Принц и Трубадур

Давным-давно… В некотором царстве, в некотором государстве жила-была принцесса. Жила и не тужила. А, нет… Стоп. Это не та сказка… Дело было так… В некотором царстве, в некотором государстве жил-был принц. Добрый. Честный. Красивый и милый… Ммм… хотя, пожалуй, нужно начать с самого начала. Жили-были король с королевой. Правили они своей страной ни плохо и ни хорошо. Как все королевские дома, в общем-то. Были в их стране и бедные, и богатые. Были счастливые и глубоко несчастные. Были воры и мошенники, но и честных людей хватало. Король не давил на людей непосильными налогами и новыми реформами, лишнего бесчинства министрам не позволял, но и своё требовал со всей пристрастностью. И ничем это государство до поры до времени не выделялось среди соседей. Балы, праздники, сборы податей и урожая. Зима сменяла осень, лето, весну. Простые крестьяне вспахивали поля, засеивая их рожью или пшеницей, рудокопы углубляли пещеры всё в горы, добывая драгоценные камни, а знать оттаптывала себе ноги на светских вечерах. И только одна беда печалила всех в этом королевстве. Не было у короля и королевы ребёнка. Наследника. Какие только знахари не бывали во дворце, пытаясь вылечить королеву. Какие только лекари не приезжали из других стран — ничего не помогало. Король грустил, королева психовала и запиралась от мужа в спальне, швыряясь дорогими вазами и тарелками в служанок. Пока однажды не притащили стражники пред грозные очи короля бедно одетого мужчину. Тот требовал аудиенции у их королевских величеств, горланил и обещался остаться жить у ворот замка. — Казнить! — брезгливо вскричал Король, стоило ему только увидеть мужчину. Слишком уж тот был неприятен на вид. Стар, скрючен от времени, в изорванной одежде. Да и длинные, давно немытые патлы, свисающие аж до пояса, не добавляли старцу красоты. — Не вели казнить, Ваше Величество, вели миловать! — тихо молвил мужчина. — Слышал я, что беда у вас с королевой. Наследник всё никак не народится! Вот и поспешил к вам как смог! — Прямо-таки спешил? — уже заинтересованно переспросил Король и сделал знак, чтобы стража отошла от старца. — Спешил! Спешил! Верьте мне, Ваше Величество! Как услышал про вашу беду, так сразу в путь-дорогу собрался. Плыл по морям, брёл, умирая от жажды, по пустыне, прятался на лесных дорогах от разбойников! Насилу добрался! — И что, правда можешь помочь? Много вас таких тут хаживало, а наследника у меня как не было, так и нет. — Помогу! Не извольте сомневаться. — И Королева родит мне сына? — Я только одно могу обещать вам крепко — будет ребеночек у вас с Королевой. А сын ли, дочка… не знаю. Природа — она капризная дама. Может и принцесса будет. Но, клянусь, будет она тогда всех краше. Всех прекраснее. Будут женихи со всего света оббивать пороги вашего дворца. — На кой мне девица? От неё толку никакого. Только приданое отваливай, да непонятно какому её муженьку престол передавай. Сын нужен. Наследника пусть родит королева, или не сносить тебе, старец, головы. — Я к вам, Ваше Величество, со всем сердцем, а вы меня второй раз казнить велите. Что же, потом пеняйте на себя, — бормочет колдун, а это был именно он, себе под нос. И чуть громче добавляет: — Сын так сын. Как скажете, Ваше Величество! И колдун сварил зелье. Ужасное на вкус и запах. До того отвратительное, что кухню после этой готовки ещё неделю проветривали. А слуги меж собой шептались, что обманул колдун Короля. Но через месяц Королеву затошнило. Сначала от вареного яйца на завтрак, которым она всегда начинала свой день. Потом от рыбы в обед, а за ужином от оленьего рагу, которым королевская чета частенько любила себя баловать. Королевский лекарь, срочно вызванный в покои Королевы, лишь развёл руками и поспешил обрадовать. Королева была беременна. Наследника ждали всем королевством. В столице каждую неделю гремели балы, а простому люду раз месяц выкатывали по всем городам и сёлам по десять бочек молодого вина. Выпить за будущего наследника. Совершенно очаровательный мальчик, которого назвали Чимином, в честь дальнего предка и великого полководца, родился в дождливый октябрьский день. Пухлогубый, светловолосый, как вся родня Королевы, и милый до невозможности. Мальчик рос, покоряя всех во дворце своей доброй и нежной улыбкой, примерно учился и радовал мать с отцом каждый день. Ровно до своего шестнадцатилетия. Именно в тот, такой же дождливый, как и при его рождении, осенний день, когда за окнами гремела гроза, — засверкали молнии и в самом королевском дворце. Именно в тот день стало ясно что это за небольшое недомогание, беспокоившее наследника последние несколько дней. В тот тёмный для всего королевства день слуга, который привычно утром зашёл, чтобы разбудить принца, застал того в жару и в бреду. Чимин метался на влажных простынях и томно стонал. Срочно вызванный лекарь не выходил из комнаты долгий час, заставляя Короля и Королеву томиться в ожидании и вздрагивать от каждого тонкого пронзительного крика сына. И как потом признавался Король Королеве, лучше бы это была какая-то смертельная болезнь, чем то, что сообщил им после обследования лекарь наедине. — Он омега, Ваши Величества. — Кто? — вскрикнула Королева. — Омега? Как… как… наши далекие предки? Глаза Королевы закатились, и только быстрая реакция Короля не позволила ей упасть на пол. — Этого не может быть! — просипел Король. — Уже больше тысячи лет не рождаются ни альфы, ни омеги! Нет больше нужды в таком извращении природы. Для продолжения рода у нас есть женщины! — И всё же Чимин — омега! — со страхом в голосе повторил лекарь. — Этот колдун! — вскричал Король. — Это всё он виноват! — А ведь я вас предупреждал, Ваше… — Замолчи! Предупреждал он! Плохо предупреждал! — взъярился Король. — Муж… Что же нам теперь делать? — слабым голосом спросила Королева. — Что?! Что! Искать жениха этому недоразумению! Тьфу ты, простите Боги. Такой позор на мою седую голову! И пока Чимин сгорал в своей постели от жара желания, пачкал вязкой смазкой тончайшие хлопковые простыни, во дворце наступил траур. Король рвал и метал, требуя доставить «проклятого колдуна», чтобы всё исправить. А ещё рассылал письма другим правителям, у которых были сыновья подходящего возраста. Королева привычно истерила и била посуду, а фрейлины старались не попасться на её пути. Знать шепталась почти не скрывая. И то тут, то там разносилось эхом: «Позор! Какой позор!»

***

В клетке птичка томится. Ей полёт не знаком. Вот и я, словно птичка, В замке я под замком. Чимин напевает себе под нос только вчера придуманную песенку и медленно бредёт по коридору. Ему почти двадцать, и глупые происки какого-то там колдуна, который сделал его омегой, испортили принцу всю жизнь. Он позор семьи и королевства. Хотя нет, теперь так говорить нельзя по недавно изданному Королём указу. Он не позор, а диковинка. Диковинка, запертая в золотой клетке, пока не найдется тот, кто захочет взять его в мужья. Таковых смельчаков, слава Богам, почти нет. А тех немногих, что настойчиво пытались, Чимин и сам отвадил. В конце концов, шестнадцать лет его растили как наследника. Он пускал в ход всё: грубые мужские шутки о женщинах, панибратское отношение, словно забывая все уроки своих учителей, рыгал, икал, напивался и лапал одного особенно настойчивого принца, жарко дыша чесночным запахом тому в лицо. Отец тогда сильно серчал. Даже покойную матушку, не справившуюся с новостью и мирно почившую пару лет назад, припоминал. Но поделать ничего не смог. Желающих было немного, да и те сбегали из королевского дворца быстрее ветра. — Останешься ты в старых девках, Чимин! — кричал Король и, видя вопросительно изогнутую бровь принца, хмурился, сплёвывал и добавлял: — Тьфу ты! Безмужним останешься! Будешь куковать один до старости! А трон я передам племяннику, вряд ли он будет так же снисходителен к твоим выкрутасам! Сошлёт в дальний монастырь! Чимин даже не злится на отца. Он точно знает, что Король его любит и старается ради его счастья. Ну, по крайней мере, ради того счастья, как сам это понимает. Поэтому на все такие угрозы принц обычно только улыбается да пододвигает к отцу блюдо с варёными яйцами, которые Король страстно полюбил после смерти жены. Принц отца любит. Тот и правда прощает сыну всё. И капризы. И истерики. Потворствует желанию учиться и даже нанял мастера-мечника, который обучает Чимина боевым искусствам. Пусть принц уродился омегой и раз в три месяца мучится от течки, умирая от желания в запертой ото всех комнате, телом Чимин всё же мужчина. Просто с более плавными изгибами и завораживающей лёгкостью в движениях. А уже завтра день рождения Чимина — будет бал и даже обещают каких-то заморских трубадуров, но принцу тоскливо. В город выйти нельзя, по дворцу положено передвигаться только с надёжной охраной, вдруг кто покусится на его честь. — Честь, как же! — хмыкает себе под нос Чимин и открывает двери своей спальни. — Знает же отец, что у меня всё иначе устроено. Да и потом, все его придворные по углам на праздниках бесчинствуют, сначала пьют как не в себя, а потом служанок да вдовушек по углам зажимают, один разврат вокруг. Чимину тоже хочется… Нет, конечно, не зажиманий… Чувств ему хочется. Любви. Глаз, что будут смотреть на него не как на диковинку, кою стоит завоевать, присвоить, да в другой золотой клетке запереть. Нет. Принц мечтает о взаимности, когда вместе в огонь и в воду, когда в горести и в радости, по-настоящему, а не только в обетах, данных на свадьбе. — И где таку любовь найти? Чимин шепчет, потворствуя своей давней привычке говорить сам с собой. Друзьями ему так и не удалось обзавестись. Сначала детские приятели принца после его шестнадцатилетия были выдворены из дворца, потом, правда, Король всех вернул, но те чурались вновь представившегося омеги. Блеяли тихо что-то и вели себя престранно. А потом и того хуже: начали лебезить, да пытаться обхаживать. Фу. Чимин кривит губы при этих воспоминаниях. Решили с ним как с девицей себя вести. Уж понятно, что это всё напели и Кибому, и Сонхёку, и Хару родственнички дома. Завоевать, обесчестить и добиться свадьбы. Кто же не мечтает породниться с королевской семьёй, когда тут такая лёгкая добыча. Растерянный, ещё пока не понимающий и не принимающий своих изменений Чимин. Но принц раскусил хитрые замыслы сразу, как заметил эти якобы соблазнительные улыбочки и океан комплиментов. Сразу отвадил всех от дворца. Фигушки! Не для того Король-батюшка свою ягодку растил.

***

Праздничные столы накрыты, в главной зале горит множество свечей, а гости уже сидят на своих местах. Все в ожидании представления от заморских артистов. И вот звуки лютни стихают, уступая место тишине, а в центр выходит главный трубадур. Длинные тёмные волосы, скользят по плечам, когда он склоняется в насмешливом поклоне. — Юнги, — Чимин шепчет, повторяя имя трубадура, которое прокричал глашатай, и замирает, даже не пытаясь оторвать свой взгляд от высоких скул, упрямого подбородка и глаз, полных озорного огня. Юнги же обводит залу быстрым взглядом и сам на несколько мгновений задерживается на Чимине. Уголки его губ взлетают вверх, и он резко вскидывает руку. А его спутники выходят в центр, низко кланяясь Королю и Принцу, представляются и тут же отступают, подхватывая с пола позабытые лютни и бубны. Крепкий и статный Намджун, красавец Джин с лучезарной улыбкой, рыжеволосый Хосок, юный и ловкий Чонгук и балагур Тэхён с хитрым прищуром — запоминает их имена Чимин, чувствуя отчего-то, как необъяснимое тепло наполняет его душу. Принц прикрывает глаза, силясь разобраться в чувствах этих нежданных, но таких сладких, а когда открывает — Юнги уже разбегается. Несколько мощных шагов — и он, отталкиваясь от пола, взмывает в воздух. Стремительный кувырок и мягкое приземление. Снова разбег и уже два кувырка подряд под негромкий бой бубнов. Небольшая тёмная мантия развивается, словно крылья, за спиной Юнги, и чудится Чимину, что тот и есть та самая птица вольная, которой так хочет стать сам принц. Свободная. Завораживающая всех своими движениями. Околдовывающая. Дамы вскрикивают на особенно высоком прыжке, а у Чимина дух захватывает, когда Юнги, словно кот, приземляется прямо перед королевским столом. Король в ладоши хлопает да улюлюкает, мастерством трубадура восхищаясь, и совсем не замечает, как заворожён сын. Чимин же застывает, покоряясь прямому и твёрдому взгляду, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Тут как тут другие трубадуры в середину залы выскакивают. Хосок и Чонгук, если Чимин правильно запомнил. Шумят, руки вскидывают, мускулы свои показывают. И не замечает никто, как Юнги пропадает. — Ох, и силен же я, братец! — бахвалится Хосок. — Одним мизинцем могу поднять целую повозку с сеном! — Эка невидаль! — парирует Чонгук, подмигивая зрителям. — А я одной левой могу остановить разъяренного быка! — Докажи! — насмешливо бросает Хосок. И они тут же схватываются в шуточной борьбе, двигаясь словно в танце. Машут кулаками, отскакивают, вскрикивают, заставляя придворных дам ахать и охать, а особенно смелых вдовушек выкрикивать имя того, за кого те болеют. Хосок с Чонгуком кружатся, делают подсечки, уворачиваются плавными кувырками. Кажется, вот-вот врежутся в столы, но всегда ловко отскакивают, вызывая смех и одобрительные возгласы мужчин. Сменяет их Тэхён. Тот ловко жонглирует ножами, сверкающими в свете сотен свечей. Он подбрасывает их так высоко, что они, кажется, исчезают под потолком, а потом ловит за спиной, к восторгу зрителей. И в самом конце, когда кажется удивить пресыщенную публику больше нечем, трубадуры вновь берут музыкальные инструменты. Намджун бьёт в бубен, задавая ритм, Джин с Тэхёном звенят колокольчиками, Хосок с Чонгуком лишь хлопают в ладони, а Юнги выходит вперёд с лютней. Ничего на свете лучше нету. Заводит Юнги, перебирая струны лютни, низким немного хрипловатым голосом. Чем бродить друзьям по белу свету! Тем, кто дружен, не страшны тревоги. Нам любые дороги дороги! Нам любые дороги дороги! Подхватывают остальные трубадуры, а их голоса сливаются, пробирая всех присутствующих до мурашек. Мы своё призванье не забудем — Смех и радость мы приносим людям! Нам дворцов заманчивые своды Не заменят никогда свободы! Продолжает петь Юнги, подходя всё ближе к королевскому столу. Быстрая, словно украдкой, улыбка трубадура появляется и исчезает, оставляя между Чимином и Юнги эхо тайны, разделённой на двоих. Не заменят никогда свободы! Подпевают Намджун и Хосок. Чимин не выдерживает. Когда трубадуры покидают зал, сбегает в сад, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце и тоску, что накатывает волнами. Вот она, свобода. Он видел её собственными глазами. Нет у этих заморских артистов ни одежды богатой, ни перин мягких, ни еды деликатесной. Но они счастливы. Делают дело, которое им нравится, и наслаждаются жизнью. Наверняка, думает Чимин, есть в их жизни и горести, и сложности, но ведь когда рядом такие друзья, то… ничего не страшно. И принцу до нестерпимого хочется так же. А ещё, и в этом особенно страшно признаться, хочется Чимину быть рядом с Юнги. Держаться за крепкую руку и прятаться за сильной спиной. — Понравилось вам наше выступление, Вашество? — раздается негромкий голос позади принца. Чимин совершенно по-девчачьи взвизгивает и отскакивает в сторону. Оборачивается и видит предмет своих недавних грёз. — Юнги? — Вы и имя моё запомнили? — чуть насмешливо, но со столь яркой теплотой в голосе, что у принца спирает дыхание, спрашивает Юнги. — Я… я всё запомнил, — смело, но тихо шепчет Чимин. — И трюки ваши. И песню. И взгляды, что вы бросали на меня. Наслышаны о диковинке королевского двора? — Да какая ж вы диковинка, Вашество?! Вы чудо! Уж тут, если рассудить честно, то это я больше диковинка, чем вы. — Отчего же? Вы простой трубадур — таких по дорогам нашего и соседних королевств много колесит, — отчего-то злится Чимин и топает ногой. — Я — альфа, — совсем не обижаясь на слова принца мягко отвечает Юнги. — Вы ведь знаете, кто такой альфа? — Не… не верю, — шепчет Чимин. — Есть способ доказать. Не побоитесь? — Чего мне бояться? Вокруг много стражи. Кликну коли обидите, и тут же в темницу вас кинут! — Чимин вздёргивает свой маленький красивый нос. — Тогда подойдите ближе, Вашество. Я на этом свете чуть подольше вас живу, и уже встречался с такими же, как мы с вами. А вы слишком юны, да и дальше дворца редко наверняка выезжаете. Не знаете, поди, что все альфы и омеги имеют свой неповторимый аромат. Но учуять его можно только рядом. — Аромат? — Да. Аромат. Разве в особые дни вы не чувствуете, как распускается ваш жасмин, словно наполненный солнечным светом? — говорит Юнги, подойдя совсем близко. — Жасмин? Я всегда думал, что это из-за цветов, которые ставят мне в комнату каждый раз. — Нет. Это ваш естественный и неповторимый аромат. — А ваш? — Почувствуйте сами, Вашество. Чимин замирает. Ему сложно решиться наклониться, но любопытство побеждает. И маленький носик почти вжимается в шею Юнги. Он тянет носом воздух и в изумлении распахивает глаза. Легкий, сперва почти незаметный запах летней травы — такой тёплый, такой густой наполняет его лёгкие и взрывается внутри узнаванием. Чимин словно оказывается в родных любящих объятиях, где каждый вздох, словно облегчение и радость. Объятиях, где чувствуешь себя в безопасности. Он поднимает голову, всматривается в лицо Юнги, пытаясь поймать там злую насмешку. Издёвку. Но видит только мягкость, да сверкающие искры в глазах. — Ты… — шепчет Чимин отпрянув, — ты… — Истинный. Твой альфа, — переставая «выкать», говорит Юнги. — Мой? Почему? — Потому что только вдохнув твой жасмин, я почувствовал, что не смогу без тебя. Что всё готов кинуть тебе под ноги, даже свою жизнь, только ради одной твоей улыбки. Что не смогу обидеть тебя ни словом, ни делом. Всегда буду рядом, словно верный пёс, если только позволишь. — Не надо… не надо как пёс! — негромко вскрикивает Чимин. — Ты птица вольная! Не могу я лишить тебя этой свободы! — Тогда идём со мной?! Мои друзья — твои друзья! Моя свобода — твоя свобода. И пусть дом мой — эта наша походная кибитка, обещаю, что всё сделаю, чтобы ты был счастлив! Любить буду до самого последнего вздоха. Заботиться о тебе и детях наших. Юнги обнимает Чимина, прижимая доверчивое тело принца ближе к себе. Тот трепетно сопит в шею, всхлипывает и быстро-быстро головой кивает, согласный на всё, лишь бы этот альфа был с ним. Тот самый альфа, которого он, сам не понимая, ждал со своего шестнадцатилетия. И когда губы Юнги находят его, целуют робко, то отвечает со всей накопленной нежностью. Они ласкают друг друга вздохами, вжимаются ближе, словно желают стать одним единым. И совершенно забывают, что стоят посреди королевского сада. — Стража! — кричит Король. — Стража! Взять это мерзавца и выкинуть за пределы нашего города! Чимин, золотко моё! Этот мужлан больше тебя не побеспокоит! — Но отец! — вскрикивает Чимин, лишённый тепла тела своего альфы, которого волочат прочь пятеро стражников. — Нет! Отец! Не помогают ни мольбы, ни вскрики принца, слёзы градом льются из глаз, не давая молвить и слово. А Юнги исчезает, словно и не было его. Не сопротивляется, лишь взглядом обещая, что всё исправит.

***

В клетке птичка томится. Ей полёт не знаком. Вот и я, словно птичка, В замке я под замком. Чимин негромко напевает у открытого окна. Он сбежал в свою комнату от отца, который так ничего и не понял ни про альфу, ни про любовь, ни про истинность. Только твердил бесконечно про позор и погубленную честь. И неведомо принцу, что далеко за городом, такой же несчастный Юнги напевает уже свою песню, лёжа на крыше кибитки, которая увозит его всё дальше от его омеги. Встанет солнце над лесом, Только не для меня. Ведь теперь без Чимина Не прожить мне и дня! — Не грусти, Юнги! Придумаем что-нибудь! Вызволим твою пташку из клетки! — басит Намджун, утешающе похлопывая друга по плечу. — Да что тут думать! — бросает в сердцах Юнги. — Не впустит нас больше Король во дворец! А стены слишком высокие, да и стража на каждом углу… не пробраться мне к Чимину! — И что?! Едем дальше? — поворачивает голову Тэхён, сидящий на козлах. — Нет! Ни за что не брошу свою омегу! — вскидывается Юнги. — Пусть поутихнет маленько Король. Забудет. А после буду думать. Их старая кибитка медленно ползёт по дороге, пока все друзья альфы замолкают. У каждого в голове крутится план, один другого отчаяннее, как помочь влюбленным. Как умыкнуть Чимина из дворца, да головы свои спасти от плахи. Ведь, если поймают, то непременно казнят. Неяркий свет из окон лачужки в глубине леса не сразу привлекает внимание трубадуров. Они на эту проселочную, заросшую бурьяном дорогу и свернули-то по ошибке. Настораживаются друзья. Знают, что не сулят такие вот домики, скрытые лесом, ничего хорошего. Останавливаются. Да скользят неслышно на своих двоих ближе. Говорят, мы бяки-буки… Как выносит нас земля! Дайте, что ли, карты в руки — Погадать на Короля! Трое разбойников с мечами наголо расхаживают по хижине, пока их атаманша играет на гитаре и поёт. О ля-ля! О ля-ля! Погадать на Короля! Подпевают хором за предводительницей. Идея! — внезапно довольно громко вскрикивает Чонгук, заставляя друзей в страхе быть раскрытыми отпрянуть от окна хижины. — И де я нахожуся? — слышится пьяный голос одного из разбойников. — Ополоумел? — шипит Намджун, когда они вновь все оказываются в лесочке неподалеку. — Да я вас умоляю! Они уже так налакались эля, что даже себя с трудом слышат! Вона как фальшивят! Из хижины слышится визгливое: Завтра дальняя дорога Выпадает Королю. У него деньжонок много, А я денежки люблю! У-лю-лю! У-лю-лю! А я денежки люблю! — Что ты там придумал? — спрашивает Хосок, с опаской поглядывая на пристанище разбойников. — Король завтра едет в гости. — Откуда знаешь? — Так стражники болтали. А я мимо проходил… — Как же, мимо! Небось искал чего бы пожрать! Али девиц заблудших! — Издеваетесь? — прищуривает глаза Чонгук. — Ну, тогда сами думайте, как помочь Юнги выплыть из пучины его тоски по принцессе… тьфу… принцу… Чонгук отворачивается демонстративно, скрещивает руки на груди и молчит. — А… твой план хорош? — спрашивает Джин, который младшего, ой как, понимает. Сам ещё недавно был таким же горячим и отчаянным. — А то! Я ж всей душой помочь хочу… А вы! — Тогда выкладывай! Не томи! — говорит Намджун. — Вы же знаете, что разбойники народ суеверный. — Ну! — Я предлагаю их ночью напугать. Чтобы бежали, отсюда сверкая пятками и подальше. А сами переночуем в их хижине. Наутро же переоденемся все, кроме Юнги, в ветошь разбойничью и пойдем дорогу захватывать. — Дорогу? — Зачем? — Разбойниками становиться? Разом возмущенно шепчут Намджун, Хосок и Тэхён. А Чонгук лишь загадочно улыбается. — А Юнги ты с нами не зовёшь, потому что…? — Да? Почему без меня? — с удивлением спрашивает Юнги, на мгновение выныривая из мыслей о Чимине. — Мы будем пугать Короля и его стражу. А ты воровать свою принцессу. Тьфу… то есть принца. — И как ты это представляешь? У стражников оружие! Пушку, небось, хоть одну захватят с собой, чай не кого-то простого сопровождают. — Да вы видели тех стражников?! — с презрением в голосе говорит Чонгук. — Так, одно название. Разленились в своем замке, пузы поотращивали, а самомнение выше неба. Их пугнуть разок. Закричать да заулюлюкать по-разбойничьи — разбегутся кто куда. А мы пушку хвать, Короля хвать. Отвлечем. А Юнги тем временем зазнобу свою ненаглядную умыкнет из кареты. — Чонгук прав, — медленно кивает Джин. — Стражники и впрямь ленивы да глупы. Хотел бы я драгоценность какую из замка умыкнуть, так даже не вспотел бы. — Может и получится! — воодушевлённо шепчет Юнги. — Меня, когда от Чимина волокли, так пятеро навалились. Я бы их раскидал, но там подмога большая подтягивалась. Да и Чимин… — Побоялся, что твоя принцесса, тьфу-ты привязалось, принц твой, — вопросительно смотрит на Юнги Намджун, — не захочет бедной вольной жизни с тобой взамен замка и роскоши? — Да. Юнги тоскливо опускает глаза. Мысли о том, что он может предложить Чимину, кроме их кибитки на шестерых, да жизни, которая катится по дорогам без долгих остановок, не покидает его. Захочет ли его омега, такой красивый, нежный, уточненный променять свою жизнь на что-то такое. Альфа не знает. Но если не попробует — не простит себя. — Ну, так спроси. А коли будет согласен — умыкай! — Ты прав, Тэхён. Если вы, друзья, меня поддержите, то я хочу попробовать выторговать у судьбы счастье своё!

***

— Не поеду! — кричит Чимин и топает ногами. — Не поеду! Не буду! Не хочу! — Чимин! — скрывая раздражённый вздох, говорит Король. — Нет больше у тебя кандидатов в мужья, всех ты отвадил. Да и новые не появятся после того, как вчера видели тебя целующимся с этим босяком-трубадуром! — Он мой альфа! — почти визжит Чимин. — Мой! — Какой ты наивный, Чимин-а! Он напел тебе в уши, наплёл ереси, а ты веришь! Ну, какой из этого худосочного юнца альфа! Альфы они знаешь какие были? Дюжие, могучие, а не этакая тростиночка! Только и может, что скакать по залам да песенки петь, толпу веселя! — Не смей! — срывается на тихое рычание Чимин. — Не смей, папенька, оскорблять моего альфу! Он силён и телом, и духом! А ростом невелик, так потому что Богами под меня сложен! Чтобы мне рядом с ним было хорошо. И мне было хорошо, пока ты стражу не позвал! — Наша песня хороша, начинай сначала! — всё же вздыхая, говорит Король. — Обманул тебя этот бродяга, моя пташечка, как пить дать обманул. — И аромат свой подделал?! — Ой! Мало что ли зелий заморских? Знали ведь, куда путь держат и к кому! А ты, душа простодушная, поверил. А теперь опозорен перед всеми. Князь Со мой старинный друг и давно на тебя заглядывается. Я всё дурак тянул, отказывал. Поедем, прошу тебя! Пока молва и до него не дошла! Он твоя последняя надежда на семью! — Не заставишь! Чимин злобно шипит, а у Короля на лице расплывается улыбка. Уж больно в этот миг сын на покойную Королеву походит. Та тоже шипела гневной змеёй, лихо бранилась, ножками топала, да всякую посуду швыряла. Но Королю всегда удавалось настоять на своём. И в этот раз он Чимину потакать не намерен. И не будет. Король он, в конце концов, или не Король? — Заставлю! Надо будет — потащу! Стражу кликну! — А у алтаря кляп вставишь? — злится Чимин, чуя, что проигрывает. — Потому что мой ответ всегда будет «нет», пока моим женихом не станет Юнги. — Надо будет и кляп вставлю! А о своем… тьфу ты, простите Боги, голодранце и думать забудь! Не бывать вам вместе в моем королевстве! Чимин в отчаянии топает ногой ещё раз, да в комнату свою бросается, проклиная по пути и замок королевский, и все глупые правила, и требования, по которым не может принц замуж выходить по любви. Несправедливо! Нечестно! Уже в комнате, выгнав всех слуг, лезет в дальний угол, где прятал одежду самую простую, чтобы иногда незаметно побродить рядом со дворцом, да послушать, что слуги говорят. Переодевается в замасленные лохмотья, рубаху в заплатках, да штаны запыленные и бормочет себе под нос: — Будет тебе батюшка сватовство, век не забудешь! Надеялся он, что разозлит отца таким видом, и тот отступится. Но не вышло. Король и бровью не повёл. — Зря стараешься, сынок! Князь Со на одежду не посмотрит даже! У тебя в приданое — всё королевство, — раздраженно говорит Король. — Стража! В карету ведите принца, а будет брыкаться да сопротивляться — тащите против воли! И пошла суета. Чимин отбивался, брыкался, упирался пятками в блестящий, натертый слугами паркет, но стражи ловко пресекали все попытки убежать. Только смотрели жалостливо, да тащили дальше по лестницам, коридорам, под изумленными взглядами придворных. А в золоченую карету, которая уже стояла у крыльца, запряжённая шестёркой вороных, почти занесли под руки, потому что у Чимина сил никаких не осталось — все на борьбу потратил. Втолкнула стража легонько принца внутрь на мягкие бархатные подушки, да дверцу захлопнула с глухим стуком. И двинулась карета, увозя Чимина прочь от дворца, с каждым перестуком предвещая скорую нежеланную свадьбу.

***

А как известно, мы народ горячий! И не выносим нежностей телячьих. Любим мы зато телячьи туши, Любим бить людей и бить баклуши! Чонгук сидит на толстом суку у самой дороги, покачивая ногой в потрёпанном сапоге, и напевает под нос песенку. У него по бокам пистолеты, да сабля наголо в одной руке. А невдалеке уже виднеется карета Короля с десятком стражников. Сердце у Чонгука часто стучит не от страха, а от предвкушения. Дело у него самое важное: дождаться нужного мига и сигануть вниз, напугать стражу и лошадей на пару мгновений. Дальше уже на подмогу придут и остальные трубадуры, которые спрятались по кустам чуть дальше. — Спешат-торопятся прямо в нашу западню! — мысленно усмехаясь, думает Чонгук. А карета всё ближе и ближе, почти поравнялась с дубом. Чонгук глубоко вдыхает и прыгает! Не вниз, а вперед, сделав в воздухе лихой кульбит, чтобы приземлиться прямо перед мордой первой лошади. Конь взбрыкивает, на дыбы почти встаёт с испуганным ржанием, карета кренится, а стража хватается за оружие. — Тр-р-пру! Стойте, милостивые государи! — кричит Чонгук, эффектно расставив руки, чтобы все увидели и пистолеты, и саблю. Из-за кустов у дороги, как по волшебству, высыпают остальные. Намджун, нахлобучив шляпу с пером, шагает вперёд, рядом с ним, строя грозные лица, появляются Хосок и Джин. Джин машет здоровенной дубиной, а Хосок, сверкая белоснежной улыбкой, целится в главного стража из лука. — Это грабёж! — кричит Тэхён, выскакивая с другой стороны — Грабёж средь бела дня! Доставайте ваши драгоценности и кошельки… э-э-э… мы их у вас временно позаимствуем! Стража, замершая на мгновение от такой наглости, наконец приходит в себя. — Бей разбойников! — кричит кто-то из них не слишком уверенно. — Защищай Короля! Но трубадуры не намерены дать им опомниться. И, прежде чем стража успевает толком построиться, Намджун бросается вперед. Он ловко ныряет под замах первого стражника и отбивает удар, выбивая у того из рук оружие. Толкает с силой — и остальные стражи, столпившиеся вокруг кареты, с грохотом и лязгом сталкиваются друг с другом. Джин же тем временем, весело улюлюкая, кружит вокруг, размахивая дубиной. Он точными тычками обезоруживает оставшихся. Чей-то меч летит в кусты, а копья с глухим стуком падают на землю. — Эй, брось эти глупости, золотце моё! — кричит он стражнику, который, потеряв меч, тянется за ножом. — Не то поранишься! Хосок же, натягивая тетиву, пускает стрелу. Она со свистом пролетает между двумя стражниками и впивается в колесо кареты. А Тэхён вертясь среди стражи, как волчок, напевает: Мы ррраз-бо-бо-ой-ойники! Разбойники! Разбойники! Пиф-паф! И вы — покойники! Покойники! Покойники! Пиф-паф! И вы — покойники! Покойники! Покойники! У Тэхёна в руках, как по волшебству, появляются длинные, пёстрые ленты. И он, продолжая свой замысловатый танец, обвивает ими ноги и руки стражников, запутывает их, связывая между собой. А Чонгук, тем временем, сражается с главным стражником. Тот силён и грозен, размахивает тяжёлым мечом направо и налево, но куда ему до юркого да быстрого трубадура. Он отскакивает, кувыркается, перепрыгивает через низкие удары, и всякий раз его сабля звенит, легко отводя тяжёлую сталь в сторону. В конце концов, Чонгук делает резкий выпад, ударяя по клинку, и меч, вырвавшись из оцепеневших пальцев стражника, с лязгом улетает в придорожную канаву. Король же, наблюдая, как его грозная стража превращается в беспомощную, запутанную и разоружённую толпу, медленно, шаг за шагом, отступает от кареты к опушке леса. Сбрасывает пурпурный плащ, который точно привлечет внимание разбойников. И совершенно точно не ожидает натолкнуться спиной на одного из них? — Куда это вы собрались, Вашество? — ухмыляясь, глухо спрашивает Джин, через маску, закрывающую лицо. — Ни… никуда, — в страхе бормочет Король, позволяя волочь себя обратно. — Вот и хорошо! Вот и правильно! Мы много не возьмём. Только золото да оружие, сами понимаете, как иначе бедным разбойникам выжить? А жизни ваши оставим. И карету, так и быть, тоже. Король с облегчением выдыхает. Он думает, что лишиться золота не так страшно. Главное, они с Чимином будут живы, доберутся до герцога Со, а там уже отправят большой отряд на поимку этих преступников. Гордость-то, как ни крути, пострадала, и отомстить надобно. И не ведает король, что пока их связывают неподалеку, с другой стороны к карете пробирается тайком Юнги. Отворяет тихонько дверь, сдергивает с лица маску и шепчет. — Чимин! — Юнги? — негромко вскрикивает принц, который готовился отбиваться и спасать свою жизнь от разбойника. — Что ты тут делаешь? — Предлагаю тебе свободу. Правда, цена за это выйдет высокая, — тихо говорит Юнги и с надеждой смотрит на Чимина. — Ты про богатство и дворец? — морщится Чимин. — И жизнь безбедную и понятную, во всём тебе знакомую. — Не нужно мне это всё без тебя, Юнги! Я и сам бы сбежал к тебе, да вот видишь — не дали. Везли к жениху постылому. — Жениху? — Отец заставил. А я тебя выбрал, Юнги! Хочу свободной птицей летать по дорогам, с друзьями твоими делить кров и еду и быть тебе мужем, если позовешь! Глаза Юнги вспыхивают в темноте кареты, словно поймав украдкой лучик солнца. Он нежно обхватывает руки Чимина своими и говорит уверенно: — Позову! Обязательно позову! Хоть сейчас! Я люблю тебя, мой жасмин. Я выбрал тебя с той самой первой минуты, как увидел на пиру. Только и думал, как же посмеялись Боги, подарив мне омегу-принца, тогда как я бродяга безродный. Но наш разговор тогда в саду подарил мне надежду. Самую безумную в моей жизни. И если ты пойдешь со мной, я буду самым счастливым в этом мире и обещаю, что сделаю всё, чтобы ты не пожалел о своем решении! Чимина смаргивает слёзы счастья, не тратя слов, лишь кивает, крепко сжимая руку Юнги в ответ. А после с лёгким сердцем выпрыгивает из кареты и оставляет прежнюю жизнь в золотой клетке позади. Они с альфой, пригнувшись, проскальзывают незамеченными и исчезают за деревьями. Лес принимает их, укрывает своим покровом. А вскоре к ним присоединяются остальные, скинувшие личины трубадуры, которые сияют от счастья, что всё удалось. — Трогаем, пока не опомнились! — командует Намджун. Кибитка трубадуров трогается со скрипом, двигаясь по тайной тропе разбойников всё дальше и дальше из королевства под веселую песню. Ничего на свете лучше нету, Чем бродить друзьям по белу свету! Тем, кто дружен, не страшны тревоги. Нам любые дороги дороги! Мы своё призванье не забудем — Смех и радость мы приносим людям! Нам дворцов заманчивые своды Не заменят никогда свободы! Наш ковёр — цветочная поляна. Наши стены — сосны-великаны. Наша крыша — небо голубое. Наше счастье — жить такой судьбою! Не ведает Чимин, что отец его, освободившись, будет долго искать сына. Высылать отряды по всему королевству да в земли соседние. Но тщетно. Годы будут пролетать незаметно и, наконец, смирившись, придётся Королю назначить наследником племянника, который, на радость всем, окажется правителем мудрым да справедливым. А Чимин с Юнги и верными друзьями будут колесить по белу свету. Выступления их будут греметь на ярмарках, песни подхватывать в корчмах, а пляски заставлять сердца людей биться чаще. Будут они вольны, как ветер полевой, и счастливы, как только могут быть счастливы люди, обретшие своё счастье и любовь. А спустя несколько лет, устав от пути бесконечного, обоснуются они у самого синего моря. Выстроят на берегу несколько домов простых да крепких, где всегда будет пахнуть ветром вольным и солёным, жаром печи, да теплом домашнего очага. И будут они там жить жизнью тихой, спокойной, наполненной до краёв радостями простыми. Дружбой, вечерами шумными с песнями и танцами на песке, да любовью без края. И ещё голосами детишек. Звонкими, веселыми. Детишек, которые ни за что на свете не поверят, что их папа-омега, такой ладный да умелый, который лучше всех учит их кувыркаться да на дудочке играть, когда-то был самым что ни на есть настоящим принцем.