До свадьбы заживёт

Ничего не помогло. Ни засовывание ртутного градусника под кран с горячей водой. Ни карандашные грифели на полдник. Ни нарочито громкий кашель (Тёма чуть лёгкие себе не выплюнул), ни то, что он фактически разревелся, умоляя родителей оставить его дома на Новый год. Мать только сказала, что Тёмка со своими книжками забудет скоро, как люди выглядят, а отец так вообще пристыдил: — Взрослый парень, Тёма! Семнадцать лет, а ревёшь, как девчонка. Поедем, развеешься, салатов поешь! Тем более Ванька из армейки вернулся. Вы ж раньше неразлучны были… После этих слов Тёма малодушно задумал травануться, но цианида в доме не водилось. Конечно, про Ваньку он помнил. Это было первое, о чём всегда он помнил и единственная причина, почему не хотел ехать на праздник к тёте Вере. Про неразлучность отец верно заметил. Они были знакомы с тех пор, как Тёме было шесть, а Ваньке почти восемь. В первый раз в гости к тёте Вере Тёма попал по совсем невесёлому поводу: её муж — дядя Паша погиб в аварии, и мама, которая тёте Вере приходилась младшей сестрой, крутилась как белка в колесе, помогая с организацией поминок. Отец мотался по похоронным бюро, а скучающий Тёмка слонялся по двухкомнатной квартире, как привидение. Иногда на него шикала многочисленная родня, чтоб под ногами не мешался. Бабушка совала в руки какой-то букварь с блёклыми картинками. Непонятно, зачем, если Тёма ещё год назад читать научился. Так, бродя по квартире, он внезапно в углу наткнулся на мальчика постарше него. Тот сидел, уставившись в одну точку запухшими от слёз глазами. Тёмка примостился рядом и протянул руку как взрослый. — Артём. А ты чего ревёшь? — Иван, — шмыгнул носом мальчишка, пожимая его ладонь. — У меня папа умер. Посидели, помолчали. Тёмка помнил, что мама в дороге упоминала Ваньку. Мол, что это сын дядь Паши, и непонятно, что с мальчишкой теперь будет. Тёмка не совсем понимал, о чём это она, и почему Ванька именно дядь Пашин сын, а никак не тёть Верин? Но не спрашивать же об этом самого Ваньку, правда? — А ты мультики про Человека-Паука любишь? — нашёл тему для разговора Тёмка. — Не смотрел. А ты про Бэтмэна комиксы читал когда-нибудь? — Нет, — признался Тёмка. Они разговорились, завозились… и как-то не чувствовал Тёма, что Ванька его аж на целых два года старше. Говорили тихо, и когда вдруг резко хлопнула дверь в комнату, вздрогнули. Им бы выйти из своего угла надо было, но Ванька лишь глубже забился, и Тёма их местоположение выдать не посмел. — Ты что себе думаешь, Веронька? — причитала баба Таня. — Ты молодая ещё, замуж выйдешь. Квартира вон какая, и на тебя отписана… А этот тебе зачем? — Мама, — тихо попыталась возразить тётя Вера. — Ты что такое говоришь? — А что, неправда? Ладно, Пашка мужик был хороший, работящий, царствие ему небесное… Но неизвестно, какое семя от своей бывшей курвы нажил. А ты мальчишку оставить хочешь? Отдай матери, и дело с концом! — Она прав лишена, это раз, Паша его с пелёнок сам растил, — плакала тётя Вера. — А второе… Ванька мне сын. А тебе внук. — Внук? — шикнула баба Таня. — Вот Тёмка мне внук, а эта приблуда… Ладно, когда с Павлом жили, я глаза закрывала, но сейчас-то ты на себе крест зачем ставишь? Кому женщина с «прицепом» нужна? Тёмка услышал, как Ваня тихо всхлипнул. Он сжал его руку, да так крепко, что тот поморщился. Зато плакать перестал. — Иди, мам, — у всегда тихой и ласковой тёти Веры откуда-то вдруг стальные нотки в голосе взялись. — Да, надо пойти глянуть, как там пирог, — заохала баба Таня, но тётя Вера резко перебила её: — Нет. Ты не поняла. Из дома уходи. — Ты что… ты мать гонишь?! — взвилась бабушка. — Коли мой сын тебе не внук, видать, и я приблуда… Так чего ты к приблуде пришла?! — Да ты… да ты, — баба Таня задыхалась будто, а, набрав воздуха, сорвалась на визг: — Я тебе как лучше советую, дура! — Вы что тут? — Мама вбежала в комнату. — Что за крик, мама?! — Конечно, Любка, конечно, всегда у вас мать виноватая! На сестру свою безголовую глянь… Ишь, что удумала… Пацана приблудного в семье оставить?! Да на кой?! — Мама! — в два голоса крикнули Тёмкина мама и тётя Вера. Скандал разгорался. Вся родня повалила в комнату, что-то двоюродный мамин брат говорил, дед пытался жену урезонить, кричали все беспорядочно. С кухни горелым потянуло… Тёмка не выдержал. Встал из-за угла, чуть горшок с «тёщиным языком», за которым они прятались, не своротил, и вышел. Все замолчали разом. — Сынок… — ахнула через несколько секунд мать. — Ты плохая, ба, — совершенно не думая, что говорит, пробурчал Тёма, в упор глядя на бабу Таню. — Уходи, я тебя больше любить не буду. — Тёмушка, да ты что? — залебезила она. — Уходи. И пирог у вас сгорел, — подкрепил Артём, а потом демонстративно Ваньку за руку из угла вытащил, и повёл прочь из этой комнаты. На улицу нового знакомого потянул. Там уже поздняя осень была, дождь накрапывал, а Тёмка, усевшись на качели, начал раскачиваться и болтать без умолку. Про Человека-Паука, конечно — всё пытался доказать Ваньке, что тот его мышь летучую победит. Мать выскочила из дома минут через пять, вся всклокоченная и нервная. Стащила Тёмку с качели, по заднице шлёпнула, а потом зарыдала и прижала к себе сына, и, что удивительно, Ваньку. И сказала тому: — Ты не думай. Тебя Вера никуда не отдаст. Ты сын её, кто бы что ни сказал, понял? Ванька кивнул. С тех пор так и повелось. Все мало-мальски торжественные события либо тёть Веру с Ванькой они в гости звали, либо сами к ним в город мотались. Баба Таня на те праздники не приходила. А Ванька с Тёмкой не расставались почти, если уж не в жизни, так в онлайн-пространстве точно. Семья была хоть и немаленькой, а только ровесников им не нашлось. Или Вика, которая в десять Тёмкиных лет родилась только, или Генка, который в институт в тот же год поступил, и домой больше носа не казал. Последний раз они виделись, когда Ваньке семнадцать было, а тёте Вере юбилей отмечали. Сорок пять лет. К тому времени Тёма уже совсем с ума сошёл.

***

Это летом было, и в тот раз гости к ним приехали в деревню. Пока взрослые шашлыки жарили и под какую-то попсу танцевали, Ванька, сидя под вишнёвым деревом, задыхаясь от смущённого волнения, рассказывал про свой «первый раз». Тёмка, сидя рядом, слушал вроде с любопытством, а вроде и с какой-то неясной тревогой. Его самого девчонки мало интересовали, а если уж совсем честно, не интересовали вообще. Он не задирал им юбки, за косички не дёргал и, самое главное, — вовсе не мечтал о том, о чём сейчас рассказывал Ванька. Точнее, мечтал, конечно, но вот беда — не с девчонками вовсе, а с тем, кто о них говорил. — Ну и утром она такая: «Не очень ты, Вань, тебе бы технику подтянуть», прикинь? — Чо там тянуть-то? — засопел Тёма. Ему было обидно, что какая-то фифа так нагло отозвалась о Ваньке. — А я знаю? Она оделась и ушла. И назавтра уже с бывшим гулять опять начала… ну её. — Ванька как-то сник. — А ты чо, влюбился в Олеську эту свою? — Дурак что ли? На кой она мне! Просто попробовать хотелось. Потом другую найду, нормальную! — Ну и забей тогда. — Тёма разлёгся на земле, зажмурил глаза, вдыхая острый запах летней травы, ещё не успевшей выгореть на солнце до состояния сена. — И вообще, знаешь… ну этих… этих всех девчонок в задницу. — Ого! Слышь, Тёмыч, колись! — Голос Ваньки стал весёлым. — Тебя кто-то уже разочаровать успел? — Успел, — честно ответил Тёма. — И кто она? Одноклассница? Или по соседству живёт где-то? Ну, кто? — Слепошарый человек на оба глаза. — Неласково ты о любимой, — засмеялся Ванька и, судя по звуку, плюхнулся рядом. — Ну, а ты ей знаки внимания оказывал какие-то? Ну, в город позвал бы погулять или там… — Я всё делал, — не терпящим возражений тоном перебил Тёма. Внутри всё то ли смеялось, то ли боялось, то ли волновалось. — Мы и в «Доту» гоняли, я даже поддавался пару раз, чтобы этот человек себя таким неудачником последним не чувствовал, и книжки свои любимые скидывал, и последним куском домашней колбасы на своей днюхе поделился… — Ой, Тёмыч! — Ванька заржал как конь. — Девчонок ты вряд ли этим всем привлечёшь, только меня можно в свои сети таким хером завлечь. — Нет, нельзя! — злостно выпалил Тёмка, зажмурившись, и почувствовал, как его желудок будто с какой-то высоты прыгнул и оказался у самого сердца, толкнув его. Тёма не смеялся, не открывал глаз и молчал. И Ванька вдруг замолк, оборвав хохот на какой-то не слишком подходящей для этого ноте.

«Хорошо, всё будет хорошо,

Ой, чувствую я, девки, загуляю,

Ой, загуляяяяюююю!!!»

Музыка доносилась со стороны взрослых вместе с запахом шашлыка и смешками. — Я это… Тём, мне какая-то хуйня в голову полезла, — повинился Ванька. — Я ж говорю, слепошарый на оба глаза человек! — закипел Тёма и, вскочив, отряхнул спортивные штаны и футболку от травы. — Я жрать хочу, понял?! Лгал. Не хотел. Его тошнило — от самого себя в первую очередь. Молчал же как партизан из учебников по истории, а тут ни с того ни с сего выпалил. Правильно мама говорила про его возраст — в голове ветер, в жопе дым. Сначала сделать, а потом подумать пятьдесят раз «нафига так сделал?». Хотелось плакать, рыдать, ногти грызть — дурная привычка, от которой еле отучился год назад. Но он подошёл к взрослым — самый проверенный способ укрыться от Ваньки. Тот при собственной матери, при Тёминых родителях, а ещё при куче родственников и соседей никакой более подробный расспрос не начнёт — не идиот же он. Так что Тёма съел шашлык, выпил домашнего кваса и весь вечер тёрся возле матери и отца, помогая им, а они не знали, что и думать про обалдуя, который внезапно вызвался и мыть посуду, и нарезать овощи для очередной порции салата, и пять раз сбегать в магазин за недостающими продуктами. Тёма на Ваньку старался всеми силами не смотреть, а всё равно замечал. Тот подошёл к тёте Вере, говорил о чём-то с ней, также степенно ел шашлык, запивал квасом, а потом — с позволения Тёминого отца пригубил вишнёвой наливки и зафыркал, как ежи фырчат, вызвав этим добродушный смех взрослых. Нет, Тёма правда старался на него не смотреть, просто Ванька сам на глаза попадался. Как только подкралась ночь, Тёма, зевая каждую минуту и потягиваясь, сообщил матери, что пойдёт спать. План созрел быстрый и надёжный, как швейцарские часы: поскольку ночевали они с Ванькой в одной комнатке на полу, то нужно было улечься до его прихода и притвориться спящим. А утром тётя Вера собиралась уезжать с сыном домой. Конечно Тёма знал, что он не уснёт, но веки сомкнул так, будто их суперклеем намазали, и отвернулся к стенке, освобождая большую часть полосатого матраса, застеленного простынёй, для своего «сожителя». Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем появился Ванька и опустился на матрас рядом с ним. Пахнуло спиртом с налётом вишни, Тёма старался дышать так же ровно, как и до этого, не поворачивался на возню. — Тём, — шепнул Ванька почти в самое ухо. В горле появилось щекочущее ощущение, Тёма сглотнул, но глаза так и не открыл. — Тём, ты же про меня говорил, да? «И ведь был шанс, — думал позже Тёма. — Можно было повернуться, расхохотаться в лицо, ебланом его назвать, сказать, что пошутил, набухался, поспорил с кем-то, да хоть с батей, или наплести, что влюбился в одноклассницу и думал, что Ванька помнит о том, как он ему об этом рассказывал». Но Тёма не повернулся, зато дрогнул плечами, словно сбрасывая с себя чужое хмельное, жаркое дыхание. — Тёма, — с отчаянием шепнул Ванька. — Ну что тебе? — Горло уже не щекотало, к нему подступали слёзы страха, волнения, ненависти к себе. Тёма развернулся резко и уставился на очертания лица Ваньки в темноте. — Нельзя так, — сказал Ванька. Так уж случилось в жизни, что Тёму никто никогда не бил, разве что от отца можно было выхватить слабый подзатыльник. А Ванька будто ударил куда-то в душу, да так сильно, что захотелось сдачи дать. И Тёма ударил в ответ. Губами толкнувшись в губы, языком — безрассудно, глупо, почти ожидая, что его ударят уже физически, и вздрогнул, ощутив руки Ваньки на своих плечах. — Не могу я так. — Он с силой отстранил, почти оттолкнул Тёму. — Нельзя, понимаешь? Тёма не понимал, не хотел понимать. Пьяным вроде бы был Ванька, а хмельной адреналин передался ему. Лежал там, где пили, называется. — Не хочешь? — спросил он, цепляясь за обрывки здравого смысла, внутренне боясь и желая ответа «Не хочу». Чтобы уже уйти и забыть, как отцовским топором порубить в щепки весь лес — пусть летят, пусть от сердца его ничего не останется — так легче будет. — Так нельзя, — продолжал твердить Ванька, а сам вдруг поднёс ладонь к его щеке и тронул кожу. Ладонь была тёплая и сухая. И ласковая. — Вот кому нельзя, тот пусть и не делает, — сказал Тёма, а потом с ещё больше силой вжался в Ваньку. Они упали на матрас, и со стороны, наверное, могло бы показаться, что дерутся. Это и была борьба оппозиции с оборзевшим правящим классом. «Нельзя?! Нельзя?!», — яростно клокотало у Тёмы в мозгу, и от обиды всё внутри сжималось. Он сам не понял как — худой и совершенно слабый пригвоздил Ваньку к тонкому матрасу. — Тёмка, дурак, а если зайдут?.. — Нет никого, — отрезал Тёма. Он знал, что тётя Лиля с мелкой Викой уже давно спали через две комнаты от них, а остальные ещё «гудели», вроде бы. — Я на тебя на речке как на икону пялился, — вдруг признался Ванька, а Тёма только хлопнул губами как рыба. Слова бежали из головы, рвались на звуки, вздохи и не вспоминались. Поцелуй вышел не ударом — прикосновением. Осторожным, едва ощутимым. До его ушей доносились приглушённые звуки: где-то вдалеке разговаривали, хохотали, и слушали какое-то совсем уж старьё на полную громкость взрослые.

«Я ж его любила,

А он меня не простил,

Тенью за ним ходила,

А он меня не впустил,

Ночи ему дарила

Нежней, чем розовый шёлк,

Я ж его любила,

А он меня не нашёл»

У Тёмы сердце билось, будто в него стучали, как в гонг. Если подойдут к окошку, если заглянут (он знал, там на цыпочки подняться и всё), то увидят, поймут, а дальше, что? Крик, скандал, ужас, стыд… Но не поднимались на цыпочки, не заглядывали, и Тёма целовал всё смелее, отчаяннее, чувствуя, как горит всё внутри, как снежно-огненным шаром катится желание к низу живота. Он сам — почти голый, в одной майке и трусах, и Ванька — одетый в летнюю, тонкую, но грубоватую джинсу и плотную футболку — тереться о него было восхитительно, так остро, почти больно. И ладони Ваньки, пробравшиеся под майку, пальцы, стиснувшие кожу, вырвали то ли всхлип, то ли стон. — Пацаны-то спят? — вдруг спросил совсем рядом Тёмкин отец, и их отшвырнуло друг от друга, как «плюс» и «плюс» на магнитах. — Спят, Андрюша. И ты ложись… — Люб, да ещё посидим. — Ложиться идём, дети уже десятый сон видят, Колька носом клюёт, Вера спать сейчас пойдёт. Пойдём и мы в хату, Андрей? — Ну, пошли, приберёмся только. Докурю сейчас… — Да от окна-то отойди, бедовый. Мальчишки спят, а ты накурил-надымил! — Да, Любань, я ж это… Голоса стали тише — видимо, от окна родители Тёмы отошли. — Тём, нельзя. — Ванька сел резко и замотал головой. — Ты пойми, это так, временно, мы же парни. Вот я сейчас в армию схожу, а ты девчонку себе найдёшь, потом ещё смеяться будем, лет через десять на своих свадьбах. Тёмка не знал, что через десять лет будет, но сейчас не то, что смеяться, жить не хотелось. Нахлынул стыд — зачем полез? Что он мог бы предложить Ваньке такого, чего не смогли бы те самые «Олеськи»? А на речке он смотрел — да пусть бы хоть дыру протёр, толку-то нет! Тёма лёг на матрас, устроился спиной к Ваньке, прижался к холодной стене. И Ванька затих. Не спали оба, но ни слова не говорили. Наконец Тёма провалился в какую-то дурнину — то ли дрёму, то ли полуявь… а когда наконец открыл глаза, его трясла за плечо мать. — Двенадцатый час, лежебока, вставай. — Как двенадцатый, а Ванька?! — спросил тупо, и чуть по губам себе сам не дал. — Да что Ванька? Уехали они с Верочкой ещё часов в восемь… Вставай, сынок. В магазин сходить надо. Кинулась борщ варить, сметаны нема. Сбегаешь? — Угу, — привычно согласился Тёма. И рискнул — как лезвие к своему горлу поднёс. — А Ванька передать ничего не просил? — Нет, ничего. Сонный был тоже, как сурок… Давай, умывайся, завтракай, я бульон уже поставила. — А батя где? — Спит. Утром рассолом подлечились с Колей и легли опять. А мы с Лилькой по хозяйству, но она за Викушей смотрит, егоза, а не девка… Дальше Тёма мать уже не слушал, сполз с матраса, и пополз к повседневности. Ванька ушёл в армию вскоре после юбилея тёти Веры. Он присылал письма ей потом, звонил, передавал приветы семье Тёмы и даже самому Тёме. И ничего больше. На данный момент Ванька вернулся, уже какое-то время находился дома, даже звонил им, приветы опять передавал (в задницу бы мог он эти приветы сунуть!) и вот сейчас на Новый год тётя Вера позвала в гости. Тёма в итоге поехал. Решил, что он умный, взрослый и стойкий. Что пожмёт крепкую руку Ваньки, поздоровается и больше даже не взглянет. Ну, чтобы потом лет через… девять уже смеяться на Ванькиной свадьбе, потому что сейчас к смеху так ничего пока и не располагало.

***

— Здрасьте, тёть Люба, проходите. — Ванька охотно помогал Тёминой маме снять пальто, пожимал руку его отцу и весь был такой, будто ему юлу вставили куда-то. — Сейчас-сейчас, — частила мать. — Ой, Ванечка, да ты вымахал как… — Мужик, Ванёк! — Отец пожал ему руку. — Привет, — буркнул Тёма. Не смотреть не получалось. Смотрел, глазами жрал, как вчера грифель карандаша — быстро, бегом, чтобы не увидели. Хуйня, а не способ оказался, кстати. — Привет. — Ваня пожал его руку, но как-то совсем вяло, неуверенно. Родители не заметили — они уже направились на кухню с упорством бульдозеров, таща за собой пакеты с судками холодца, банками с закатками и тазиком оливье. — Привет, — повторил Тёма. Хотелось развернуться и убежать, но он расшнуровал ботинки, вылез из них, снял куртку. — Сюда вешай, — подсказал Ванька, указывая на свободный крючок. Он неловко топтался рядом и был каким-то слишком большим для маленькой прихожей. — Ванюша, — позвала тётя Вера. — Сынок, иди, помоги, банку открыть не можем, представляешь? — Щас, ма! Тём, ты… — Иди, — процедил Тёма. Вся нерешительность и боязнь заточились, стали холодной злостью, от которой его, наверное, и знобило слегка. Как он тут мог стоять, такой широкоплечий, красивый, здоровенный и чего-то мямлить, когда он — Тёма, теперь ему пыль под ногами. Ванька ушёл, а Тёма спокойно снял верхнюю одежду, в зеркало глянул, увидел знакомого дрища и как-то даже успокоился. Будто если и была какая-то надежда на что-то такое, то она потухла, как спичка, которую затушили пальцами. И пусть их обожгло, пусть саднят ещё — пройдёт боль. Всё пройдёт. Они домой второго. Он выдержит. Зайдя на тесную кухоньку, Тёма поздоровался с тётей Верой и тут же, едва вымыв руки, включился в процесс — ему сунули под нос целую кастрюлю картошки. Ванька сел рядом. — Я этой картошки в армии перечистил тонну, — весело заявил он то ли Тёме, то ли всем присутствующим. — Круто, — отозвался безжизненно Тёма, зато расхохотался отец: — Это да, Ванёк, это да, но я не зря чистил. Я ж с увольнительной всегда опаздывал. Мы, слышь ты, с пацанами на танцы, а там девчонки-девчоночки, весёлые, раскованные, уххх… — Сейчас получишь у меня, — пообещала мать. — Да ладно тебе, Люб, — засмеялась тётя Вера. — Ты нас-то вспомни, как на танцы ходили, локоны завивали, чтоб как у Джулии Робертс в «Красотке». Хной покрасились, мать чуть не убила, помнишь? — Как не помнить? — Мама, ловко переворачивая в маринаде кусочки курицы, улыбалась. — Ой, к нам тогда ребята на практику приехали, и был там один кудрявенький… Цветы мне дарил, я всё думала, где берёт, а он у бабы Поли клумбы драл. — Любаня, я тебе тоже клумбы драл, — погрозил пальцем отец. — Да помню, Андрюш, помню. И как ты мне туфли из города привёз тридцать восьмого размера, носила их потом на носок… Они смеялись, вспоминали прошлое, а Тёма уставился на картошку так пристально, будто грязные клубни мог кто-то своровать. — Что, Ванёк, жениться не надумал? — подал голос отец, и Тёме захотелось себя ножом проткнуть. — Что ты, — замахала руками тётя Вера. — Он сейчас учиться пойдёт, потом на работу… какая женитьба, двадцати лет нет парню, вот ещё… успею свекровкой побыть и внуков понянчить. — А на примете-то есть кто? — спросила мама. — Нет, тёть Люб. Я учиться хочу. Поработаю пока, квартиру сниму, к лету документы подам. — Эх вы, ботаники, — беззлобно обозвался отец. — Тёмка вон за книжками своими всё сидит, ЕГЭ, да ЕГЭ… тоже в город собрался поступать. — И хорошо, — перебила мать. — Ты на Петькиного сына глянь — Вовку — водку хлещет, в школу и носа не кажет, девок водит… — Это которые слева от вас живут? — поддержала разговор тётя Люба, и всё плавно перетекло в сплетни о соседях и новости о родственниках. Тёма чистил картошку — тонко срезал кожуру, как мать учила, и на Ваньку не смотрел, разве что в поле зрения попадали ловкие руки, орудующие ножом. Руки, что той ночью гладили его, сдирая прочь майку. — Ай. — На пальце выступила кровь. — Порезался! — ахнула мать. — Ну-ка, руку под воду… — Ванька, пластырь принеси, — скомандовала тётя Вера. — И зелёнку… — Да не надо, — отмахивался Тёма, заливая ранку холодной водой. — Пошли, — строго сказал Ванька. — Нормально палец залепим. — Да ну. — Да гну. Антилопа. Шагом марш! Тёма поплёлся за Ванькой в зал — по совместительству спальню тёти Любы — оглядел обстановку. — Ремонт мама тут сделала, пока меня не было, — опередил его вопрос Ванька. — Всё поменяла — обои, окна, мебель, только цветок этот остался. — Угу, — отозвался Тёма, посасывая палец. — Блин, Вань, да забей ты… — Тебя сейчас забью, — пообещал Ванька. Осмотрел «пострадавшего», покачал головой и ватной палочкой в зелёнке провёл по порезу. — Ай, — зашипел Тёма. — Щиплет же! — Блин, ну потерпи. — Ванька легонько подул на его палец и залепил небольшим кусочком пластыря. — До свадьбы заживёт. — На которой смеяться будем? — резанул Тёма. И взглянул наконец в ненавистно-любимые глаза. — Тём, давай поговорим, — попросил Ванька спокойно. — Да о чём? Как ты клумбы для других девчонок драл? Или самих девчонок? — Никакие клумбы я не драл, понял? И девчонки… — Ванька поставил зелёнку на место, и Тёма заметил, что уши у него покраснели. — Что, скажешь не было никого? — Были, — пробормотал Ванька. Небо на землю не рухнуло, и она под ногами Тёмы не раскололась, не пошла трещинами. А вот внутри пошло что-то. Будто было крепко зашито, а Ванька дёрнул одну нитку, и шов расползся. Тёма ни слова не сказал больше, развернулся и ушёл на кухню, к картошке. Ванька ему говорил что-то тихо, даже вроде как за руку схватить пытался. Нет, слёз не было. Не плакса же он в конце концов. Но уехать захотелось ещё сильнее. Тёма дочистил картошку для салатов, почти не участвуя в разговоре, потом сел колупать гранат. Ваньку услали в магазин, и это было благом. — Тёмушка, ты чего молчаливый такой? — Тётя Вера, проходя мимо с кастрюлей готового пюре, обеспокоенно на него посмотрела. — Всё хорошо? — Да, тёть Вер. — Да приболел он, Вера. — Мама подошла и в глаза заглянула. — Думала, пройдёт, мало ли чего, а тут… Сына, что такое? Голова болит? Морозит? — Не, мам, всё в порядке. — Тёма посмотрел на неё и слабо улыбнулся. — Я просто устал. — Бросай гранат, иди отдохни, — сказал отец. — Да, иди, конечно. Вон, у Ваньки в комнате диван разложи, он здоровый… — захлопотала тётя Вера. Тёма оставил плод, окрасивший его руки в розово-алый цвет, вымыл их и поплёлся в комнату. Здесь новым был только диван, по словам тёти Веры она хотела дождаться Ваньку, чтобы он сам выбрал обои и остальную мебель. Тёма лёг, не раздеваясь, мама с тётей Верой ушли, а он как дурак вжался носом в подушку. Ванькой она не пахла — лишь кондиционером «Альпийская свежесть» (мама таким же пользовалась). Опротивело всё — никакого праздника не хотелось, хотелось уснуть, а проснуться тогда, когда снова сможет в Ваньке друга увидеть. Ведь было же так, когда сидели за тем самым «тёщиным языком», и позже, когда встречались на семейных торжествах. «Я на тебя на речке как на икону пялился» Вот зачем это вспомнилось? Ещё и картинкой сразу подкрепилось — вышли тогда из воды оба, Тёма плюхнулся спиной на песок, потянулся и поймал на себе взгляд Ваньки. А тот отвернулся быстро и сказал, что хочет ещё поплавать, в воду снова зашёл… Тёма тогда не понял, но своего стояка устыдился и поплёлся следом за Ванькой — потому что «тоже что-то не докупался». А потом Олеська эта, чтоб её молочница хватила! — Ну-ка. — Мама открыла дверь, принеслась вихрем и протянула градусник. — Мам, да я нормально. — Какой нормально, глаза больные. Да что же такое, и мы ещё дураки… — Мам. — Тёма взял градусник, сунул его под мышку. — Ты зря переживаешь. Да, ему было немного холодно и чуть ломило тело, но это же ерунда, правда? Мама гладила его по волосам, но больше их путала. Взяла у Тёмы градусник через несколько минут. — Тридцать восемь и пять… горе ты моё луковое! «Наверное, грифели всё-таки подействовали», — решил Тёма и прикрыл глаза всего на минутку. А открыл, когда за окном уже стояла глубокая ночь. Сел на постели. Его домашняя футболка (когда только переодеть успели?) насквозь пропотела. — Проснулся? — раздался рядом глухой голос. — Да. Вань, дай попить. — Вся злость испарилась. Или осела в горле, потому что Тёма закашлялся. — У тебя температура поднялась, твоя мама уже домой тебя везти хотела, а моя не дала, мол, чего лишний раз ребёнка трясти. Я тебе компресс с уксусом поделал. Сейчас как себя чувствуешь, Тёма? — Нормально… ой, а как же Новый год? Ванька клацнул по своему телефону, и тот озарил комнату слабым голубоватым светом. — Четыре утра сейчас. Все спят уже. — Жалко, я фейерверки посмотреть хотел… и ещё я есть хочу, — слова выходили какими-то ватными, сложными, будто Тёма старался говорить на другом языке. — Слава богу. Принесу сейчас. — Ванька ушёл куда-то, и Тёма заметил, что на полу лежит простое одеяло, на котором того видимо и устроили. Стало стыдно. Приехал, называется, в гости. Ванька минут через пять появился с подносом. — Вместе поедим, не возражаешь? Мне кусок в горло не лез. — Он поставил поднос на прикроватную тумбочку. — Ты бы от меня подальше, — шмыгнул носом Тёма. — Не хочу. — В смысле?.. Заразишься ведь нафиг! — Да плевать. — Ванька включил ночник, и вдруг взял лицо Тёмы в свои ладони; нежно, как и тогда провёл пальцами по щекам. — Знаешь что? Были у меня девчонки, да только я о тебе перестать думать не мог. Весь год на стену лез. Писем тебе воз написал — и ни одно не отправил. Подумал, вдруг ты перерос, девчонку себе нашёл, а увидел тебя сейчас — и башню сорвало совсем. — Ты мне сказал… — начал Тёма. — Ничего я тебе сказать не успел. Ну не при них же, правда? Пока хотя бы не при них. — Сейчас спят все, — заметил Тёма. — Да уж, наконец-то. Я и говорю — башню сорвало. Едва увидел, захотелось прижать к себе и целовать как тогда. Еле сдержался. — Ну сейчас-то можно не сдерживаться. — Тёма будто шагнул на облако. Приблизился, заглянул в глаза. — Письма покажешь? — Я их рвал. Если бы там нашли, такое бы устроили. — Ванька вздохнул. — Но я тебе и так скажу, что писал там… знаю, что нельзя, что так не бывает, что так не делают. Знаю, что родители могут не понять. Знаю, что открыться сейчас им нельзя. Но я… я тебя люблю, Тём. И наплевать мне на всё. А потом Тёма ощутил, как его целуют — жадно, ненасытно губами в губы. Языком меж них — напористо. Тёме бы возмутиться, а не мог. Облако обволокло и загородило от всех и вся его и Ваньку. «Отточил технику всё-таки», — подумал Тёма. И тут же забыл об этом, растворяясь как фенолфталеин в спирте. Но до состояния невесомого осадка дойти Тёме не дали, Ванька отстранился сам. — Поедим давай, — сказал он и поставил поднос между ними. Они зачерпывали оливье из одной миски, пили из огромной кружки малиновый морс, вырывали хлеб друг у друга. — Ты точно заразишься, — предупредил Тёма. — А вот и отлично. — Ванька улыбнулся, пробежало что-то лисье в уголках глаз. — Завтра наши родители в кино собирались, и я знаешь, что хотел? Тёма даже жевать перестал — столько всяких мыслей в голове пронеслось — от просто тёплых до самых жарких и постыдных. — Что? — прошептал он. Ванька, отставив поднос, оказался совсем близко. — Показать тебе фильм про Бэтмэна. И доказать, что он твоего тарантула по стене размажет. Тёма прыснул, разом стало легче. — А это мы ещё посмотрим. Да Человек-Паук твою мышь недобитую на обе лопатки уложит! — Да конечно. — Да конечно! — Да конюшня без коней! Они снова поцеловались, а потом снова начали спорить о том, кто круче и кто кого победит. Но Тёма прервался на середине, взглянув в окно. — Ой! — Он подскочил с кровати и в два шага оказался у окошка, восхищённо глядя на жёлто-синий хвост кометы фейерверка. — Красиво. — Красиво. Сейчас ещё выстрелят, наверное. Смотри… Небо озарила ещё одна вспышка — на этот раз ярко-розовая, потом кислотно-зелёная, оранжевая. Тёма смотрел на салют, и ему казалось, что эти всполохи находят приют в его сердце, распускаясь там яркими чувствами и завивая причудливой формы лепестки. Чувствами, похожими на дикие цветы, которые не каждый может найти. Но уж если найдёт этот «не каждый» — который сейчас положил руки Тёме на плечи, давая понять, что не откажется, не отпустит — то пусть забирает их все. Пусть хоть вырывает с корнем. Потому что вырастут новые. И новые. Слишком благодатная почва у Тёмы в сердце для таких «цветов», слишком сильные, но при этом ласковые у Ваньки объятия. — С Новым годом, Вань. — С Новым, — шепнули ему на ухо. Небо раскроила последняя ярко-фиолетовая вспышка, а потом всё погасло. Только свет ночника чуть помогал отражать их в стекле. Тёма жадно всматривался в их с Ванькой очертания и никак не мог наглядеться. И думал о том, что лет через девять так же будет ощущать руки Ваньки на своих плечах, смотреть на фейерверки и смеяться. Совершенно искренне смеяться.