Пожалуйста, не умирай

Осень — 1985 год.

Когда люди вдруг осознают, что детство вот-вот и навсегда ускользнёт, оставляя лишь болезненное понимание чего-то, упущенного сквозь призму тревоги? Алиса сидела в душном кабинете литературы и не могла ответить сама себе, когда наступает этот миг. Душный воздух, налившийся запахом старых книг и свежими цветами, казался ей оковами, мешающими стать осознанной и зрелой. Люди вокруг — ещё недавно купавшиеся в солнце, в волнах, в лете — теперь страдали здесь, под палящими лучами, пытаясь вспомнить, как правильно складывать эпитеты. Несмотря на всю свою любовь к литературе, сейчас Алисе хотелось сорвать с себя кожу, окунуться в холодное море, ощутить живую стихию, которая смыла бы скуку и эту обременяющую взрослость. Она зачеркнула предложение, которое никак не поддавалось её разуму, и наконец позволила ручке скользить по бумаге, выводя аккуратные строки: «Моё лето было самым чудесным и светлым, самым юным и прекрасным…» Алиса кивнула себе, поправила белый воротник сарафана и, сложив тетрадь в общую стопку, встала. — Флюра Габдулловна, можно выйти? — прошептала она, склонившись к учительнице литературы. — Иди, — равнодушно бросила та, опуская очки на переносицу. Коридор встретил Алису пустотой. Сквозь окна проникали лучи солнца, жгучие, но манящие, и она подставляла лицо свету. Сентябрь был жарче августа. На третьем этаже туалет оказался закрыт. Алиса недовольно фыркнула, осознавая, что придётся спускаться на первый этаж, к уборной младшеклассников. Она шла, прислушиваясь к стуку собственных шагов, погружаясь в мысли, стараясь не замечать ничего вокруг. Внезапно раздались крики с пролёта, возле подвального помещения. Алиса замерла, повернув голову. — Пошли отсюда! — рявкнул чей-то голос, но лица не было видно. Любопытство жгло её, но нужда победила, и она отвернулась, идя в другое крыло школы. И тут раздался новый окрик: — Красавица, у вас платочка не будет? Алиса обернулась, и сердце её ухнуло. Перед ней стоял Пчёлкин, её одноклассник, её любимый давний враг. Одной рукой держался за перила, другой — держался за голову. — Пчёлкин, ты больной? — выкрикнула она, спускаясь к нему. — Лисицына? — удивился русый, один его глаз был залит кровью, а другой смотрел на неё пристально. — Приятно познакомиться, болван! — И чего это я болван? — возмутился он, уперев руки в бока. — Ты неподобающе себя ведёшь. Ты что, бродяга какой, с улицы? — тяжело дышала Алиса, пытаясь наставить на него свой порядок. Пчёлкин шёл в комплекте с хамством, дурацкими шутками и натурой хулигана. Всё лето они не виделись. Алиса на всё лето уехала к бабушке в деревню. А теперь он выглядел удивительно взросло, почти чуждо. Алиса с усилием отвела взгляд, но не могла не следить за ним. Пчёлкин щурился, прижимая руку к рассечённой брови, и его поза была полна небрежной уверенности. — Много ты понимаешь, Лиса! — Что ты сказал? — То, что слышала, — бросил он, дёрнув плечом, и направился прочь. — Ты куда пошёл? — шипела Алиса, пытаясь догнать. — Куда надо, — ответил он. Раздражение внутри Алисы закипело, она почти схватила его за рубашку, но поскользнулась на скользком паркете и упала, больно не было, точнее, девчонка просто не почувствовала ничего, кроме крови, ударившей ей в лицо. — Ты больная? — послышался его голос сверху. — Замолчи! — рявкнула Алиса, пытаясь подняться, но он лишь усмехался. Пчёлкин нагнулся и крепко обхватил её талию, поставив на ноги. Алиса расправляла юбку, шепотом причитая. — Спасибо, — пробормотала она, не поднимая на него глаз. — Ага, — равнодушно ответил он. Дверь кабинета английского скрипнула. Появилась Марина Евгеньевна с химзавивкой на голове, в отвратительной блузке цвета выжженного жёлтого. Алиса прикрыла глаза, предчувствуя неприятности. — Лисицына, Пчёлкин! — задохнулась учительница, глаза стреляли по направлению в ребят. — И вам добрый день, Мария Евгеньевна! — воскликнул Пчёлкин, схватив руку учительницы и оставив поцелуй на тыльной стороне её ладони. Алиса побледнела. — Марина… — пробормотала она, взглянув в потолок, в поисках ответа. Как вообще можно было не помнить имён учителей? Витя кивнул и виновато посмотрел на учительницу, которая кипела, словно чайник. — Видите ли, какая ситуация приключилась, — сказал он, шагнув ближе к Алисе, руку положив на её талию. — На Алиску напали хулиганы, а я, видя это, не мог сдержаться, — пришлось защищать честь нашей старосты. Это был мой долг! Алиса попыталась отодвинуться, но он прочно держал её. Ей пришлось изобразить страдание, чтобы история выглядела хотя бы правдоподобно. Впившись ногтями в руку Пчёлкина, она заметила, как он дёрнулся, но эмоций на его лицо не прибавилось. — Какой ужас, — ахнула учительница, дотронувшись до плеча Пчёлкина. — Лисицына, отведёшь его в медпункт и проследишь, чтобы дошёл домой. Витя был очаровательным, иначе это назвать нельзя. Он охмурил учительницу, протянув шоколадку в знак примирения, а она растаяла, как пломбир под июльским солнцем. Алиса закатила глаза, освобождаясь от его рук. — Ты полный идиот, Пчёлкин! — взбесилась она. — Ты мне кожу продырявила! — буркнул он, махая раненной рукой в воздухе. — И поделом тебе! — Рот закрой, — дёрнул он щекой, закидывая сумку на плечо. Витя всегда закрывался, когда чувствовал себя некомфортно. Алиса заметила это ещё с детства и записала это на корке собственного сознания. Наверняка это ей пригодится в общении с ним. — Нечего руки распускать, — сказала Алиса и пошла вперёд, чтобы именно он плёлся сзади. Витя, как акула: с ним можно плавать, но не стоит расслабляться. Никогда не знаешь, когда именно он решит напасть. — Испугалась, маленькая? — с сарказмом проговорил он, следуя за ней по пятам. — Ну не бойся, дядя Витя тебя не обидит. Алиса развернулась к нему, врезаясь в его грудь. Парень был на две головы выше неё, а потому ей пришлось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Просто помолчи хотя бы секунду, — она упёрла палец ему в грудь, следя за сменой эмоций на его лице. И почему-то это было важно — будто, уловив что-то, она смогла бы наконец его понять. — Теперь уже ты руки распускаешь? — поднял брови тот, сладко усмехнувшись. — Больно ты мне нужен. — Ах да, забыл, что хорошие девочки не водятся с такими, как я. Господи, она сойдёт с ума. Алиса снова отвернулась и, толкнув громадную дверь, вышла во двор школы. Чтобы дойти до медпункта, им придётся обойти школу, попасть в корпус для физкультуры и зайти в здание, где проходили занятия труда. На втором этаже располагалась подруга матери — Алина Ивановна, работавшая в школе полжизни медсестрой. План был легчайший, да и дорога была не очень-то длинной, но, чёрт… Лисицына всё время чувствовала себя некомфортно. Не просто неловко — нет. Будто что-то изнутри цепляло, не давая идти спокойно, как обычно. Как будто рядом с ним всё время нужно было держаться отстранённо. Рядом с ним хотелось держать спину ровно, ступая аккуратно, контролируя каждый свой шаг. Девчонка сложила руки на груди, ровным шагом следуя вперёд. Солнце приятно щекотало лицо, и Алиса, распустив косички, позволила кудрявым русым волосам разлетаться по тёплому воздуху. — Распустила Дуня косы, а за нею все матросы, — присвистнул Пчёлкин, идя за ней в нескольких шагах. — Тебе скучно? — фыркнула Лисицына, не оборачиваясь. — Очень даже весело, с такой-то красоткой, — безразличие в его голосе, казалось, затопило всё вокруг. Алиса не стала более задавать ему вопросов — сил не было терпеть его вечную ухмылку и саркастичный тон. А ещё не нравилось знать, что Пчёлкин делал всё это специально. Да, специально выводил её из себя, а Алиса велась, как болванчик, следуя за ним. До медпункта они дошли спустя пять минут. Алиса даже успела встретить в коридоре какого-то мальчишку из начальных классов и всучила ему записку, где просила Таню вынести ей ранец во двор на перемене. — А с чего это я должен тебе помогать? — нахмурился мальчишка. — Не помогай, — бросил за спиной Витя. — Смотри, — Алиса вынула из-под рукава монетку. — Заработаешь пять копеек, если всё выполнишь. Кабинет литературы, 10 «А». Запомнил? — Ага! — довольно воскликнул мальчик, смекнув, что дельце очень даже выгодное. Только успел он ускользнуть, как снова Пчёлкин подал голос: — Откуда богатства-то такие, а, Лиса? — Не твоего ума дело, — бросила в ответ Алиса, прислушиваясь к дверям кабинета. Как обычно, просили подождать пять минут, а они здесь уже как пятнадцать сидят без дела. Витя лишь закатил глаза и раскинулся на стуле напротив. Его, кажется, уже не беспокоила рана на лице — его вообще ничего в жизни не беспокоило. Лисицына чувствовала, как каждое его движение провоцирует мурашки раздражения по телу. — Заходите, — открыв дверь, произнесла медсестра, впуская внутрь сначала Пчёлкина, а затем Алису. Витя стянул с плеча сумку и бросил на пол возле кушетки. Без церемоний он уселся, откинувшись назад, опираясь на руки. Лисицына присела на стул, закинув ногу на ногу. Скучающим видом девчонка обводила взглядом кабинет, в котором была уже много-много раз, изучая взглядом плакаты о вреде болезней и отсутствии гигиены. — Рубашку снимай, — приказала медсестра, натянув на ладони перчатки. Брови Пчёлкина поползли вверх. — Послушать мне тебя надо, — почему-то поспешила объясниться Алина Ивановна. Витя хмыкнул, медленно расстёгивая пуговицы рубашки. Алиса вдруг испугалась, сама того не понимая. Сознание кричало: отвернись. Это было правильно. Так нужно. Так делают нормальные люди. Но она не отвернулась. Словно кто-то удерживал её взгляд, не давая сдвинуться. Она смотрела — слишком внимательно, слишком долго. И это уже было не просто любопытство. Когда Витя, занятый собой, поднял глаза, их взгляды столкнулись. Лисицына смотрела на него, словно видела впервые. Только вот взгляд её был устремлён ниже. — Нравится? — усмехнулся он, напрягая мышцы. Лисицына вздрогнула и тут же отвернулась, покраснев, кажется, в три раза сильнее, чем обычно. Стало почему-то безумно обидно: снова он нашёл способ её унизить. И самое странное — отводить взгляд ей не хотелось. Алиса нахмурилась и резко вскочила со стула. — Я снаружи подожду, Алина Ивановна. Не дождавшись ни одобрения, ни возражения, Алиса выскочила в коридор, прислонившись к холодной стене. Странные чувства мерились силами в её сознании, и где-то внутри, внизу живота, поселилось лёгкое, тёплое, почти пугающее ощущение. Что это вообще такое… — Алиса! — раздался чей-то громкий возглас позади, и это послужило отрезвляющей пощёчиной. — Чего тебе? — развернулась она. Обладателем голоса оказался тот самый мальчишка, с её ранцем в руках и сбившимся дыханием. — Вот тебе на! Сама погнала меня, а теперь ещё и «чего тебе»? — делано обиделся мальчишка. — Ну, прости, — Алисе вдруг стало стыдно. — Ладно, — покачал головой тот, вручая ей в руки портфель и записку. — Спасибо тебе большое, — с теплотой улыбнулась Лисицына, вручая ему заслуженные монетки. — Вау! — его глаза загорелись. — А ещё там, в школе, все про Пчёлкина спрашивают, говорят, он с Васей из параллели подрался. — Говорят — кур доят, — цокнула языком Алиса, разворачивая мальца к выходу. — Тебя как зовут? — Коля Малышев! — Вот и иди грызть гранит науки, Коля Малышев. А если тебя про Пчёлкина что-то спрашивать будут — ничего не отвечай, говори, мол, не знаешь, понял? Коля кивнул, убегая прочь. Лисицына подтянулась на носочках, поднимая руки вверх. Солнце всходило всё выше, а температура была уже выше двадцати трёх градусов. Она собрала волосы в небрежный пучок — кудри сбивались, создавая чувство дискомфорта в такую жару. Сзади раздались шаги, и она резко развернулась. Пчёлкин, улыбаясь, рассматривал всё вокруг — абсолютно беззаботно. Легко. Будто ничего и не произошло. — Достопочтенная Алина Ивановна попросила вас меня сопроводить до дома. — Обойдёшься, — фыркнула Алиса. — Могла бы и поблагодарить. — Это за что же? — За то, что я тебя с уроков освободил, — с гордостью заявил Пчёла, подходя к девочке. — Я предпочитаю учиться, в отличие от тебя, — закатив глаза, ответила Лисицына, отправившись к выходу. — Ты же не такая зануда, правда, Лисицына? — Витя запустил пятерню в волосы, подставляя лицо солнцу. — Слушай, Витя, — вдруг остановилась она, уставившись на него в упор, — мы не друзья. Запомни это раз и навсегда. И замолчи уже. — Мда уж, — с сарказмом протянул он. — Личико бывает обманчивым. Алиса втянула воздух через нос, собирая всё своё спокойствие в кулак. — Молчи… Парень изобразил, будто застёгивает рот на замок, пряча ключик в кармане её сарафана. Алиса закатила глаза, уходя вперёд. Больше не было ни сил, ни желания его терпеть. С неё на сегодня достаточно. Двор, в котором они жили, был пустым. Алиса направлялась к подъезду, сложив руки на груди, нервно вздыхая. Жара стояла неистовая, тонкие прядки прилипали к лицу, щекоча лицо. Она открыла тяжёлую дверь, входя внутрь подъезда. Пчёлкин копошился где-то сзади — может, оно и к лучшему. Как говорила её мама: меньше народу — больше кислороду. Сейчас эта поговорка была как нельзя кстати. Особенно когда она заходила в тесный лифт — со своей боязнью замкнутых пространств. Она уже нажимала нужную кнопку, как в узком проёме показалась нога. Алиса узнала этот кроссовок. Витя невозмутимо вошёл внутрь, будто её и вовсе там не стояло, и, вынув сигарету из пачки, зажал её между губ. — Курить в лифте запрещено! — глотнув воздух, прошипела Алиса. — Запрети мне, — Витя подошёл к ней совсем близко, заглядывая в серые глаза, чувствуя её напряжённое дыхание, замечая, как порозовели щёки. Алиса почувствовала, как дёрнулась её верхняя губа — как это всегда происходило при стрессе, — и, воспользовавшись моментом, выхватила сигарету из губ парня. Витя, не ожидав такого напора, лишь рассмеялся, мотая лохматой головой. Жили они на одном этаже. Витя, будучи всё же воспитанным, пропустил Алису вперёд, театрально наклонившись, а Лисицына лишь закатила глаза, делая шаг вперёд. Она чувствовала спиной его взгляд на себе — где-то между лопаток, вот, уже выше. Этот взгляд будто касался. — Что? — не выдержала девушка. — Ничего, — безразлично пожал плечом тот, вынимая из кармана брюк ключи. Лисицына снова закатила глаза, обожая это делать, и это уже вошло в любимую привычку — почти в рефлекторный жест, через который она будто бы отгораживалась от всего, что её раздражало или казалось недостойным внимания. В квартире стоял привычный аромат маминых духов и сигарет, которые курил папа, и этот запах, смешанный, плотный, въедливый, был для неё чем-то вроде маркера дома — не самым приятным, но до странного родным. Девчонка сбросила с себя обувь, ранец забросила в комнату и тут же отправилась к крану. Набрав полный стакан воды, она осушила его залпом, восторженно вздыхая, словно вместе с жаждой утолялась и накопленная за день внутренняя сухость — та самая, что возникает от постоянного напряжения, необходимости держать себя в рамках. Она обожала тишину в квартире, особенно когда возвращалась из школы, потому что именно в этой тишине исчезала необходимость соответствовать, отвечать, реагировать — можно было позволить себе роскошь быть самой собой, без оглядки, без роли. Переодевшись в домашнюю одежду, девчонка подогрела себе еду, переключая каналы телевизора скорее по инерции, чем из интереса, будто пытаясь заполнить пространство хоть каким-то движением, чтобы не оставаться наедине с собственными мыслями. Алиса улыбнулась, ловя прекрасный, витающий в воздухе запах. Она обожала начало осени за атмосферу, царящую вокруг, за это странное ощущение перехода, будто мир замирал между чем-то тёплым и чем-то неизбежным, но ненавидела за школьные будни — однотипные, повторяющиеся, давящие своей предсказуемостью, ещё и в этом году в роли старосты, что только усиливало ощущение ответственности. Слово «экзамен» девчонка слышала чаще, чем собственное имя, и от этого становилось не столько страшно, сколько тягостно, будто это слово навязывало ей постоянное ожидание проверки, необходимость снова и снова доказывать свою состоятельность. Нет, девчонка ни капли не боялась за собственные знания — училась она всю жизнь на отлично, и это не было результатом механического заучивания. Алиса не была зубрилкой, это был скорее дар от матери, некая врождённая способность к усвоению информации. Девчонка много читала с детства, но ненавидела часами сидеть за учёбой, потому что это казалось ей бессмысленным насилием над собой, когда можно было понять быстрее, глубже, точнее. Ей хватало несколько раз перечитать параграф, чтобы запомнить всё и на зубок пересказать, и в этом была её особая, почти хищная уверенность — она знала, что справится. Она гордилась своим умом, применяя его везде, и эта гордость иногда граничила с высокомерием, что, впрочем, она сама редко признавала. Этим она многих раздражала, в особенности Пчёлкина. Она невольно фыркнула, вспоминая его в кабинете врача и его беспечное лицо, словно он существовал в какой-то иной системе координат, где он изначально победитель, где исход любого конфликта предрешён в его пользу, но, увы, сегодня он облажался. Победитель — всегда она. И всё же эта мысль отозвалась внутри каким-то странным дискомфортом, словно в ней была доля неискренности, которую девчонка не хотела, но чувствовала. Разложив нужные учебники, девчонка принялась писать конспекты, лишь иногда потряхивая рукой в воздухе, снимая напряжение. Лёгкое дуновение ветра приятно ласкало лицо, и было по-особенному спокойно в этой тишине сентябрьского дня, будто время на мгновение переставало давить.

***

— Ма? — произнёс Витя в тишину, но, ничего не услышав, лишь улыбнулся с тем ленивым удовлетворением, которое возникает, когда понимаешь, что никто не будет тебя контролировать. Никого дома не было. В его комнате, как всегда, царил бардак: тетради валялись на полу, учебник по геометрии служил подставкой для письменного стола, а полки валились от книг, которые он никогда не читал, и в этом хаосе было что-то принципиальное — почти демонстративное отрицание порядка. И, наверное, к счастью, иначе мог бы стать таким, как Лиса — заносчивой, с вздёрнутым аккуратным носиком и вечно трясущимися ресницами над серыми глазами, в которых, как ему казалось, всегда скрывалось молчаливое осуждение. Мысль о ней проскочила в голове внезапно, и, что удивительно, от этого не стало неприятно. Наоборот. В груди появился странный подъём, трудно объяснимый, почти иррациональный, и вспоминать о ней стало… приятно, что само по себе раздражало. Это было не столько желание, сколько интерес, смешанный с вызовом — с тем самым импульсом, который заставляет человека тянуться к тому, что его задевает. Громко прыснув, Витя умыл лицо, заглянул в холодильник, где мама наготовила словно на ораву. Криво отрезав кусочек хлеба, положив туда котлету, он улёгся на кровать, подпирая голову рукой. Его до ужаса раздражала жара, особенно сентябрьская, потому что в ней не было оправдания — лето закончилось, а духота осталась, как неприятное напоминание. Всё лето так не жарило, как днём, а ему ещё и в школу ходить. Обещал ведь матери! Это обещание отдалось болью в рассечённой брови, которая побаливала от ваты и бинта, словно напоминая о недавней драке и о том, что некоторые вещи всё же имеют последствия. С этим уродом он ещё рассчитается, обязательно. Наматывать круги по пустой квартире было скучно, а скука для него всегда означала одно — поиск раздражителя, внешнего объекта, на который можно было бы направить энергию. И этим объектом, почему-то, снова становилась Лисицына, которую очень кстати было бы сейчас выводить из себя. Витя нахмурился. И что за бред у меня в голове? Но мысль уже закрепилась, и избавиться от неё было не так просто, как хотелось бы. Усмехнувшись последнему воспоминанию о ней, он вышел из квартиры, довольно подмигивая каким-то девчонкам на лавочке, невольно поднимая голову к окну, где жила Лиса, словно проверяя собственное предположение. Наверняка в расписание хорошей девочки не входило выглядывать через окно или выходить гулять. Глупая Лиса.

***

Вздрогнув от собственного сна, девчонка застонала, чувствуя, как тяжесть накатывает на всё тело разом, будто сон не дал отдыха, а, наоборот, вытянул последние силы. Самый большой минус дневного сна заключался именно в этом — в последствиях, в этой странной разбитости, в жажде и ощущении, будто лицо принадлежит не тебе. Алиса даже не помнила, как уснула. Книга так и осталась лежать на животе, напоминая о том, что она собиралась читать, а не проваливаться в это вязкое забытьё. Если бы не ворчащая на кухне мама, вряд ли бы Лисицына проснулась — проспала бы так до утра, не испытывая ни малейшего желания выныривать из этого состояния, похожего на тихий, обволакивающий омут, в котором не нужно было думать. Глава семейства расположился в кресле с газетой в руках, а мама что-то задумчиво ему вещала. — Алиск, я тебе твой любимый лимонад купила, — улыбнулась ей мать, кивая на холодильник, и в этой простой фразе было столько привычной заботы, что девчонке на мгновение стало неловко за своё недавнее раздражение. — Как первый день в школе? — отец снял очки, отложив газету и посмотрел на неё внимательно, будто пытался прочитать между строк. — Ужасно, — делая перерыв между глотками, пожаловалась Алиса, и в этом коротком ответе скрывалось куда больше, чем она позволила себе озвучить. — Гулять-то пойдёшь? К тебе Таня заходила, — вынимая из духовки пирог, поведала Маргарита Сергеевна. — Пойду, — кивнула девчонка, подглядывая через плечо на шедевр кулинарии в виде вишнёвого пирога, — но сначала твой пирог. Даже если весь мир будет гореть, девчонка не откажется от чудесной выпечки, от теста, которое таяло во рту, и вишни, которая обволакивала рецепторы, отдаваясь кислинкой. Чистое наслаждение.

***

В беседке по вечерам всегда царила прохлада, словно само пространство этого места сопротивлялось дневной жаре, удерживая в себе остатки свежести. Девчонка закуталась в кофту сильнее, слушая рассказ Елисеевой, хотя, по правде говоря, слушала она скорее автоматически, позволяя словам проходить сквозь себя, не задерживаясь. — И что, прям так и сказала? — охнула Таня, приложив руку к губам, искренне вовлекаясь в чужую драму. — Прикинь, я думала, прям там ей патлы повыдёргивать, — кивнула Лена, щёлкая семечки с тем спокойствием, которое обычно приходит после уже пережитого конфликта. — Н-да, это, конечно, залёт, — замотала головой Лисицына, больше из необходимости поддержать разговор, чем из настоящего интереса. — Полный, — прыснула Лена. — А знаете, девчонки, я, наверное, вообще прекращу с ней общаться, она ещё увидит, кого потеряла! Тираду о несостоявшейся дружбе прервали чьи-то шаги. Алиса, возможно, и не обратила бы внимания, но Лена рядом восторженно охнула, резко выпрямившись, и это само по себе уже было сигналом. И тут как тут к беседке подошли четверо: Саша, Витя, Валера и Космос. Они хоть когда-нибудь существовали по отдельности? — Привет, девчонки, — буднично поздоровался Космос. — Привет, — хором отозвались девчонки. Но Алиса внутренне напряглась, сама того не желая, и это напряжение возникло почти мгновенно, как защитная реакция. Лена тут же бросилась в объятия парня, и, даже не оглянувшись, они ушли, крепко держась за руки, будто весь остальной мир в этот момент перестал существовать. — Вот это любовь, — влюблённо произнесла Таня, провожая их взглядом, в котором было слишком много ожиданий. — Хочешь также? — кто-то сбоку хмыкнул. Алиса тут же опешила, повернув голову. Пчёлкин. Его поза, как всегда, была расслабленной, почти вызывающе спокойной, кепка синего цвета была надета козырьком назад, пряча растрёпанные волосы, а глаза — нахальные и лукавые. В общем, всё было без изменений. — Брось, Пчёлкин, ты не в её вкусе, — прыснул от смеха Кос. — А кто, по-твоему? — улыбнулся Фил. — Ну, я, — гордо подняв подбородок, произнёс Холмогоров. — Фу, — буркнула Таня, скорчив самую выразительную рожицу. Алиса лишь хмыкнула, вставая, не желая продолжать этот разговор, который уже начинал её раздражать. — Танюш, пойдём, я тебе отдам книги, которые ты просила. — Ага, — зевнула Таня. — Ладно, мальчики, нам пора. — Это вообще-то наша беседка, не надо здесь ошиваться без надобности, — недовольно буркнул Витя, смерив Лисицыну взглядом, в котором было больше привычки задеть, чем реальной злости. — Командир песочницы нашёлся. Ведёрко не жмёт? — она хмыкнула, уже делая шаг в сторону выхода. — Не борзей так, Лиса. — А то что? Поставишь дежурить здесь участкового или пожалуешься мамочке? — бросила Лисицына, окинув его взглядом через плечо. Космос громко рассмеялся, и этот смех, казалось, на секунду разрушил напряжение. Витя бросил на него короткий взгляд. — За язычком следи, Лисичка, такие люди часто на неприятности нарываются, — произнёс он спокойно, почти лениво, и именно это спокойствие делало фразу более весомой. Витя игрался, как кот с мышкой, впиваясь зубами в кожу. — Спасибо за совет, — не оборачиваясь, ответила Алиса и пошла дальше, не желая продолжать этот бессмысленный обмен колкостями. Она не стала слушать то, что он говорил дальше: о том, что она «никто», что не сможет за себя постоять, что такие, как он, всегда оказываются сильнее. Чёрта с два. Она не будет ему поддаваться. И эта упрямая уверенность была для неё опорой.

***

Как и ожидалось, спать девчонка не могла. Скорее, выброс эндорфина случился слишком преждевременно, недавняя ситуация всё ещё зудела на коже. Она старалась: закрывала глаза, пыталась расслабиться, меняла позы, убеждала себя, что устала. Но всё было напрасно. Мысли не отпускали. Громко фыркнув, она натянула на ночнушку халат и зашагала на кухню, вынимая стеклянную тару с кефиром, действуя скорее автоматически, чем осознанно. На балконе она вдохнула воздух, пропитанный ночью, густой, почти осязаемый, и стала рассматривать двор. В темноте особо не рассмотришь даже наизусть знакомые лавочки. Конечно же, так казалось лишь на первый взгляд. Опустив взгляд ниже, девчонка заметила пару, всё выглядело до ужаса романтично, только тазика не хватало. Рыжая девчонка прижималась к парню, а тот бесцеремонно бродил руками по её телу, не скрываясь, не стесняясь, будто весь мир для них исчез, но мир всё ещё не спал. Ведь Лисицына всё ещё стояла сверху. До чего же милая картина, хмыкнула Лисицына, испытывая скорее раздражение, чем настоящую брезгливость. Но, когда пара решила оторваться друг от друга и парень на прощание чмокнул девчонку в губы, Алиса обомлела. Это был Пчёлкин. Конечно же, чёртов Пчёлкин. Внутри что-то резко сжалось. Она должна была сделать шаг назад, спрятаться, исчезнуть, будто её там никогда и не было. Но не сделала. Почему-то стояла как вкопанная, с интересом рассматривая каждое его движение. Алиса потеряла контроль над собственным телом. Пчёлкин, будь он неладен, почувствовав её взгляд, поднял голову. Их глаза встретились. На мгновение. Но этого оказалось достаточно. Его лицо изменилось, почти незаметно, и на губах тут же появилась самодовольная улыбка — та самая, которая всегда выводила её из себя. Алиса почувствовала, как её бросило в жар. Бесконтрольно. Громко выдохнув, девчонка, как ошпаренная, забежала обратно в квартиру, закрыла балкон и юркнула в постель, накрываясь одеялом с головой, словно это могло её спрятать не только физически, но и от собственного состояния. Господи, какой позор. Закусив губу, она ясно осознала, насколько глупо всё выглядело со стороны. Будто она подглядывала. Пчёлкин съел этот кусочек её слабости, облизав кончики пальцев. И именно это было самым невыносимым. Лисицына почти почувствовала, как трескается её привычное самоощущение. Маска треснула, а в радужках серых глаз плескалось форменное безумие. И это же безумие вылилось через глаза, делая щёки солёными. Слёзы всегда были лучшими снотворными и лучшим средством для кошмаров.