Шанс

Танго начинало входить в моду, и из всех кабаков неслись рявкающие, взвизгивающие, надрывные звуки аккордеона. Оставшимся без родины истово хотелось забыться вечерами, и они хватали все новое с остервенением. Женщины одевались теперь, как европейки, без малейших различий, но нарочно говорили по-русски. Диссонанс этот на чужбине угнетал. Душа требовала не стайности, а одиночества. В комнате отеля, неуемно ароматизированной после уборки, темно и скучно. Тонкий тюль пропускает рыжий свет фонарей с улицы, точно здесь - вечный закат. Привычное ощущение, вызывающее одну лишь ассоциацию, связанную с Россией, с Петербургом и с одной ночью, прочно оставшейся в воспоминаниях волшебною сказкой. На стене, против рояля, на лакированной черной крышке которого приглашающе лежали два прямоугольника света, висела картина: ворон держит в клюве аквамарин. До того вечера Дмитрий называл ее пошлой, пока несравненная его "любовница" не предстала в черном платье на бретелях, сверкающем; в боа, иссиня-черном, оживающем от движений, прячущим двухметровую нить жемчуга, обвитую вокруг стройного стана в несколько ярусов; и тюрбане с павлиньим пером. Все на ней звенело, жемчуг перекатывался перламутром, как шепотом, все в ней влекло, все желало. В тот вечер Дмитрий сделал два открытия. Первое: рояль остается недвижим, скользит лишь платье восхитительной "спутницы", обнимающей его птицей, ускользающей от поцелуев, но достойно принимающей другие ласки; и второе: картина с вороном обладает особенным магнетизмом, если смотреть на нее четко от музыкального инструмента. Аквамарины он преподнес "ей" как только представилась возможность, страшно смущаясь, но получил теплый дружеский отказ: "Это игра, Дмитрий, не сходи с ума, и меня не вводи в обязательства, иначе не будет легкости", - пояснил разоблачившийся Феликс, однако сам единственный подарок в виде безделицы все же сделал, но уже перед самым расставанием на неопределенный срок... Дмитрий, не будучи уверенным ни в чем, достал из чемодана двухметровую жемчужную нить и вышел из номера.