Притчи и сказки мракочревниц

[Сказка северного Эцинса, где в отличие от требующих осторожности Гирсианских традиций, принято делиться страшными и неприличными историями накануне праздника первых зимних ливней. Первые любят старшие родтвенницы-мужчины ― дабы наказать излишне шаловливую малышню. Записана со слов слепого старца, имя чьего рода не сохранилось, а имя не произносилось соседками без проклятий его болтливости] Детини мои, а столь крепки ли вы духом, чтобы слушать эту историю? Я уже стар, чтобы наказывать вас за непослушание такими речами, слаб духом, чтобы упредить вас от дрожи в голосе, который до сих пор дребезжит, когда кончается эта сказка... Говорят, что души тех живших, кто знали об этой истории, давным-давно затерялись в песках да так и остаются там, извечно извергаемые из Блаженного Мрака Её утробы... Жила когда-то в гирсианских городах досточтимая и чтящая Матерь Небесную семья. Не пропускали они ни единой молитвы, все родные, соседки с дальней и ближней улицы, да торговки качали головами: всем бы таких дочь достойную, заботливого отца назначенного да сына с нравом, жизнь взглядом да улыбкой увеселяющими! Скажет слово судье мать ― и верят все, честь кому угодно отстоит, сделку непорядочную оспорит, приветит родню в доме своём не столь богатом, но руками мужа и свекра посреди сада прекрасного утопающего. Знали и дочь её ― девушку нравом в характер матери, тянущуюся к познанию, наставницами восхваляемую, от бед юности многих подруг удержавшую. Отца звали «листом кувшинки» ― за тепло, всем при беседе даримое, точно солнце на рассвете ― был он отцом назначен. Да и знали все, что первым мужем у супруги оказался — Матерь Небесную мне в истину! ― от него и сын её младший. Пройдут ли где по рынку всем семейством ― все прицокивают, окают, на них покажут: негоже таких обсчитать, дурное дело торгом слишком долгим изводить, непочтительно разговоры учёные матери семейства в одни поддакивания сводить! Дочери кто трактат кто разумный для жен ученых предложит, без надбавки, как для богатой, отцу ― самые лучшие украшения, сыну ― нити для вышивки приданного, а кто залюбуется ― и вполцены вуаль как для сына госпожи, самую изящную, за какую с матери утробной втрое больше попросят. И гостить бы счастью в этом роду, да и в таких делах, как у ученой жены, находятся завистницы. Да такие, каким лучше бы иссушиться в коварном зените солнца! Да, я видел тех, о детини, кого приговаривали и к такой каре, но что они нам! Такие козни не состроит всякая! Какие? Не спешите, детини мои ― горечь подобна жару и всегда становится невыносимой, если тянуться к ней прежде воды... И вот однажды пало горе и на этот дом. Пришла к молитве вся семья ― попросила у Матери Небесной знака о том, как решить им дела свои, от нечестивого уберечься. Отошли они от ниши с подношениями к Матери Небесной, пошли было в сад, пока лепешки к трапезе готовились, пропуская мать да мужчину старшего да так и не дошли — тот упал среди трав, посох резной выпустив. Смотрят они ― а тот кричит безмолвно. На песке пальцем вывести что-то пытается, посох отпихнуть, с которым по немощи прежде не расставался. Смотрят родные ― а на посохе странная и мутная жидкость. Пахнет слабо, но дурнеет от вдоха ее. Поняли они, что кто-то из противниц им это сделали. Пока с немощного начали... Отправили и за целительницей дочь, пока не поздно. Послала мать на рынок сына ― разыкать трав разных, пока целительница спешит. Побежал тот, да прислужника не прихватил ― да так и забрел в ряд знакомый. Глядит ― да над палаткой целительницы птица диковинная. Обернулся ― а рядом другая. Вышагивают те рядом, точно в танце, а рядом никого и нет. И вроде стража никого с улиц не гонит, чтобы не глазели зря. Тихо, точно в роду богатом. И поливальщицы в углу прикорнули, от солнца прячась. Пошел он к палатке ― а там опять птицы эти. Кликнул поприветливей ― а в ответ лишь шорох в травах развешанных. Зашел туда, кошелек в знак намерений честных на прилавок положив ― а там никого. И тут заслышал плач он горестный. Забыл кошелек он, выскочил, а там старичок, с лицом прикрытым, морщины прячущим. Отнимает тот руки от глаз ― да те смотрят непонятно, пристально. Спрашивает юноша: ― Вы тоже без помощи? Качает старик головой: ― О нет, горе мое не исправить! Смерть горька, коли теряешь дитя своё! Внучка моя была лучшей из учениц! Да отравили её и нет никого, чтобы взять меня в свидетельницы! Знали бы кто, кто в этом виновна! И как не уберег я лучшую в роду моём, что прежде светила звездой еще до рождения, вела мою жизнь отблеском ярчайшим! Приблизился к нему разжалобившийся юноша, про деда вспоминая: ― О, какие же козни постигли и тебя? Охнул старик, слишком громко стеная: ― Возьми меня в свидетельницы и расскажу я тебе! Выступи перед судьёй, если позовут! Вхдохнул юноша: ― Я бы и рад, да спешу. Вы знаете матерь уторобную мою, её слово покрепче будет, а моё, без печати отца назначенного, вам — как песок против камня. Упал на колени старик, словно ничуть болью в них не страдавший, да воскликнул: ― Возьми! Я знаю о горе твоём и помогу тебе! Стало горько юноше и усовестился тот: как почтенному старцу не уступить? Вернутся все ― а он, сын почтенной ученой жены, в ногах у себя рыдающего старика валяться на людях заставил! И вдруг не выйти ему, такому несговорчивому и грубому, поджену потом? Поднял тот старика, улыбнулся, точно лунным светом против злого, полуденного, всё заслоняя, да и сказал: — Не плачьте, о муж почтенный. Я, сын матери ученой и почтенной, беру вас в свидетельницы. И да Матерь Небесная узрит в это среди судий! Прекратил умолять старик его и указал на прилавок с кошелем: ― Спасибо тебе, о юноша! Знай же, что травница эта вся жгуча в зависти души своей, безрассудней разбойницы, смертоносней там, где никто и не помыслит. Зависть толкнула её на страшное ― отравить внучку мою, ей в способностях столь равную. Знали лишь мы ― травница, внучка моя, да я, до последнего вздоха её поивший! А теперь знай и ты: завидует та вам и теперь оставила лавку, чтобы от подозрений в отравлении скрыться, товарок подкупила, чтобы слова лживые у них вместе с монетой нашлись! Ахнул юноша ― закричали горько птицы диковинные, точно деда его оплакивая. ― Куда мне податься? Иная лавка ― лишь на ящерах ходом, лучше не сыскать! Сказал ему старик: ― Раз не отвернулся ты от меня, то есть одно средство. Внучка моя просила сделать его, да выпить было некому ибо не ей оно предназначалось и спасти её не могло. Был бы среди родных ближних мужчина по крови родной ― спаслась бы она, да воспитал я сына как второй отец назначенный. Или будь она старше, с возлюбленным у неё... Отвернул старик лицо, словно от слез каких. Не заметил юноша, как оборвался крик птичий, не глядел в лицо старику и не знал, были ли там слезы его. Не подумал, что за условия у средства неслыханного — лишь взмолился отчаянно: ― Ты знаешь семью мою! Скажи, я всё отдам! Матерь мою упрошу, чтобы и она за тебя словом вступилась! Сестру свою, деда в услужение тебе, точно поливалльщицу или подметальщика, коли выживет! Вздохнул старик. ― Так и быть. Дам я тебе часть этого средства. Берег я его, чтобы познала травница, от кого избавилась, чью жизнь и чью радость не пощадила. Полный флакон его убивает, а я дам половину от того, что вылечить умеет. Не хочу делиться я после случившегося с внучкой с людинями злыми, но если возьмешь травы попроще, средством воспользуешься — будет тебе радость. Но тогда смотри ― приду я со второй частью сюда же, если обещание выполнишь. Не сделаешь так ― достанется всё в пищу травнице ибо после смерти внучки жизнь моя уже давно бела и пуста, точно солнцем выжженная. И тогда юноша, смерть вне судий упреждая, воскликнул: ― Да, о муж почтенный! Уговорю я их, только помогите нам! Матерью Небесной обещаю найти свидетельниц, если матушка откажется! Облегчённо выдохнул старик, точно от ноши давней. Достал он из своих плотных старческих одежд тогда стеклянный пузырёк, на нож для посевов похожий, с крышкой, ржавым узором опутанной. — Возьми это, да дай выпить родственнице, за которую больше всего сердце болит. Пускай выпьет она, а ты сам до утра спрячься да к ней не подходи. Сколько ни выпьет ― там ещё останется. Добавь к этому крови своей, да выпей остатки. Тогда дедушка твой выздоровеет, но нужна будет ещё один такой. Сделаешь со второй частью наоборот ― но дам я тебе его, только когда матушка сюда твоя придёт. Принеси тогда флакон этот, да кровью тех, кто пил, намажь. Тогда никакой яд не возьмет больше деда твоего. Взял благодарный юноша пузырёк из стекла, точно камень, тяжелого и сам в ноги старику упал: — Матерь Небесная, я клянусь всё исполнить. Долго он так стоял, сжимал пузырёк, а как отряхнул одежды расшитые ― старика уже и нет нигде. И кошеля нет, лишь монета лежит да лежит перед ним пучок трав, лихорадку облегчающих. Обернулся юноша, пробежал туда, откуда старик пришел, шагами лёгкими — а нет никого. Только и слышится крик птиц неизведанных, точно смех недобрый. Так вернулся он, с травами да средством диковинным. По пути думал: за сестрицу сердце болит его. Та ведь также способна и почти также юна, как и внучка травницы злокозненной! Но есть и мать ― ведь заставляет кто-то печалиться её, древние и новые знания не получать, от трактатов важных взор отнимать! Неспроста ведь отравлен дедушка его, доселе крепкий, танцам его и отца самым сложным выучивший! Так и не решил он ничего, отдал трав целительнице, всех успокоившей, а флакон дивный отнес тайком в нишу, за изваяние Матери Небесной спрятав. Попросил лишь у неё, чтобы помогла ему, дала знак, точно матери утробной ― кому лучше бы это средство отдать. И пошел травы из лавки готовить, руками ловкими и изящными отцу помогать. Уже и солнце на закате, и целительница от них с наказом трав ещё раздобыть отошла, и дед жив, да стонет, в себя не приходя, а не может решиться юноша. Возьмет ли флакон матерь утробная? А если усомнится, рассердится, разобьёт? Стихли разговоры тревожные ― не собирается никто вместе, только по очереди идут к нише с Матерью Небесной. Вышла оттуда мать его, отец затем, вышла и сестра, от горя хмельна. Смотрел на неё братец с тоской, да пошел следом, прощения просить за знаков непонимание. И последовал за нею юноша, вдруг слыша звяканье. Но перед этим вытащил флакон ― а тот пуст почти, только капля там и остается. Понял он, что сестра его выпила, замолк, молитв не шепча, лишь глядя благодарно. И выбежал обратно, к шитью неоконченному. Но взял он иглу ― да не шьёт толком. На родительниц косится, на сестру смотрит. Улыбается та в ответ ― точно утешая его. Улыбнулся тайком братец, ей благодарный, да и продолжил ждать. Ушли все — а он спрятал иглу в кулачке. Зовёт его отец ко сну ― отложил он шитье да пошел к себе с флаконом. Уснули уже все ― вот вонзает он иглу в ногу. Раз, другой, третий, чтобы шрама не осталось неположенного. Собрал капля за каплей флакон он полный, выпил, смазал и стал ждать утра, о словах кротких да лестных для матери утробной думая. Да тут слышатся шаги сначала тихие ― крадущиеся. Спрятаться хотел юноша, да услышал оханье знакомое ― то сестра его. Хотел протянуть он руки к ней, вечно доброй к нему, после поучений матери и отца всегда тайком утешавшей. Стоит в свете лунном, на него смотрит, точно на новобрачного. И шепчет: ― Не понимала раньше я, какой брат у меня, прекрасный и нравом лёгкий. Как мало ценила я его, на других юношей глядя. Как похорошел он, как утешает всех, хотя горе кружит над родом нашим. Улыбнулся тот сестре своей, да вздохнул, под ноги глядя: подойти бы к той, благодарными объятиями ответить. Но подошла та, глядя, как сама не своя: ― Ты лекарство для разума моего, да чего же мне не ответить большим? И прижалась к нему, как на возлюбленного глядя. Подивился было братец, но устоял на месте, не смея запрет старика нарушить. Села тогда та рядом, прижалась сильнее, в ухо выдохнув: ― Благодарить тебя я пришла, что для меня такой флакон припрятала. Пахнешь ты им, лучше всех садов и юношей прекрасных. Улыбнулся братец в ответ и увидел: и правда. Где же в их квартале сыскать юноши лучше его? Ценит это сестра его родная, не то что девушки, которые ещё не готовым к сватовству дружкам уже записки со стихами припрятывают. И сестра его так добра, так ласкова... Потянулся он к ней в ответ, с сердцем колотящимся. Так и прошла их ночь ― были они радостны, страстны, пока дед их пальцем пошевелить едва смог. Рассказал юноша, что найдёт ещё средства для себя, про свойства истинные в пузырьке умолчав, рассказал и о просьбе свидетельства. Пообещала сестрица украшений ему, точно возлюбленному, и первая выскочила в сад, мать с просьбой о свидетельстве поджидая. Так и уснул юноша. А дальше поднялось солнце, застучали телеги, зашумели разговоры идущих в поля ― а братец всё о сетрице думает, вздыхает, как в мороке каком. Не поднимется, не поможет никому. Показалась мать, а следом, опираясь на отца, вышел и дед, охая от боли, но с ясным взором. Говорит ей дочь: ― Я знаю, как вылечить старшего в семье нашей. Матерь утробная, пойдёшь ли ты за этов свидетельницы перед той, кто поможет тебе? Согласие дала матушка ― и поверить не могла она, как легко поправится так отец её. Пришла целительница ― и долго прицокивала языком от удивления: не знала она, такая умудренная, каким средством лечат такое. Потому и сказала: ― Поможет это средство ― и я в свидетельницы пойду, и награжу его создавшую! Так днём они и дождались все разрешения дела: пошли все к травнице, а там уже толпа. Хотят кто-то стражниц позвать, чтобы не клеветал среди толпы старик этот, да перед главой дома расступились. Шли позади всех сестра с братом ― забыла та о дедушке, о деньгах на тракатат ученый. Купила та уже ему браслеты нежно звенящие, улыбается сладко ― и медлит брат, на её улыбку глядя, нечестиво о горе позабыв. То в толпе ближе сестра придвинется ― а тот дыхание задерживает, точно ласку порочную, неположенную предвкушая. Глядят на них все, да не знают, как улыбки их цветут не от горя уступившего, как близки те не от любви прежней, а от чувства, богинепротивного. Взялись быть свидетельницами все ― тогда-то и разошлась толпа, стражу к дому старика созывать да искать травницу беглую. Обнял его старик да сунул тайком за пояс братцу и второй флакон. Пришли домой они, над делом этим споря: где же видано такое! На эту травницу слова злого никто и сказать не мог! Так выпил юноша и второй флакон, уже на вторую ночь сестру поджидая. Окрепло с нём чувство это порочное ― сейчас бы и при всех к ней бы побежал, ни на кого больше не глядя. Вот заснули все ― слышит он скрип ложа. Рванул он, легконогий, да опустился на колени к сестре сидевшей: ― Не нужно мне украшений от тебя, сестра моя, только быть бы рядом. Не нужно жены мне, раз ты есть, чтобы служить тебе. Не нужно мне и улыбок прилюдных, ласки напоказ твоей ― только дай мне крови своей свежепролитой. Кивнула сестра да полоснуло лезвие по ноге ― набрался флакон и выпила та его, с остатками смешав. Поднялись они под крышу к ложу братца, одежды на том комкая. Так и пробыли они вместе, ещё страстнее, чем прежде, ещё нечестивее клянясь в своей своём порочном чувстве и шепча слова жаждущие, точно в мороке. Вышли они наутро в сад ― а там уже дедушка их напевает, сорняки среди цветов выдирая, точно болезни не ведал. Закричал от радости внук его, выбежали мать с отцом. Позвали целительницу соседи разбуженные и пришли подруги семьи ― уже собранные, готовые к судье пойти. Пришли они ― а судья ещё не явилась. Пришла та, пришла стража, одну из торговок беглых приведя, привели старика, так они и засвидетельтвовали. Пришла и жрица ради дела такого, пришло три целительницы ― все сказали: отравлена была девушка, перед жрицей и судьёй поклявшись. Приказала судья разыскать всех родных целительницы, старика, прийти в дома их, чтобы была виновная к ответу достойно призвана. Но не слушали разговоров этих ни сестра, ни брат: то одна руку на плечо тому положит, то наоборот. И старик уже не так плакал, даже улыбнулся дерзко, точно оскалившись. Лишь на них поглядывал, да унимался. Так и вернулись они, уже только деньги на пожертвования храму отложить прикидывая, спасению благодарные и восславить безвинно погибшую за средство её чудесное готовые. Так и прошло время. Жили сестра с братцем, не замечая ничего, тайному пороку предаваясь, поводы поближе быть ища. Стала порой беззаботнее в учении сестра, горделивый взор на дружков и братец бросал и не стыдились ничего они, один другую нечестиво ублажая. Не видела и мать ничего дурного ― но призадумалась над речами резкими сына: и правда, кто же завистница у неё такая? Нашли они и яд на трости ― такой же был и в лавке целительницы, хитроумно припрятанный. Да не печалился об этом братец, перед сестрой без одежд красуясь, а сестра его только и рада подзабыть про подруг даже была, вся страстью охваченная. И вот однажды отправился дедушка их уже на рынок один. Теперь уже без трости, точно помолодевший. Пошёл он из ряда в ряд с тестем и служкой, радуясь дню не столь знойному. Тот упросил пойти за дочерью. Остались сестра с братом одни, ушла мать о диспуте ученом раздумывать, а тут уже и клетки птичьи, и скот на продажу. Отошёл отец семейства со служкой на солнцепёк ― на трапезу яиц набрать, птицу пожирнее выбрать. Остался тогда досточтимый старик в тени отдыхать. И едва слышит птичий крик ― а то клетку девушка несёт, с птицами дивными. Покачал головой он: ― О дочь юная, откуда такие у тебя? Продаёшь ли знатной госпоже таких? Покачала головой девушка: ― О нет, о муж почтенный. То ловлю я птиц сбежавших у бабушки своей. Только её они и слушаются, точно опоенные, сегодня лишь из пустыни вернулась, едва новых уже себе поймала. Залюбовался дедушка да и сказал: ― Ох, мне перо бы одно их... Внук у меня старше тебя, уже скоро надо поджену его, хоть украшение ему какое подиковинней будет. Взяла девушка перо самое красивое и выдернула, говоря: ― Держите, не в том ценность птиц этих. Крикнула птица в ответ, словно в глупости укоряя. Обрадовался дедушка и стал вертеть перо в руках, любуясь бликами. Уже вернулся тесть со служкой, а тот всё думает: нет, разыскать бы ещё эту девушку! Больно хороши такие, впору бы второе такое же попросить и еще позже продать! Вышли они с рынка, да сказал дедушка: ― Видел девушку я, перо она мне такое дала. Надо бы внуку такое ещё раздобыть. Вы поищите её, у неё в клетке было такое, а то маловато нарядных одежд для подженатого у него. А я сам трапезой займусь, пока вы вернетесь. Обрадовался тому тесть и ушел. Остались вместе дедушка со служкой. Пошли к кварталу своему, подошли к колодцу знакому, а им навстречу старик, которому они были в свидетельницы. Поприветствовал тот его и говорит, довольный: ― Ох, благодарности мои, о достойный отец! Смотри же, что я видел! Перо это! На украшение одежд внуку возьму! Посмотрел на него муж почтенный строго, но ответил, насилу почтительность соблюдая: — И тебе воздастся от Матери Небесной! Где же ты его раздобыл? Рассказал тот ему и ответил на то муж почтенный, уже сердито глядя: ― А не отдашь ли ты мне это перо? Восхищалась моя внучка такими же, да нет ни птиц уже, ни её. Или не утешишь меня в горе? Вздохнул ему дедушка семейства: ― Обещался я уже своим, что на украшение отдам. Я лучше разыщу тебе ту, кто этих птиц поймала. Промолчал сурово муж почтенный. Даже слова грубого, не зловещего по умыслу, не сказал. Лишь подошёл ближе: ― Не нужно мне обещания бесплодного. Отдай перо сейчас же! Вздохнул другой на эти слова. И сказал, уговаривая: — Пойдём, быть может, ко мне? Отдам я тебе и перо, и угощу трапезой. Вижу я горе, твой нрав обострившее, пусть хоть к перу будет и пища толковая, раз не нашлось больше родственниц добронравных у тебя. А сам подумал: «Угощу я обедом его, пока все не вернулись. Помолюсь вместе с ним. А там после трапезы с молитвой и денег предложу ― так он и уговорится. То горе затмевает разум его». Кивнул престарелый муж: ― Хорошо. Но тогда покажешь ты мне всех домочадцев своих, дабы выслушали они про перо это. Согласился на это дедушка семейства и поспешил к дому. Вот зашли они — и слышат шум под крышей. Раз ― и стих тот. Завозился дедушка у очага ― и усадил гостя в лучшем месте. И тут же говорит служке: ― Не уходи в хижину свою! Приду сейчас! И тяжело ступая, пошел на звуки. Да только не нашел никого: только постель внука примятую да запах лекарств. Удивился он: неужели вор здесь? Тогда где же внучки его? Или может, внук кого привечает тайно, глупостям про помолвку без писем и подаркам для родных веря? Спустился он ― а служка ему говорит: ― Гость ваш попросился на сад ваш глянуть. Хвалил он цветы у хижины моей. Пошёл он за гостем своим: а того и не видно у хижины. А внутри неё... Охнул только дед, внучку замечая. Различили глаза его одежду знакомую и задранную, тунику скинутую и дохэши, с головы спавший. И не верить бы ему дальше, да услышал он, как непристойно стонет внук его. Рассердился он, рванул дверь на себя ― и застал всё то, что различить не мог. ― Вот тебе, дружок бывший, порция горя, ― заслышал он голос за спиной, ― Возвращаю долги я, теперь и слугу отослала за отцом вашим. Не бывает счастья у того, кто любимого моего привечала, на юность мою с женой нелюбимой обрекла. А за такое несчастье ваше мне и любая кара в радость. Ахнули нечестивицы, этих речей не слыша. Да поздно было ― прибежал служка, пришел отец, послали за матерью, да собрались на крики соседки. Онемел от ужаса старик, юность вспоминая. Ахнул, про странное покалывание от касания к ядовитой трости вспомнив. А толпа подходила ближе. Но и этого было мало старику коварному. ― Дитя моё, подойди сюда, ― добавил он, ― Должен я сказать тебе кое-что. И вышла из толпы внучка его ― живая, невредимая, с птицами в руках. Та самая, сегодня же перо отдавшая. И обнял её старик, клянусь, шепча именно так: ― Больше не могу я помочь тебе ничем. Ты уже вот-вот наследство получишь, будешь сама хозяйка всему. Мертва на рассвете будет тётя твоя, нам крова и хлеба не подавшая. Но теперь будет средство твоё помогать болящим, а лавку я для тебя выкупил. Живи и не поминай меня дурно. Ужаснулись все и кликнули за стражей. А пришла уже и мать семейства. Вся в гневе и горе, зашипела та: ― Это вы так отплатили за честь мою? За муки появления вас на свет? За усилия мои? И оттащила сына от дочери: ― И почему ты уже не кричал? Не жаловался? Силой тебя взяли, разве нет? Зарыдал на то юноша, прижимая к груди диквинное перо, оброненное наземь. И воскликнула дочь: ― То любовь наша! Взаимная, как не бывало никогда на свете! И заплакал ещё горше, вторя ей, сын. Узрели все порок их и дерзость к матери утробной да небесной. Проклинали было старика кто, проучить хотели без судий, да жаль было им внучку. Просила та не звать стражу, желая утешить увидевших. Говорят, клялась взять в мужья сына, но то явно домыслы нечестивых ― ходят караваны, истории тоже бредут за ними. Вот сейчас и дальше Эцинса, на юге и на востоке, знают эту историю те, кто и Матерь Небесную не чтят ― а чужеземка любит переиначить. Но что же дальше? А стражу даже и не звали ― окружили, повели их прямо к судье. Слезы, мольбы ― а порок все равно читался на их лицах, когда их разлучали стражницы. Видели это все, а отец детинь на мольбы в ужасе глядел. Крикнула тогда сестра: ― Нам суждено быть всегда вместе! Мать же, презрения полна, сказала после таких слов судье: ― Не хочу я им кары простой. Не хочу им ничего бездумного. Хочу чтобы поняли они, что богинепротивного в них есть, да чтобы поняли они это вместе, а не порознь. Не могу и видеть я, чтобы поносили их, на кровь и последние вздохи взирая. Говорят, что знала судья их дела и оттого пообещала сделать новую кару ― ни простой муки, ни публичного ожидания её толпой, ни жриц, которые бы на наказание этих оскверненных взирали, ни гибели простой. Так и случилось ― не пришли никто на приговор взирать. Связали обоих и увезли на закате в пустыню. Говорят, выпустила за ними внучка того злодея птиц диковинных ― полетели те вслед, радостно крича. И кажется порою мне, о детини мои, что это её род перешёл бы и караваном, лишь бы строить иные порядки, но было это так давно, что истлели склепы в этом городе, если она в нём сменила порядки. Гирсианки еще вроде бы говорят, что привязала она послания к их шеям, каким-то отваром пропитанные, чтобы юноша выжил. Да только зачем связываться с нечестивыми? У девушки той было и так много забот ― хоронить родных, даже дела -отравителя, своё доброе имя показывать. Знаю лишь, что правдиво зовут траву от жара благоразумницей в честь того, какой травницей и ученой женой она стала. А что до семьи ученой жены... Девушка была первой, кто лечила их, горем иссушенных. Рассказали потом им, что остались они, нечестивые сестра с братом, связанные у острых костей. Выдали им лишь одну привязанную к одной руке порцию зелья для сна, а в другую — кинжал. Приказали выбрать кому-нибудь, кому какую участь принять, да не нашли их тел сразу. Ушли те нечестивые в пустыню глубже и начертали лезвием на глине клятвы не разлучаться. Оборванные, караемые жаром и холодом, но не сумевшие уже снять лишь последней цепи. Были они осыпаны перьями птиц, которые послала за ними внучка подлеца, точно каждая хотела указать всем, где их пристанище. Хотели сжечь оставшееся, перья взять, да вспомнили про несчастную девушку, познавшую предательство деда, и оставили их тела на солнце, презренные для похорон среди семьи. Горе, горе ― вот что познала мать прежде семейства почтенного, сыновним нравом исковерканного. Знали все, что попомнила та свою просьбу о каре, да и хватило той духа принять её ― познала та порок, из родных расцветший. Говорили много те в те время о ней, да помнили добро: всё содеяннное, сказанное, всю честь свою и чужую защищаемую. Стала та защитой её и опорой, но цена... Горька та оказалась, ох, горька... Потому разговоры и сплетни окружили дом этот, род этот, да всё равно не растравили они сердца матери, усердно молившейся и храмам имущество мужчин рода пожертвовавшей. Говорят, прокляла детинь и мужа матушка, да что с того ― всё равно знали все, как поджимает губы та, прежде чем просить в храме прощения за дочь свою. Говорят, всё равно жалел сосед какой её, при посиделках подруг по наущению жены к ней поближе подходя, ласками утешая. Говорят, родилась даже от одного такого младшая дочь у неё да через пару лет без отца осталась ― сгноило горе того, а может нашел он пузырёк со смертью за стеклом, чтобы не бальзамировали его ибо не осталось красоты и радости в нём, чтобы супруге услужить, чтобы красавцем и в семейном склепе остаться. Да только что нам разговоры болтунов с языками недобрыми? Ведь с тех пор и в пустыне вокруг этого города, и на севере, появился кустарник редкий. Колючки на нём белы с одной стороны, точно кости, а с другой бурые, точно иссушенная плоть. Ядовит тот, если схватить его одной лишь рукой, Матерь Небесную о милости не прося. А коли звучит над ним крик птичий ― то знак это. Услышите его ― бегите прочь ибо не мало кому под силу выдержать то, что узрели перед ним оставшиеся. Зовётся тот двоекустник и пронзают, прорастают насквозь верхние ветви его. Кто придёт под солнцем в зените да сумеет схватить его как положено, увидит блестящие браслеты, стекла да верёвки. Схватившие первыми браслеты золото обретут, да всякая их взявшаяся продать обманутой окажется, по размену то лишь даётся. Схватившие вторыми веревки подругу верную обретут, да скитаться останутся. А вот выбравшие острейшие из стёкол... Окропят они дивный куст если кровью пролившейся, кровью чрева своего да самыми горькими слезами по умершим то увидят те, как бегут вокруг куста двое: блаженно смеющиеся, навеки связанные. Перерезано горло у юноши, да улыбка недвижима, но глаза живы. Бодра девушка, хоть и гниёт совсем ― но шаг её, точно бой или полный жизни танец, а голос мудр, точно познавший всю силу обмана и любви на свете. Не кликайте их, не отпускайте тогда куста ― вы его всегда узнаете ибо два ствола срастаются, неотделимые, порочно вросшие. Да, и мальчики должны опасаться больше ― ибо птица, говорят, кричит над кустом, точно отец их несчастный и выклюет лицо у юноши или мужчины, кто взирать на нечестивые эти души откажется. Но коли вы заберете эти целебные ветви ― знайте: они никуда не ушли. Они навечно скованы в пустыне и не разделить их уже никаким пескам и ветрам. И горестно кричит над ними в птичьем облике отец их, каждый раз молящий Матерь Небесную не давать ему блаженого священого мрака из утробы Её. Прочь, прочь друг от друга! Так, наверное, вопит он. И оттого историю эту не повторю я больше, о детини мои. Ступайте спать, пока не увидите куст этот, убегая от родных на окраины.