Цепь мерцающих огней

      Я хотел бы найти себя утром под ёлкой...       Разноцветные огоньки неприятно бьют по уставшим глазам, но совсем не прибавляют света. После отъезда бабушки (сами понимаете — возраст) ширма задорного корпоратива рушится в одночасье: верхние лампы уступают место тусклым мигающим гирляндам, громкие разговоры и общие тосты сменяются тихими беседами, за которыми преподаватели по двое, по трое разбредаются по углам. Александр будто снова оказывается в детстве, когда можно с ногами забраться в любимое кресло и наблюдать, как лица взрослых, всегда серьёзные, хмурые и озабоченные, смягчаются, довольно краснеют, расслабляются и добреют. А ещё эти тихие и любимые мгновения всегда предвещают, что сегодня он будет ночевать у родителей: такое маленькое предновогоднее чудо.       Но сейчас он сидит в своём кресле (коллеги, знающие Александра чуть ли не с младенчества, каждый раз любезно его уступают, и это по-своему мило) и только и ждёт, когда можно будет встать и покинуть душные комнаты, желательно, до следующего года. В черепной коробке толчками, пока ещё слабыми, зарождается головная боль. Под закрытыми веками проносится мимолётное сожаление: на последней лекции он слишком увлекается и снова рассказывает студентам о чудесах святого Мартина. В этом нет ничего страшного, но в самом конце пары он вдруг вспоминает, что эта группа уже знает эти легенды с прошлого семестра, причём от него же. Этим объясняются их скучающие лица и то, что даже всегда заинтересованные студенты сидят, уткнувшись в телефоны.       Он выныривает из неприятных воспоминаний, открывает глаза, но это не помогает. Крошечные лампочки раздражающе пульсируют. Красный — жёлтый — синий — зелёный. Красный — жёлтый — синий — зелёный. На другом конце комнаты, прямо под его взглядом, отец разговаривает с Екатериной Ивановной. Смотреть на это не хочется, более того, его преследует навязчивое ощущение, что он не должен этого видеть, хоть у него и нет повода обвинять их в чём-то кроме крепчайшей дружбы.       В кармане вибрирует телефон, и Александр нервно вздрагивает — кажется, режим «не беспокоить», включенный за два часа до этого, больше не спасает его от уведомлений. Это становится последней каплей: он вскакивает, хватает посуду, заботливо сложенную для него одной из преподавательниц, и вылетает из комнаты. Дверь, полностью проигнорировав его душевное состояние, закрывается бесшумно.       В уборной верхний свет тоже не горит — Александр усмехается при мысли об экономии электричества — но здесь синие огни хотя бы не мигают и он наконец-то может выдохнуть. Он сгружает посуду в раковину: с лёгкой руки бабушки и по причине близости мужского туалета на их кафедре давно принято, что посуду моют мужчины, и с его первого рабочего дня эту обязанность возложили именно на Александра, как на самого молодого сотрудника, к тому же профессорского внука и сына (иногда ему кажется, что его не воспринимают всерьёз).       Он прислоняется к стене — грязно, но не так чтобы очень, терпимо. Виски приятно обдувает морозный воздух: окна настолько старые, что выполняют функцию проветривания даже в закрытом виде. Достаёт телефон. Знает, что зря, но ничего не может поделать с вредной, разъедающей мозг привычкой. Конечно, заходит в твиттер. В животе собирается комок нервов, слишком большой для его тонкой талии, тянущий сгорбить плечи и обхватить себя руками, загородиться от этого безумного мира, но он отвлекает его бездумным листанием ленты, надеясь выиграть ещё пару минут ментального здоровья. Так бывает, когда убежище спокойствия и эскапизма вдруг становится самой страшной ловушкой. Не страшнее того, что иной раз происходит дома, но он не может не читать: какое-то нездоровое любопытство заставляет его раз за разом открывать уведомления и с головой погружаться в эту омерзительную клоаку.       Вот и теперь он снова переходит на эту вкладку. Страница виснет, будто давая ему шанс одуматься, но тщетно. Тёмная материя зависимости от чужого мнения, клыками вцепившаяся в его внутренности где-то повыше тревожного комка, не даёт ему отступить. Наконец, всё прогружается.       В самом верху красуются уведомления о лайках: их много, очень много, и он был бы в восторге, если бы не последствия. Даже такая мнимая, минутная популярность имеет свои недостатки, и в его случае это комментарии: негативные и положительные, но всё равно противные, реплаи и квоты, в которых обсасывается его тело, его личность, его жизнь.       Александр снова повторяет, почти вслух, что он ни в чём не виноват. Просто новогодняя фотосессия. Четыре фотографии под тегом нюдсочетверг. Сегодня уже понедельник, но он до сих пор, словно наяву, видит, как закручивается этот жуткий водоворот, готовый поглотить его последние нервные клетки.       Четыре фотографии. На самом деле больше, но выкладывает он только эти. Выкладывает, и почему-то надеется на чудо, хотя прекрасно понимает, что оно не случится. Знакомиться с кем-то в интернете под такой фотосессией — гиблое дело, а ни один человек в его реальной жизни не должен об этом узнать. Его аккаунт в твиттере, разумеется, анонимный, и на самих фото нет его лица. Он преподаватель и совсем не хочет скандала, а нюдсочетверг намного хуже, чем купальник или отдел с алкоголем.       Четыре фотографии, которые он делает сам, в своей небольшой съёмной квартире. Он очень старается и ему кажется, что получилось красиво. На них нет ничего по-настоящему непристойного, отсутствуют даже традиционные для Рождества красные цвета. Только запястья, перевязанные светящейся гирляндой. Только ноги в кружевных гольфах, поверх которых натянуты тёплые белые гетры и золотая праздничная лента в виде игривого бантика. Только белый шерстяной свитер, притянутые к груди колени и его прекрасные кудри. На этой фотографии он смотрит в камеру неумело накрашенными глазами и это уже опасно, но остальная часть его лица предусмотрительно и кокетливо закрыта ангельским белым крылом. Последнее фото самое откровенное, но и единственное, соответствующее тегу. На нём Александр, полностью обнажённый, лежит под украшенной елью. Он в позе эмбриона и к зрителю обращён спиной — по светлой коже тянется золотая лента, обнимая шею, плечи, острые лопатки, поясницу с ямочкой и даже основание ягодиц. Но и только, всё остальное целомудренно прикрыто тем же белым крылом (он смог раздобыть всего одно).       Четыре фотографии, выложенные поздно вечером, они никак не должны были залететь. Ночью он получает пять восхищённых комментариев от мью, на которые, собственно, и рассчитывает, и довольный, ложится спать. Будильник почему-то не звенит, а торопливые сборы, поездка на автобусе в час пик и первая пара не дают ему погрузиться в привычный мир соцсетей. Катастрофа застаёт его на перемене и все десять минут он проводит в кабинете, неверяще уставившись на уведомления, число которых уже переваливает за несколько десятков. Кофе больше не нужен: руки дрожат и без него, а ещё сводит живот и от адреналина всё его тело начинает слегка потряхивать. Но окончательно осознаёт произошедшее он ближе к вечеру, когда уже дома листает комментарии в хронологическом порядке.       Вначале его принимают за девушку. Это объяснимо и даже немного приятно, но кроме комплиментов (иногда довольно смущающих, а иногда будто даже и не совсем комплиментов) сразу появляются обвинения в блядстве, непристойные предложения и, конечно, обсуждения его тела: слишком мягкого, слишком полного, с некрасивыми ногтями, с дурацкой формой бровей и с растяжками на бёдрах (как они вообще умудряются их рассмотреть?!)       Несколько реплаев про безвкусицу и звенящую пошлость Александр даже не замечает, потому что этим же вечером его настигает вторая волна: по другим его постам комментаторы понимают, что он мужчина. И приличные, взрослые люди (да, он просматривает их профили, где много текстов про советских актрис и видео с котятами) вдруг начинают называть его извращенцем и пидорасом, не говоря уже об ординарных оскорблениях. Непристойные предложения превращаются в грубые угрозы.       Его тело снова оказывается неправильным: слишком женственное, слишком слабое и даже красивая молочно-белая кожа вызывает только презрение. Одни видят в нём «что-то бабье», другие без колебаний говорят о нём в среднем роде. Александра это не обижает, просто его надежда на новогоднее чудо вдруг сменяется безотчётным страхом, когда кто-то пишет, что таких, как он, лучше убивать ещё детьми.       Так он проводит субботу и воскресенье. Ему не хочется никого видеть, не хочется никуда выходить и он не находит, на что отвлечься. Наряженная ёлка, та самая, становится единственным, что радует его взор, но эта радость ощущается такой беззащитной и незаслуженной, что в ночь на понедельник горящие огни гирлянды начинают расплываться перед его глазами и он обнаруживает себя плачущим: от жалости к себе, от несправедливости, от горя, такого смешного и глупого, что от этого обесценивания он почти скатывается в вой.       Наутро всё снова нормально, только очень болит голова. Он гонит от себя любые мысли, опасаясь, что эмоции вернутся, но они словно заперты под толщей воды, и он заявляет себе, что чувств у него больше нет. Пары проходят не лучшим образом, но в этом виноват не только Александр, но и конец года. Хотя обычно ему нравятся эти последние занятия, когда можно рассказывать что-то совсем отвлечённое, а студенты, пусть не все, но слушают его с интересом и благодарностью за отсутствие очередных заданий и материала, который нужно записывать.       Но сегодня всё идёт наперекосяк, и корпоратив, на котором нужно выглядеть достойно, чтобы ни отец, ни бабушка не могли даже подумать, что в его жизни происходит что-то плохое, выматывает его окончательно.       И всё равно он не может не читать. Нездоровый мазохизм и жуткие опасные мысли заставляют его снова и снова заходить в приложение. А ещё привычка, ведь раньше твиттер был его отдушиной от реальности.       Из окон сквозит так сильно, что он начинает дрожать, но не обращает на это внимания. И стена, к которой он прислонился, кажется, всё-таки была грязной, но теперь уже поздно от неё отлипать. Поэтому он просто пялится на очередной квот, подслеповато щуря глаза. Читает про свои толстые лодыжки. В комментариях его даже защищают, утверждают, что так кажется из-за гетр или из-за ракурса, но сам Александр вдруг действительно задумывается о своих (действительно полноватых?) лодыжках настолько сильно, что не замечает, как сзади него распахивается дверь самой крайней кабинки.       Она несильно ударяет его по спине, но замёрзшее тело не позволяет ему отскочить, поэтому он только ойкает и разворачивается. И натыкается на серый пронзительный взгляд, который, впрочем, сразу становится виноватым.       — Простите, я не хотел вас ударить.       — Да, я понимаю, ничего страшного.       Александр улыбается, несмотря на то, что спина немного саднит, и чувствует себя жалко. Спешно вспоминает, не успел ли всхлипнуть или сказать что-то вслух, думая, что пребывает в одиночестве. Волнение, удивительно приятное, пробивает панцирь его апатии: в завершение года ему не хватает только ещё и опозориться перед ним. Он старается взять себя в руки и что-нибудь произнести, хотя бы поздравить с наступающим, но не успевает открыть рот.       — Извините ещё раз, если я лезу не в своё дело, но вам не стоит верить в слова идиотов. Вы очень красивы, как на фотографиях, так и в жизни.       Теперь его рот открывается сам собой. Совершенно напрасно, потому что Александру вдруг чудится, что он разучился дышать. В голове шумит. Или нет, это его случайный собеседник открывает воду, чтобы сполоснуть руки. Сердце стучит как сумасшедшее, а все мысли внезапно улетучиваются, и он только и может, что переспросить враз пересохшими губами:       — Фотографиях?       Наполеон выкидывает в мусорный бак бумажное полотенце и поворачивается к нему. Слегка ухмыляется, видя его шок.       — Я тоже сижу в твиттере.       — Вы первый человек на моей памяти, который признаётся в этом добровольно. — Александр неловко шутит, пытается поддержать видимость светской беседы и изо всех сил растягивает уголки губ в улыбке, но его глаза испуганно мечутся по лицу коллеги, ища ответ на самый важный вопрос: — Как вы меня узнали?       Наполеон переводит взгляд вниз, и Александр, только сейчас заметивший, что он всё ещё демонстрирует ему экран своего телефона, торопливо прижимает его к груди. И сразу же испытывает желание извиниться за этот резкий жест. Но Наполеон понимает его правильно.       — Не переживайте, вы ничем себя не выдали. — Он секунду мешкает и всё же решает продолжить: — Просто мне очень нравятся ваши кудри, но я окончательно уверился, что на этих изумительных фото вы, только пару минут назад.       Объяснение логичное, но Александру всё равно сложно принять его за истину. Да, они часто встречаются в коридорах (всё-таки кафедра античности и кафедра средних веков находятся в соседних кабинетах) и иногда посещают одни и те же конференции, и Александр, ругая себя за глупость, то и дело, когда никто не видит, завороженно пялится на звезду истфака, но поверить, что Наполеон в ответ любуется его кудрями? Кровь приливает к щекам и становится так жарко, что Александру кажется, что даже в этом тусклом освещении его смущённый румянец выдаёт его с потрохами.       — Спасибо.       Наплевав на скрытность, он улыбается Наполеону так, как хотел уже очень, очень давно, а сам панически соображает, что ещё можно сказать, чтобы продлить этот внезапный, но такой чудесный диалог. К его счастью, это желание оказывается обоюдным.       — Насколько я знаю, у вас нет машины? Уже поздно, давайте я вас подвезу, я всё равно собирался уходить.       Александр кивает — у него нет не только машины, но даже прав, и затем кивает ещё раз — он чрезвычайно сильно желает согласиться, но из его горла вдруг вырывается горестный стон. Наполеон следует за его взглядом и обнаруживает стопку так и не помытой посуды.       — Мне ещё нужно... — Александр обрывает сам себя, легкомысленно взмахивает рукой и натягивает виноватую улыбку. Никакие обязанности и будущие упрёки не заставят его упустить этот шанс. — Я займусь этим завтра, просто приеду пораньше.       Наполеон мотает головой, не соглашаясь, и сердце Александра в ужасе замирает. Неужели он умудряется всё испортить даже сейчас?       — Зачем же вам жертвовать своим утром ради меня? Давайте я вам помогу: вместе мы управимся быстрее.       Широко распахнутыми от удивления глазами Александр следит, как Наполеон подходит к одной из раковин, а затем и сам поспешно присоединяется к нему. От облегчения ему хочется смеяться. Они будто два школьника на уроке труда: переглядываются через зеркало, едва сдерживая смешки, и всё остальное вдруг начинает казаться совсем неважным.       Но пальцы Александра внезапно сталкиваются с ладонью Наполеона. Увлекшись, они не замечают, как одновременно тянутся за одной и той же чашкой. И его словно током прошивает запоздалым осознанием: Наполеон знает о фотографиях. Знает о его накрашенных глазах и висках, неумело намазанных глиттером. Знает, как выглядят его стопы, обтянутые кружевом. Знает и о той, последней, на которой в качестве новогоднего подарка Александр ненароком предлагает себя.       Знает, и они ему нравятся. Знает, и он называет их красивыми. Их — и его.       Александр медленно домывает чашку (она оказывается последней) и поднимает глаза, чтобы убедиться, что всё это ему не привиделось в алкогольном угаре (этим вечером он выпил только два бокала шампанского, которые не дали никакого эффекта кроме чувства вины за само желание напиться).       Наполеон, всё это время продолжавший наблюдать за ним через забрызганное зеркало, теперь поворачивает голову, и Александр тонет в ответном взгляде, неожиданно мягком и ласкающем от такого замкнутого и всегда серьёзного человека. Последние капли его здравого смысла уничтожаются пониманием, что это и есть его новогоднее чудо, и никакого другого ему не нужно. Его глаза, намного более смелые, чем весь остальной Александр, соскальзывают вниз, на чужие губы и задерживаются там на несколько непозволительно долгих мгновений. И губы отвечают на его незаданный вопрос:       — Да.       Александр не верит ни своим ушам, ни своим глазам, но, уставившись на Наполеона, замечает на его лице ехидную усмешку, и именно она почему-то служит для него самым лучшим свидетельством, что всё это взаправду.       — Давайте только сначала закончим с посудой.       Наполеон совершенно точно над ним издевается, но от его насмешки почему-то ни капли не обидно. Александр даже чувствует благодарность за этот мелкий щелчок по носу, как напоминание, что они уже не мальчишки, чтобы целоваться в уборной на переменках. В конце концов, это небезопасно: здесь их могут застать.       В коридоре, даже при закрытых дверях на обе кафедры, отчётливо пахнет алкоголем. Александр забирает у Наполеона тарелки и быстро и стыдно молится про себя: он не хочет прощаться с отцом, не хочет отвечать на его вопросы, а надеется проскользнуть незамеченным, расставить посуду, забрать свои вещи и уйти. Наполеон дёргает за ручку, открывая перед ним дверь, а Александр ещё раз смотрит в его глаза и опять находит в них обещание его дождаться. И снова погружается в мерцающий свет гирлянд. Но теперь он тревожит его уже не так сильно.