Маленькое тихое Рождество

      – Счастливого Рождества! – я изо всех сил морщусь, чтобы Томас даже подумать не смел, что я ему рад.       – Счастливого Рождества! – скалится в ответ Риддл.       Дурацкая игра. Дурацкая и очень весёлая: донимать заносчивого выскочку с холма мне нравится с каждым годом всё больше. Вы подумайте! Из круглого, как бочонок, мальчишки, которого я видел, дай Мерлин, раз в год, на первое сентября, когда шёл к крошечному вокзалу не менее крошечного Литтл-Хэнглтона, чтобы добраться до Лондона, пока он шёл мимо почтовой станции отца в другую сторону, к школе, он вырос в крохотного круглощёкого мужчинку. Помню, как в детстве мы обменивались недовольными взглядами и, закатив глаза, тяжело вздыхали, всякий раз, когда нам доводилось сталкиваться на пути: хорошенькое же нам, потомкам Салазара, досталось наследство в виде потомков недобитого сквиба... Магглы! Магглы до мозга костей, с которыми и знаться не надо, и которые знаться не желают с тем, что осталось от обнищавщих донельзя родственничков. Но вот он я, спустя лет двадцать, стою на пороге их несуразного и насквозь пыльного, не смотря на старания слуг, особнячонка, с банкой малинового варенья. Вы подумайте!       – От нас с Омни, – будто между делом, бросаю я.       Томас Виктор Риддл взвешивает на руке десятилитровую банку и впечатлённо хмыкает.       – Вам вот тоже, от нас с Эми.       Он протягивает большую банку мёда, и я удивлённо присвистываю.       – Похоже, в этом году простуда Ропа отменяется!       – Да, Тома кашель тоже минует. Спа... кхм.       – Ты в вечном долгу, – предупреждаю я. – А то заколдую!       – Нет, ты, – чернокнижник смотрит на меня пристально, будто готовясь проклясть.       – Пап! Мав-а-а!!!       Мерлинжмой!!! У меня волосы встают дыбом, когда маггловский детёныш не то сбегает, не то скатывается с лестницы и крепко обхватывает мои ноги. С мистером Томом Итаном Риддлом я имел неудовольствие познакомиться ещё летом, когда тот сам прибежал к нам на почту, удрав от няни, чтобы проведать отца (с которым я, к несчастью, периодически вынужден работать – Салазары и Гонты прошлого испепелили бы меня, чтобы не мучился, если б только узнали, что я работаю на магглов. Какая гадость!). С тех пор, пронзительное «Мав-а-а!», означающее, вероятно, «Марволо!», преследует меня всякий раз, как я оказывался в деревне. Детёныш мал, в меру мил и полностью сделан, стараниями отца, из чёрной магии – вот уж чудо чудное! Надеюсь, в одиннадцать ему пришлют письмо в Хогвартс... а сейчас отцепись, Слизерина ради! Я домой хочу!       – Домашним привет! – Томас неловко смотрит в сторону. – Ну, от Тома, конечно же.       – Вашим тоже. От Ропа.       Трёхлетний Меропа, конечно, знать не знает, что у нас есть соседи, поскольку почти всё время проводит на руках у «матери» и далеко от дома, пока что, не уходил. Микро-Том от него в этом не сильно ушёл, поскольку знаком только со мной по озвученному выше стечению обстоятельств, но прикрываться трёхлетками так... по-взрослому? Да, Риддл?       Отцепив от себя мелкие детские ручонки, я позволяю себе чуток взъерошить магглёнка. Живое воплощение чёрной магии счастливо смотрит на меня большущими синими глазами. Наверное, набирается силёнок на поздравление, но сложные звуки ему пока плохо даются...       – С Рождеством вас! – на парселтанге заявляет дитя.       Риддл белеет.       – Марволо, ЧТО он сказал?       – Ничего!       – Не ври! Он что-то тебе прошипел на этом вашем змеином! – маггл упирает руки в бока. – Это же он был, да?       – Просто поздравил... – я показываю кузену язык. – Тебя тоже с праздником, мелочь!       Нет, надеюсь, всё-таки, письма из Хогвартса не будет – трёх наследников Слизерина наш грёбанный факультет не переживёт.       Помахав Риддлам, я направляюсь обратно в обход – тащиться через кладбище, пусть и днём, пусть и по белому снежку, охоты у меня нет, даже если это кратчайший путь. В какой-то момент мой спуск прерывает тщательно прикопанная ветка, и остаток пути с холма я проделываю на заднице, загребая в одежду целый сугроб... Ух! Высунув нос из снега, я поднимаюсь и стряхиваю снег с помощью палочки. Неплохо проехался... Можно будет сюда домочадцев притащить покататься, если, конечно, они будут себя хорошо вести. Особенно Морфин – до сих пор помню, как он закопал меньшого братца под ёлочкой во дворе в том году.       Ёлку, к счастью, на этот раз я добыл заранее – зелёненькую, пушистенькую! – и уже даже установил посреди комнаты, осталось только нарядить. Омни, конечно же, успел в неё врезаться, но это его личный зимний ритуал ещё со школы – хоть разок, но влететь в рождественскую ёлочку, этому я давно не удивляюсь. А вот его неожиданному рвению в приготовлении имбирных печений – весьма. Похоже, дети меняют людей, и я даже не знаю, как сказать ему, что не горю желанием видеть мандрагороподобных уродов, которым долженствовало быть пряничными человечками, на ёлке... впрочем, пусть висят. Его я люблю больше, чем своё тонкое чувство прекрасного – слишком уж тонкое, почти незаметное оно у меня.       Вернувшись домой, в тепло, я хочу позорно завалиться лечь спать. Пусть сегодня сочельник, но праздник-то будет вечером, а я слишком замёрз и устал, чтобы что-то готовить, что-то наряжать... Я зеваю, прикрыв глаза и уютно прижавшись к вешалке. На вешалке висит плащ брата, и я стою, прижавшись к нему щекой и чувствуя запах волос Оминиса. Хорошо-то как... тут и засну. Но мгновение покоя полностью разрушает голос Морфина:       – Па! На!       Я нехотя открываю глаза. Не доверяю я тому, что этот мелкий данаец приносит... Но на сей раз это чашка с какао. Мой ты хороший!       – Это мне? – я удивлённо принимаю из рук детёныша чашку.       – Твоя же чашка! – довольно задирает нос Морфин.       – Ничего себе, вкусно... Спасибоньки. Сам-то пил?       – Три чашки!       Мерлинжмой... Ну, можно быть спокойным: себя этот ребёнок не обделит уж точно. Надеюсь только, что вечером его не будет тошнить, иначе хоровод мы будем водить у ведра.       – А завтракал?       – Не, не хочется пока что.       Надо думать! После трёх чашек-то... Я медленно допиваю какао, чувствуя, как потихоньку отступает сонливость. Люблю, всё-таки, свой дом и его обитателей... Точно как лес, но если бы лес вывернули наизнанку, шкурой внутрь, чтобы было уютнее на душе.       – Папа твой где? – я стаскиваю сапоги и иду греть ноги к камину. Морфин шумит кастрюлей, готовя себе четвёртую порцию.       – Спит пока... Я его будил-будил, а он сказал, что ЖАБА сдавать больше не хочет, и перевернулся на другой бок. Какую жабу он не хочет сдавать и куда? Или кому?       Я ржу в чашку. Надо было остаться с мелким на седьмой курс, надо было – вместе б экзамены сдавали. Он в первый раз, я – в третий. Всё веселее. Хотя работа и деньги для семьи – это тоже весело, когда ты их уже заработал. До – как-то не особо... Размышляя куда-то не туда, я забываю ответить на вопрос сына, и он беззлобно, но требовательно пинает меня в колено.       – Па!       – У?       – Кому папа не сдаст жабу? И где она? Я хочу жабу!       – И где, по-твоему, я возьму жабу посреди зимы? – я с сомнением смотрю на сына. Тот тянет себя за косички.       – Папа же где-то взял!       – Это не та жаба. Это экзамен так называется. Его на седьмом курсе сдают.       – Папа не сдал жабу на экзамене?!?       Я не знаю, какие картины проносятся в пустоватенькой голове Морфина, но глаза – круглые, испуганные и косящие пуще обыкновенного. Потрепав его по волосам, я допиваю какао.       – Всё он сдал. И экзамены, и жаб. Снится ему школа просто...       – А папа видит сны?       – Не видит, но слышит и чувствует уж точно.       – Жалко... А я думал, мы с Ропом ему снимся иногда...       Сын выпячивает губы и блестит глазёнками. Я вздыхаю и обнимаю его.       – Снитесь. Но он вас не видит.       – Жалко...       – Ничего-ничего, я смотрю про вас сны за обоих.       – Да?!? То есть, ты видишь картинки к его снам?!?       Подумав, я киваю.       – Может быть, иногда.       Его веру в Санту я уже умудрился разрушить, рассказав историю святого Николаса: после долгих соображений, сын заявил, что Санта или призрак, или инфери, и я, ужаснувшись, ляпнул, что его не существует, потому что он ни то, ни другое. Это было в том году, но мне до сих пор неловко, так что пусть хоть какое-то чудо у него будет... Морфин, не выдержав накативших чувств, кусает меня за плечо и, смутившись, убегает к булькающей кастрюльке. Дети! Пойду, расскажу Омни – пусть тоже легенду поддержит.       – Отцу хоть немного оставь, проглот!       – Ла-а-адно...       Я поднимаюсь наверх и застаю умилительную картину: Оминис спит, крепко обняв младшего сына, во сне облизывающего пуговицу на подушке. Пастораль пасторальная... я присаживаюсь рядом и ерошу брата по волосам до тех пор, пока его глаза цвета мутного стекла не открываются, сходясь в одну точку.       – Нь?.. – спрашивает он.       – Омни, солнце, сколько раз я просил тебя не поощрять желание Ропа спать в нашей кровати? У него есть своя.       – Нь... – брат ревниво прижимает к себе сына. – Он сам пришёл. Что мне было делать?       – Отнести его обратно к брату.       – Нь...       Омни, чудище ты лесное, я знаю, что ты просто греешься об него, когда меня нет! Но должны же быть пределы этому!.. Брат обнюхивает тонкие волосёнки сына и оборачивает его одеялом.       – Он замёрз, – коротко поясняет он.       Вот как он это узнал?! Некоторым вещам, связанным с Омни, я до сих пор поражаюсь, хотя знаком с ним уж тридцать три года как. Купил, вот, на днях книжку в Косом переулке, брат взял её в руки, подержал, не открывая...       – Триста восемьдесят четыре странички! – сказал и отдал обратно.       Я только пофыркал такой «точности», а потом открыл последнюю страницу... и седых волосков на макушке прибавилось. Ровно столько страниц там и было! Откуда ему было знать? А ведь знал же откуда-то...       – Сегодня сочельник, – напоминаю я, заметив, что брат начинает сопеть.       – Кушать?.. – он поднимает голову.       – Нет, сперва – готовить.       – Нь.       Голова падает обратно в подушку. Кирпичами мне тебе её, что ли, набить, чтобы просыпался лучше? Я перехожу к тактической хитрости и начинаю будить Меропу. Сын просыпается сразу же.       – Папа! – он тянет ручки, и я позволяю обнять меня за шею.       – С добрым утром, милый. «Маму» своего буди, хорошо?       – Дя!       Сопя от усердия, трёхлетка начинает взбираться на спину Оминиса, чтобы куснуть того за ухо. Зубёшки у него ещё молочные, но острые-острые, прямо как у брата. Не зря его он и родил, в отличие от первого. Морфину, в этом плане, достались мои зубы – хорошие, крепкие, но довольно ровные. Остаётся надеяться, что и клычки скоро как у меня вымахают...       – Ува-а-а!!! – схваченный за ухо, брат садится, ловя ребёнка, чтобы тот не скатился. – Пусти... пусти, папе больно...       Меропа, в отличие от своего братца, ребёнок не только добрый, но ещё и тонко чувствующий. Мгновенно разжав зубы, он заливается слезами за компанию с Оминисом. Обречённо вздохнув, я принимаюсь успокаивать обоих.       – Омни, всё хорошо, он просто прокусил дырочку... Не плачь, серёжку вставим или само зарастёт! Роп, не реви, ты уже большой парень! Не отгрыз же ты ему ухо, в конце концов... Дырокол ты малявочный, испугался, шоль?       Мои утешения, почему-то, эффект имеют практически нулевой, зато ситуацию спасает Морфин, старательно несущий наверх полную чашку какао. Рубашка у него уже залита, за щёки набрано всё, что не поместилось в чашку, но глазёнки сверкают решимостью.       – М-м-м!!! – выразительно мычит он.       – Спасибо, переодеться не забудь, – я вкладываю чашку в руку хнычущему брату. – Мор сделал тебе какао.       – Спасибо! Папина ты радость... – всхлипывает Оминис, глотая тёплый напиток.       Разбалует он нам детей, разбалует... Морфин, с чувством выполненного долга выпив всё, что содержалось за щеками, радостно кивает.       – Пожалуйста! Пап, Ропу тоже дай...       – Ему нельзя, – напоминаю я.       – Я вчера давал, ему нравилось!       Так вот почему ему так плохо было ночью! То тошнило бедненького, то уснуть не мог, всё к нам ходил и плакал... Я зыркаю на «папину радость».       – Чтоб больше не было такого. Не всё, что ему нравится, ему можно.       – Но какао же вкусный и сладкий!       – Цианид тоже сладкий, – отрезает Омни. – Не перестанешь – придётся самому проверить.       Ладно, вероятно, мои методы воспитания куда мягче его.       – Ты чего?.. – я толкаю братца локтем в бок.       – А чего? Противоядие-то я дам, – жмёт плечами Оминис.       Настоящий Гонт! Страшно подумать, что я тоже приложил руку к воспитанию этого чудища... Жаль, что в основном я. Может, поэтому он таким и вырос.       Морфина, кстати, угрозы не трогают. То ли он не знает, что такое цианид, то ли верит отцу безоговорочно – у них точно какая-то особенная связь есть на уровне космоса. В любом случае, нужно его переодеть.       Выдав сыну умеренно-чистую одежду с мыслью, что к ужину он уже и её запачкает, и вот тогда можно будет переодеться в совсем уж чистое, я иду готовить завтрак-уже-обед – тосты с мёдом от Риддлов.       Окончательно проснувшись и загрузив в себя пищу, брат принимается приносить пользу по дому: развешивает стиранное бельё, вытряхивает половичок в прихожей и зачем-то протирает перила. Лишь бы ужин не готовить! Ладно.       Меропа сидит под ёлкой и, обнаружив коробку с игрушками, принимается облизывать шарики. Интересно, он думает, что так они будут лучше блестеть? Или хочет их протереть, как папа перила?.. Я, нехотя, принимаюсь за обед сам.       – Омни, присмотри за Ропом, – говорю я, отбирая шарики и вручая детёнка брату. – Он игрушки ест.       – Они несъедобны, – с умным видом заявляет тот. Ну-ну... А кто до пятого курса, как минимум, тайком облизывал магические сосульки? Но для воспитательного эффекта будет лучше, если я промолчу.       Пока я готовлю, краем глаза присматривая за обоими, Морфин засовывает шарик в рот. Шарик, закономерно, застревает – так бы я его и оставил, если честно (а то взял привычку бегать с половником, который мне нужен!), но тупенький, как зверушка, Морфин порывается разгрызть шар, чтобы освободиться, и на это смотреть спокойно я уже не могу. Хорошо, что Омни не видит – его бы удар хватил.       – Редуцио! – я вытаскиваю шарик за ниточку прежде, чем обрадовавшийся мальчишка попытается его проглотить. – Чем это мы, молодой человек, занимаемся?       Морфин напряжённо смотрит на слюнявый шарик на ниточке.       – Проверяем качество стекла для нашей ёлки, – наконец, заявляет он. – Качество отменное, нахуй! Можно вешать!       Откуда он это, нахуй, взял?!.. Ой. Ясно. Оттащив сына от Оминиса, порывающегося дать по заднице, я бормочу что-то про то, что не буду при детях больше ругаться, и дорогой супруг даёт по заднице мне. Заслуженно, блядь.       Ёлку мы украшаем все вместе и, как водится, в последний момент: Омни с Ропом наряжают нижние ветви, о чём-то хихикая и играясь пряничными уродами, а мы с Морфином, как серьёзные деловые люди, украшаем всё остальное – в этом году я даже доверяю ему свою палочку, чтобы зачаровать свечки. За ёлку я не беспокоюсь – беспалочковый «Агуаменти максима» у меня наготове, да и ведро с водой рядом, а ребёнку – радость. Большой же уже, через три года штаны получит.       – Звезду ставить будешь? Подсажу, – говорю я. Сын указывает на братца.       – Пусть Роп поставит! Он же звёздочка! – просит он. Какой же он добрый – весь в меня!       – Думаешь, он уже сможет? – сомневаюсь я.       – Сможет! Роп, возьми звёздочку! – Морфин отдаёт игрушку брату, и тот радостно прикусывает лучик. А-а-а...       Аккуратно подняв сына на плечо (весит-то он с горошину, зато высоты боится до ужаса!), я не даю ему взглянуть вниз, почти усаживая на ёлку. Новая ёлочная игрушечка удивлённо оглядывается, обнаруживая себя среди веток.       – У... – теряется, но не ревёт, к счастью, он.       – Роп, ставь звёздочку на вершинку! – просит Морфин.       Меропа сосредоточенно ищет вершину ёлки, но не очень-то понимает, чего от него требуется. Мои вытянутые руки начинает понемногу сводить.       – Роп, хороший, давай просто наверх ставь, мы как-нибудь поправим.       – Ни! – отвечает ребёнок, прижимая к себе звёздочку.       – Меропа, на веточку, – Омни показывает руками, как надо устанавливать игрушку. – На веточку, понимаешь?       – Дя!       В итоге, немыслимым детским усилием звёздочка оказывается воткнута в одну из верхних веток и повисает вниз головой. Аве Сатан, Новый год... Я ставлю детёныша на место и собираюсь поставить вершинку правильно, но мне на ногу наступает Морфин.       – Не надо!       – Почему?       – Потому что так Роп поставил! – сын надувает губы. – В этом году это ёлка Ропа!       – Что же, она так до Нового года висеть будет?! – ужасаюсь я.       – Да!       Брат утешающе гладит меня по руке.       – Не в ровных звёздочках счастье...       – Если б ты её видел, ты бы меня понял... – я вздыхаю, но целую его в щёку. – Но ты прав. Так даже смешнее – жаль, колдофото не сделать.       – Надо фотокамеру купить. Не так уж и дорого они стоят.       – Ага! Зато плёнка к ней... Не буду покупать! – я показываю Омни язык. Не надо ему знать, что я ему подарю на праздник, рано ещё.       – Мор, – прошу я, сложив ладони, – а можно мы после полуночи в Новый год её переставим? Это же уже другой год будет, верно?       – Ладно... – разрешает сын. – После полуночи – можно. Если Роп не против.       – Ты не против? – чисто символически спрашиваю я у Меропы, занятого вытиранием соплей об омнин жилет.       – Ни, – сосредоточенно кивает сын. Какой ужас...       Приведя обоих в порядок магией, я откладываю палочку на каминную полку. Всё-таки, в Рождество хорошо хоть немножко без магии обойтись. Люблю к праздникам поработать руками – как-то больше удовлетворения и спокойствия. Оминис свою тоже откладывает – дома ему в палочке нет нужды, он тут каждый дюйм знает, да и всё, кроме ёлки, стоит так, как ему удобно. А ёлку, окромя тута, ставить негде, пардон-с.       Наконец, мы усаживаемся за стол: я во главе, Омни справа, с зевающим Меропой на коленях, Морфин слева – зевает не меньше, но грозится, что досидит до утра. Если утро начнётся минут через двадцать – я даже не против, пущай сидит... В дверь стучат.       – Санта!!! – пугается Меропа. По жопе Морфину за страшилки про инфери, по жопе... но после праздников уже.       – Санты нет, это феи!!! – ужасается Морфин.       Какой кошмар... Я выразительно смотрю на брата, чтобы тот не подливал масла в огонь, но он, разумеется, не видит.       – Это Крампус! Он тут всех выпотрошит, а потом...       – Только тебя, Омни. Будешь нам кишками ёлочку украшать и глазёнками вместо шариков блестеть, – осаждаю я полёт фантазии братца. Тот тихонько ойкает – Крампуса он с детства побаивается, и ваш покорный слуга тому виной. Нет, не стыдно ничуть.       Я поднимаюсь с места.       – Надеюсь, это не Риддлы, – вздыхаю я.       Все на свете боятся какой-то херни, и только я – людей. Люди – не миф, я сам их видел! Говорят, иногда они даже в лесу могут встретиться...       Я осторожно открываю дверь.       – Кто там? – запоздало спрашиваю я, уже получив ответ.       – Тут я, – улыбается мне Себастьян, кивая на коробки в ярких обёртках в руках. – Войти можно? Или у порога оставить?       На миг я вспоминаю проклятый Небом пятый курс брата, кучу шумихи, поднявшейся после смерти Соломона Сэллоу и всю эту тёмномагическую срань, свалившуюся на наши головы... И киваю. Рождество же!       – Спрашиваешь! И вообще, охуел опаздывать, тебя только и ждём.