплот и коснулся носом моей шеи, пройдясь вверх и вниз. Меня била дрожь, ноги подкашивались. Как донести до него, что он буквально разрывает меня на части? – Они сейчас вернутся на обед… И наши тоже пойдут. Я не хочу обедать, – сказал Радоплот. – А где мы примемся?.. Он продолжал тереться о мою шею. – М-м… Пойдём в омывальню. Там никого не будет. Мне стало страшно. Фантазии – это одно, но мы что, правда оголимся друг пред другом? И сделаем всё то, о чём я мечтал, услаждая себя? Радоплот ответил, разгадав мой немой вопрос. – Я хочу тебя не только целовать. Можно?.. Я вжался сильнее в стену, просто чтобы не упасть. Даже в самых диких картинках, что я воображал, он не был таким напористым. – Можно… Но я не знаю как. У меня это в первый раз. – Я тоже не знаю. И мы мальчики – наверное, так вообще нельзя… Но я предлагаю делать по наитию. Как мы оказались в омывальне, я не помню. Это отдельное строение с бассейном, ваннами и банями, до него ещё дойти надо, а снаружи не лето. Видно, я тогда не мыслил и не запоминал, а только предвкушал. – Вьюгозор. Голос у него бархатисто-нежный, и я возбуждался мигом от того, как он кличет меня по имени. Мы были в одной из ванных – маленьком помещении, быстро нагревающемся от воды. Она уже журчала – я включил, как вошли, это помню. – Да-а? Он открыл было рот, и у меня сердце в пятки ушло. Но он не сказал, передумал – у меня отлегло тоже. Радоплот просто помотал головой. – Я хочу оголить тебя. Полностью. Как юноши и девушки делают, когда познают друг друга. – Я хочу, чтобы мы были нагими оба. Мы стали стягивать друг с друга веджилищные рубахи, потом сами сняли широкие штаны и затем, боясь замешкаться и передумать, – исподнее. Я посмотрел вниз. И его, и мой мужской орган были готовы к страсти. Мои сны начинали сбываться. – Я хочу коснуться твоего… – А я твоего. Сначала робко, потом всё увереннее мы услаждали друг друга, стоя на ногах. Порой прерывались на поцелуи, и тогда наши скалы соприкасались. Я сжимал его ягодицы, как хищный зверь, и он так же был беспощаден к моим. Но этого мало, мало! – Ложись в ванну, – прошептал я ему. Вода к тому времени добралась до половины. Он устроился поудобнее, я, упираясь коленями в дно ванны, навис над ним. – Я хочу, я хочу… Не понимаю чего, – поглаживая свой орган, признался я. – Можно я просто посмотрю на тебя и?.. – Можно. А потом поменяемся. Я положил ладонь ему на низ живота, почти рядом с бедром, и стал двигать рукой. Освобождение пришло быстро – меня всего распирало от вожделения. Выплеснув жидкость на Радоплота, я в порыве чувств наклонился и обхватил его орган губами. Он застонал. – О-ох! – Что, больно? – Нет. Нет! Сделай так ещё. Ещё… В какой-то момент он начал двигаться, и я закашлялся. – Прости, прости! Сланко, это та-а-ак приятно. Можешь ещё? Я усердно работал губами и языком, Радоплот дышал всё шумнее и наконец выплеснул себя в меня. Я знал, что девушки глотают, потому сделал то же, не боясь, что это вредно для здоровья. Потом мы омылись и легли на широкой лаве, обнявшись: я на нём. В голове вертелось много тем для обсуждения, но я не хотел их поднимать. Только время от времени целовал торс Радоплота, а он гладил меня по голове. На глазах моих выступали слёзы. Мне придётся сказать. – Я люблю тебя, Радоплот. Кажется, я люблю тебя. Прости. – Не извиняйся, – прогнусавил он, и я понял, что он тоже на грани рыданий. – Я покажу тебе одну тетрадку… Я признавался в ней тебе в любви каждый день с того момента… А в итоге, – он хмыкнул, – ты меня опередил. Он продолжил: – Я люблю тебя, Вьюгозор, я думаю о тебе беспрестанно, когда молюсь и когда… самослащусь. И я хочу делать то, что мы делали сейчас, еженощно. С тобой. Сердце моё готово было разорваться, как фейерверк. Любит, тетрадка, каждую ночь – слыша это, я становился всё счастливее. Мы не думали тогда о том, как и где станем ласками утешаться. И даже не обсуждали, как теперь звать друг друга. Мы, полные томления юноши, обнаружили две чаши взаимной любви и впервые испили их из наших тел. До нас – никто в мире, никто во вселенной! Я крепко стиснул Радоплота, и он сделал то же. С закрытыми глазами я нашёл его губы и поцеловал ещё раз.

***

В Понятном мире наступал новый год, и мы, повинуясь чужому и нелогичному календарю, уходили на каникулы с начала второго зимнего месяца. Ещё четыре дня учились. Когда Радоплот 28 декабря вошёл в класс на первый урок, я впервые взглянул на него прямо, не смущаясь. Он ответил мне ярким взором – в нём танцевали искорки костра. И Зарезлата со своего третьего ряда не преминула крикнуть: – Плотик! А чего такой довольный? Хорошо Вечер любви провёл? – Прекрасно, – бросил Радоплот и сел на своё место. Ко мне подошла Диводея, и я растерялся. Я вообще забыл про её существование. И теперь мне надо было поцеловать её. При нём. Как деревянная игрушка, с прямой спиной я поднялся и совершил механическое действо. Диводея крепко сжала мои руки и улыбнулась кокетливо. – Любый, обещай не сердиться. –... А? Она наклонилась к моему уху и прошептала: – Я вчера уезжала на пару часов только. Вернулась к ужину, а тебе не сказала. Я не ходил на ужин. Незадолго до него мы с Радоплотом покинули баню и разошлись переживать произошедшее по одному. Я сначала сидел в своём уголке на берегу моря, а потом в комнате делал вид, что повторяю основы знаний о природе. – У меня не было вчера аппетита… – Я знаю, – сказала она и чмокнула меня в щёку. Я с трудом не зажмурился от ужаса. – Немножко проследила за тобой. Боялась, тебя какая-нибудь вертихвостка очарует в такой праздник. Я собрался с духом, готовясь сражаться, но она сказала: – Прости, что сомневалась в тебе. Знаю, что ты просто был с Радоплотом. Ребята сказали. Хорошо помылись? – Не то слово, – отозвался Радоплот, находившийся на расстоянии половины руки от нас. Диводея улыбнулась ему равнодушно, а потом повернулась ко мне. – Не сердишься? Вошёл наставник, пробил колокол, и начались основы знаний о планете и космосе. Я не успел ответить, но на уроке всё обдумал. После его окончания я сказал Диводее, что что-то у нас не клеится, раз она утруждает себя проверками на верность. И предложил подумать об этом за время каникул. Моя подруга нежная огорчилась, но не так сильно, как я предполагал. Перед отдыхом мы распрощались натянуто и обнялись холодно. Так же вышло и с Душемирой, о чём я жалел даже больше. Хотел в новой половине года поговорить с ней по душам. Зато с другими одноклассниками мы обменялись сердечными объятиями. А когда соединились с Радоплотом, мне пришлось всей своей силой воли себя от него отрывать. На прощание Радоплот легонько сжал мои пальцы, и мы разошлись к родителям, ждавшим нас. Первый этап учёбы был позади.

***

Когда мы с мамой и папой ехали домой, я старательно пережёвывал одну-единственную мысль. Охранник Человечий меня очень любит. Я поступил в лучшую святучильню в стране, и мне даровано великое – странное, но великое – чувство. Нет, это точно не искушение, не испытание. Это благословение, за которое я никак не в состоянии расплатиться. Но моя цель – хотя бы постараться. Хорошо учиться и занять место, которое в будущем определят для меня высшие. Быть смиренным пред ними, выражать благодарность и почтение. Я не должен подвести родителей. Не должен подвести наставников. Не должен подвести своего бога.