Так и проведём

И я любил… И я страдал.

Кидал,бросал, о грёзах вовсе не мечтал.

Пытал,кусал,

На струнах хрупких нервов я играл,

Себя терял,весь мир спасал, и лишь тебя не узнавал.

Жалел, молил, прощенье у души просил.

Любил,страдал, так низко пал, о грёзах больше не мечтал, тебя не вспоминал.

Лепил судьбу...

Уэнсдей откинулась на ледяные ноги старой статуи. Стихи не шли, буксовали, вязли в словесной трясине. Отвратительно. Прямо как и этот виски — приторно-сладкий, дешёвый суррогат, обжигающий горло фальшивым теплом. Не её напиток. Не её боль. — «Кусал губу? Терзал любви иссохший труп…» — громкий, насмешливый голос разрезал морозную тишину, отозвавшись эхом в каменных арках. Из-за поворота, запорошенного снегом, показалась знакомая голова с клубничными прядями. — Привет. — Добрый вечер, мисс Капри. — голос Уэнсдей прозвучал хрипло и тише, чем она хотела. Сел, проклятый мороз, сел окончательно. — Добрый вечер, Уэнсдей. — Айседора протянула ей бумажный стаканчик, из которого валил слабый пар. Уэнсдей с холодным любопытством приняла его, почувствовав резкий, знакомый запах. — Водка. Согреться, — пояснила Капри. Её обычно собранное, вдохновлённое или едко-насмешливое лицо сейчас было странно расслабленным, почти уязвимым. — Что ты тут делаешь, в царстве мёртвых поэтов и ледяного ветра? Снежные хлопья, как призрачные мотыльки, застревали в её рыжих волосах и на ресницах. Она выжидающе смотрела на Уэнсдей, которая даже не дрогнула. — Вышла проветриться. От людей, света и этого… всеобщего ликования. А вы? Айседора неопределённо махнула рукой - жест, настолько бессмысленный, что она сама себе тихо усмехнулась. — Тоже. Знаешь, как встретишь новый год, так его и проведёшь. Уверена, что хочешь встретить его здесь, в объятиях бронзового меланхолика? — Она сделала глоток, уткнувшись носом в рукав свитера, пахнущий зимним лесом и чем-то ещё, сладким — краской или ягодами. — Суеверие, — отрезала Аддамс, но без обычной язвительности. — Просто человеческая слабость, пытающаяся навести порядок в хаосе времени. — Как скажешь. Но ты правда хочешь провести эту грань между «было» и «будет» здесь? — Лицо Капри приняло задумчивое, почти профессиональное выражение. — Может, у тебя ещё есть времй… с той, кто вдохнул жизнь в эти строчки? С музой? Тишина, густая и звонкая от мороза, повисла между ними. Где-то вдали, из другого мира, доносились приглушённые басы музыки с новогодней вечеринки. Уэнсдей сделала глоток. Огонь растёкся по жилам, лживый и мимолётный. — Всё… несколько сложнее. — выдохнула она, и пар от дыхания заклубился в ледяном воздухе, как дух, призванный и тут же рассеявшийся. — Это чужая муза? Или твоя, но… Это не то? — прошептала Капри, и её шёпот был похож на скрип снега под ботинком. — Нет. Она… мертва. По сути. — Уэнсдей снова откинула голову на холодные ноги По, глядя в чёрное небо, где рождались и умирали снежинки. — Не подумайте дурного. Это не некрофилия. Она… мой духовный проводник. Капри выгнула рыжую бровь. «Духовный проводник» звучало как что-то из лексикона её эксцентричной тётушки. — Я не видела её с сентября. Она сказала, что объявится. Рано или поздно. Капри залпом опрокинула остатки водки, содрогнувшись. — Плохо, — сказала она резко, хотя на языке вертелось другое, более острое слово. — В смысле, плохо, что она до сих пор не объявилась. Она снова уткнулась в рукав, будто ища в его знакомом запахе утешения. От алкоголя в груди Уэнсдей стало обманчиво тепло. Она допила свой стаканчик, прикрыла глаза, подставив лицо снегу - пусть ледяные иглы пронзают кожу, это чувство было реальным. — Да, — громко согласилась она, просто чтобы нарушить тишину, которая снова начала давить. — Ты можешь ей как-то… позвонить? Ну, ты понимаешь. Спиритический сеанс, что ли? — Капри вдруг положила голову на плечо Уэнсдей, и та ощутила холод её щеки и мягкость волос через ткань плаща. — Она может находиться в мире живых. Просто… не хочет. Или не может. — А может, она просто не знает? — Капри замолчала, обдумывая ход мысли. — Не знает, что ты хочешь, чтобы она была тут. Думает, что даёт тебе плыть по течению. Не мешает. Уэнсдей открыла глаза. Лунный свет, преломлённый снежной пеленой, слабо освещал их укрытие, превращая Айсодору в призрачное пятно с двумя тёмными озёрами глаз. — Вы любите соблюдать традиции, мисс Капри? — спросила Уэнсдей неожиданно тихо, поднимая взгляд куда-то вверх. — Люблю. — так же тихо отозвалась Айседора. — В них есть… структура. Ритуал. Почему? — Поднимите меня. — Что? — Капри подняла голову, следуя за её взглядом. Под самым потолком, в арочном переплетении, между скорбным профилем По и Уэнсдей висела омела. Жёсткая, тёмно-зелёная, с белыми ягодами. Ирония судьбы, горькая и буквальная. — Высоко. — констатировала Капри, медленно поднимаясь. — Очень высоко, Уэнсдей. Я 168. Ты ещё меньше. Мы не баскетболистки. — Нет ничего невозможного. Вы сами это неоднократно утверждали на занятиях. — Это чистейшей воды манипуляция. — фыркнула Айседора, но по каменному, решительному лицу Уэнсдей было ясно: та уже всё решила. — Типичная бессмысленная подростковая авантюра. — Если поможете, я буду посещать занятия оркестра не раз в семестр, а раз в месяц. — В неделю. Уэнсдей кивнула, один чёткий кивок. Айседора вздохнула, встала в устойчивую позу, присела и обхватила её ноги чуть ниже колен. Оборотничья сила сделала своё дело - она подняла Уэнсдей легко, будто ту была не из плоти и костей, а из тени и желания. Уэнсдей, цепкая и ловкая, подтянулась, встала ногами на её плечи, обретя равновесие. Холодный камень книги статуи был под её пальцами. Она поднялась на цыпочки. На мгновение её бледные, почти синие от холода губы прикоснулись к грубо отлитым, вечно печальным губам Эдгара Аллана По. Сухой, холодный, безжизненный поцелуй прошлому. — Всё? — снизу донёсся голос Капри, и Уэнсдей почувствовала похлопывание по лодыжке. Она кивнула, и Айседора так же плавно опустила её на землю. В тот самый миг, когда её ноги коснулись утоптанного снега, с башни донёсся первый удар главных часов. Бум-мм… Глухой, медный, полнозвучный. Он был настолько неожиданной кульминацией, что Уэнсдей, движимая внезапным порывом, повернулась и, потянув Айседору за ворот свитера, прильнула к её губам своим поцелуем - уже не мёртвому, а живому, стремительному, пахнущему водкой и зимней ягодой с её рукава. У Капри перехватило дыхание, и инстинктивно, почти не думая, она ответила на поцелуй, обвив Уэнсдей руками и закружив их в медленном, неловком вальсе на крошечной площадке под статуей. Поцелуй закончился так же внезапно, как и начался, оборвавшись на пятом или шестом ударе часов. — Видимо, двадцать шестой год будет ужасно непредсказуемым. — произнесла Уэнсдей, её чёрные глаза в полумраке казались бездонными. — Если меня, вашу преподавательницу, за этот поступок не посадят. — с фальшивой суровостью парировала Капри, не отпуская её талию. — Не думаю. Последний, двенадцатый удар раскатился и растворился в ночи. Так же, как и начался. Они простояли так ещё несколько минут в тишине, пока Айседора не содрогнулась от пронизывающего холода, а Уэнсдей не загорелась новой идеей — немедленно провести тот самый спиритический сеанс. Прости, Эдгар. Ты любил только одну женщину, мать твоего одногрупника умерла, так и не узнав об этом. О, Эдгар Аллан По, король скорби, прости нас. Надеюсь, больше никто не потревожит твои вечные, ледяные грёзы. И никто не украдёт у тебя поцелуй. Их следы, переплетённые в снегу, вели от ног статуи прочь — в сторону живых, в новый год, полный тревожной, хрупкой надежды.