under the same snow

Шинби всегда любила снег. Неважно, какой — сильный, слабый, подгоняемый резким ветром или мягко ложившийся крупными хлопьями на ресницы. Ей просто нравилось ощущать снег своими горячими щеками, перебирать его бледными пальцами, наблюдать за тем, как быстро он тает на её руках. Было во всём этом что-то магическое, что-то таинственное. И когда наступал снежный сезон, Шинби каждый раз неустанно приходила в детский восторг. В один из таких дней они решили купить друг другу подарки. Так уж заведено в их отношениях, что сюрпризы они друг другу не делают и подарки покупают вместе, советуясь и заранее всё обсуждая. Шинби это очень ценила — ей нравилась её новая предсказуемая жизнь и человек, от которого можно не ждать неожиданностей. Да, такой теперь была Шинби — любила снег и постоянство. Она медленно брела меж рядов, набитых пестрящими красно-золотистыми оттенками и товарами, на которых мерцали рождественские ёлки и улыбающееся разрумяненное лицо Санты. Её глаза цеплялись то за одну вещь, то за другую, мысленно она примерялась к каждой и пыталась воспроизвести в уме реакцию, которую та или иная вещь вызовет. Ей нравилось жить у себя в голове. Заправив за ухо длинную прядь тёмных волос, выбившуюся из общей массы, она продолжала своё путешествие по огромному гипермаркету-хамелеону, который в зависимости от сезона превращался то в обитель Санта Клауса, то в божественный сад, то в дом ужасов на Хеллоуин. Тут её блуждающий взгляд упал на пару чёрных кашемировых перчаток, висевших на изящном крючке на отдалённой витрине в самом углу. Интересно — она и не заметила, как дошла до тупика. Недолго думая, она протянула руку, чтобы ощутить приятную ткань перчатки на своей коже, но рука её на полпути столкнулась с другой — горячей и большой — и она отпрянула от неожиданности. Её вырвал из удивления до боли знакомый голос, раздавшийся тут же где-то над ухом. — Шинби? Она обернулась, в удивлении округлив глаза. Меньше всего на свете она ожидала услышать этот голос, но вопреки её ожиданиям, это был действительно он. Чонгук смотрел на неё с таким лицом, что Шинби на миг показалось, словно она смотрит в своё отражение — круглые от удивления глаза и застывшая на губах "о". Его чёрные волосы, заметно отросшие с тех пор, как она видела его в последний раз, небрежно обрамляли его загоревшее лицо. В губе сияло кольцо — этого она тоже уже не застала. Рука, замершая в воздухе — та самая, которая тянулась за перчаткой с витрины, — была испещрена чёрными узорами чернил. "Татуировки" зачем-то подумалось Шинби, словно она пыталась себе что-то объяснить. — Привет, — спокойно ответила она. Никто из них не улыбался, казалось встреча была одинаково неожиданной для обоих. И всё же Шинби сразу смогла заметить в нём что-то непривычно спокойное — так хорошо она знала его в прошлом. Он не дёргался, не суетился, не спешил заполнить паузу словами — просто стоял и смотрел, будто позволяя этой встрече случиться такой, какая она есть. Шинби поймала себя на странной, почти неловкой мысли: когда-то ей не хватало именно этого. Возможно, если бы они встретились впервые сейчас, ей не пришлось бы учиться любить постоянство заново. — Что ты тут?… Я имею ввиду, — он попытался улыбнуться, но вышло плохо. — Ты хотела взять перчатки. Ты бери, я поищу другие. — Всё в порядке, я передумала, — Шинби мотнула головой и забранная за ухо прядь снова непослушно повисла у раскрасневшейся щеки. В теле словно поднимался жар — она чувствовала, как горит её лоб, щёки и глаза. Глаза цеплялись за чонгуковы волосы, проколотую губу и руку, которую он быстро убрал в карман куртки. Все черты его были ей так знакомы, она так хорошо знала каждую вену на его руках, каждую родинку на его лице. Но эти новые черты были ей чужими и она не знала, как ей стоило бы реагировать. Она позволила себе помолчать пару мгновений, чтобы всё таки решить, как она к ним относится, но сердце гулко стучало — она не могла определиться.

***

Чонгук всегда был одним сплошным противоречием, но это всегда выражалось только в его словах или поведении. Будучи человеком-стихией, он мог за долю секунды принять решение, а в следующую — уже его осуществлять. За те долгие шесть лет, что она провела рядом с ним, Шинби в полной мере и во всех красках поняла, что такое сюрпризы, неожиданности, неопределённости. Засыпая у себя дома, Шинби, бывало, просыпалась на холодном пляже в Пусане, завтракая в университете, она могла ужинать в самолёте на пути в другую страну. Каждый раз, когда она обнаруживала у себя седой волос или новую тонкую морщинку на лице, она, заливаясь смехом, обвиняла в этом его. Он, ухмыляясь, очевидно принимал это за комплимент, и в следующий раз старался превзойти все предыдущие сюрпризы. Он казался ей недосягаемым и, не будучи искренне радостной по поводу его очередного решения, принятого в четыре утра на исходе четвёртой бутылки соджу, она чувствовала вину за то, что "тянет его назад" или "стопорит его развитие". Шинби не знала, в какой момент она стала для него слишком скучной, слишком правильной, "не вдохновляющей", слишком "остепенившейся", но этот момент определённо должен был произойти рано или поздно. Познакомившись в университете, Шинби наивно полагала, что их общие увлечения музыкой и танцами восполнят все их различия во взглядах и целях на жизнь. Что Чонгук примет её желание к спокойствию и рутине к своему вниманию и они смогут сотворить из их крайностей что-то стоящее, что-то прочное. Но Чонгук даже не замечал, что их взгляды расходились с каждым годом всё больше. Когда она объявила о своем желании расстаться, он вздохнул с облегчением. Шинби плакала три месяца.

***

— Как твои дела? — После недолгого молчания спросил Чонгук. Шинби, отвлёкшись на свои мысли, легко вздрогнула. — М? Всё хорошо, спасибо. Я— — Ах, вот ты где! — Раздался звонкий голос откуда-то из за спины Чонгука, — Я тебя повсюду ищу. Мне кажется, здесь нет ничего стоящего, мы можем— "Ох" подумалось Шинби. Между ними возникла она.

***

Шинби знала её давно. Когда они заканчивали университет, Минчжон поступала на первый курс. Выбрав вокальное отделение факультета эстрадного выступления, она, разумеется, с первых же дней покорила всех своим природным очарованием и талантом, а ещё маленьким лицом, светлыми красивыми глазами, лукаво смотрящими вверх, и фарфоровой кожей. Шинби, в которой скрывалась тонна неудовлетворённого чувства сестринства — в этом она винит судьбу за то, что она подарила ей только лишь старшего брата — с удовольствием помогала со всем, что ей было необходимо, даже поучаствовала в её финальном проекте на втором курсе. Однако дальше общение у них не пошло, зато, по всей видимости, с Чонгуком у неё нашлось куда больше общего.

***

Шинби мельком увидела, как рука Минчжон обвивается вокруг его спрятанного в карман куртки запястья и улыбнулась знакомому лицу. Её большие светлые глаза, красиво поднимавшиеся к вискам, разительно контрастировали с глазами Чонгука — круглыми, тёмными, наполненными одновременно детским удивлением и взрослой безразличностью. Её кожа была практически полупрозрачной — тонкая у висков и уголков рта. На щеках проступал глянцевый румянец, на губах — почти что ухмылка. Шинби невесело усмехнулась — рядом с ней она сама казалась уставшей, почти прозрачной, даже не потрудилась подкрасить брови. Но дело было не в этом, а в том, как Минчжон смотрела на Чонгука — чуть снизу вверх, с живым вниманием и готовностью подстроиться. Шинби вдруг узнала себя прежнюю. Ту, которой казалось, что любовь обязательно должна быть движением, шумом, постоянным удивлением. Мысль была неожиданно спокойной: ей больше не хотелось быть этой девушкой. Минчжон, явно не ожидавшая увидеть здесь её, смущённо потупила взгляд, но быстро взяв себя в руки, поздоровалась. Они проболтали несколько минут, вежливо интересуясь об общих знакомых и их судьбах. В один момент Шинби поймала на себе его взгляд. Ей показалось, будто он смотрел на неё с живым интересом, словно бы заново её для себя открывал. Должно быть, она смотрела на него точно так же несколько минут ранее, когда взгляд её зацепился за чернильные узоры на его правой руке. Глаза его ловили каждый её жест, каждое слово с отборным вниманием впитывалось и обрабатывалось, каждая её улыбка сопровождалась пристальным взглядом. — Мы искали подарки нашим друзьям, — в конце концов поделилась Минчжон, красиво взмахивая своими длинными светлыми волосами, — но тут, кажется, ничего нет. Шинби кивнула на оставшуюся нетронутой пару перчаток. — Чонгук хотел посмотреть их. Думаю, они ему понравились. — Нет, я просто— — Хей, ты здесь. Внезапно почувствовав рядом знакомое тепло, Шинби словно бы оттаяла. Она и не заметила, как была напряжена всё это время, хотя казалось бы, за три года можно было бы уже десять раз отпустить, забыть и перевернуть страницу. — Хей, — тихо ответила она, по привычке прильнув к так хорошо знакомому плечу. Её рука автоматически по выработанному рефлексу нашла другую — большую и тёплую — и с благодарностью сжала. Она уткнулась на секунду лбом в чужое плечо и снова обратила своё уже более расслабленное лицо к собеседникам. Чану огляделся, как бы оценивая ситуацию, после чего дружелюбно поздоровался с компанией. Ему удалось легко завязать разговор с обоими, и Шинби едва заметно вздохнула — от облегчения. Он говорил с Чонгуком так же просто и открыто, как говорил со всеми — шутил, улыбался, даже предложил как-нибудь выбраться вместе куда-нибудь, словно между ними никогда не существовало ничего, кроме случайного знакомства. Шинби на секунду почувствовала укол — не ревности, а странной смести чувств, состоящей из одиночества, радости, гордости и грусти: он не видел того напряжения, которое всё ещё жило в ней. И, глядя на его спокойное, уверенное лицо, она вдруг поняла, что любит его именно за это. За то, что рядом с ним не нужно быть настороже. За то, что его мир не требовал от неё постоянной готовности к неожиданностям.

***

Чану всегда был таким, сколько Шинби себя помнила. Она и знала его сколько себя помнила — практически всю жизнь. После окончания школы их пути вполне естественно разошлись на долгие десять лет — Чану поступил в университет в Штатах, Шинби уехала учиться в Сеул. Имея общих друзей, они за все эти годы никогда не пересекались. В университете Шинби познакомилась с целым миром. Будучи провинциальной мечтательницей, первые годы университета казались ей открытием всей жизни — мир заиграл красками, о существовании которых она и не подозревала. Чонгук, как раз, и стал одной из этих красок. Чану же, находясь в Америке, активно строил академическую карьеру. Закончив бакалавриат, он вполне естественно для него, как потом говорила Шинби, остался на магистратуру. Работая ассистентом профессора на кафедре истории и политологии, Чану неплохо устроился и был вполне удовлетворён своей жизнью. Возможно они бы никогда и не встретились, если бы не цепочка событий, вынудившая его вернуться в страну, а Шинби оказаться в посольстве Америки именно в тот же день, в который Чану разбирался со своей визой. Это случилось через год после расставания с Чонгуком. Был точно такой же зимний предпраздничный день. Шинби приехала в Посольство Америки для получения паспорта своего брата — он не мог приехать из-за срочного совещания на работе — и, блуждая по коридорам здания, очень глупо и совсем не по-киношному столкнулась с Чану — тот ожидал своей очереди на консульское собеседование. Они разговорились и, когда подошла очередь Чану, тот очень настойчиво просил её не уходить, чтобы после завершения дел они могли бы выпить где-нибудь кофе. Шинби — с растрёпанными волосами, в спортивном трико и худи, которое она стащила у брата — согласилась. Они начали встречаться через два месяца, и с тех пор прошло вот уже два года — они отметили годовщину неделю назад. Чану неиронично оказался всем тем, чего ей так не хватало в предыдущих отношениях. Он был стабильным, надёжным, предсказуемым. Он не придавал большого значения таким вещам, как объятья на людях — он проявлял свои чувства без скованности и стеснения; не поддерживал определённый образ в социальных сетях — был по большей части оффлайн-человеком; никогда и ничего не скрывал и не пытался единолично решать все проблемы, с которыми они сталкивались — он ценил мнение Шинби и прислушивался к ней; он интересовался окружающим миром, поддерживал все её творческие порывы и никогда не пытался её затмить. Да, ей не хватало этого. В день, когда он признался ей, что был влюблён в неё с третьего класса, начались их отношения.

***

— Вы очень хорошо смотритесь вместе, — сказала Минчжон, вырывая Шинби из очередного задумчивого облака. Почувствовав, как Чану легонько прижал её ближе к себе, Шинби улыбнулась. — Да, — нескромно кивнула она, — я тоже так считаю. — Что бывает, когда любишь человека почти всю жизнь, — самодовольно произнёс Чану. Чонгук и Минчжон, кажется, не знали как реагировать на столь открытое проявление чувств. После ещё нескольких минут общения, которое перестало быть неловким благодаря социальным навыкам Чану, они стали прощаться, не забыв перед этим традиционно пообещать друг другу как-нибудь сходить вместе на ужин. — Я обожаю двойные свидания! — Воскликнула Минчжон, радостно хлопнув в ладоши. — Да, конечно. Мы свободны до февраля. После этого, боюсь, встретиться с нами будет сложновато. Шинби посмотрела на Чану удивлённым взглядом, пытаясь вспомнить, что должно было произойти в феврале и говорил ли об этом Чану. — Вот как? Почему же? — Мы уезжаем в феврале и, скорее всего, в ближайшие несколько лет увидеться с нами будет возможно только в Америке. Повисла тишина, после чего посыпались поздравления, и расспросы. Шинби и сама хотела бы знать на них ответы, но предпочла пока что просто стоять и привыкать к мысли о переезде, если, конечно, Чану не шутил. Но это было так на него не похоже. Ещё через несколько минут, когда энтузиазм у всех собеседников поостыл, они, наконец, простились. — Ты пришёл так вовремя, — вздохнула Шинби, уткнувшись Чану в пальто, — я хотела провалиться сквозь землю. — Ты прекрасно справилась, — Чану провёл ободряющей рукой по её спине, — на твоём месте я бы даже не стал с ними разговаривать. — Да? По тебе не было заметно, что тебе неприятно, — хмыкнула она. — Я не держу на них зла. Я куда счастливее сейчас, чем когда-либо была. Могу только поблагодарить Чонгука за то, что не тратил моё время и не стал кормить меня обещаниями. — Да уж, — со смехом добавил Чану, — за это и я ему благодарен. Они несколько минут молча разглядывали оставшуюся висеть на крючке кашемировую пару перчаток, после чего Шинби спросила: — Америка? Ты серьёзно? Ей было любопытно и интересно, почему она не испытывала злости. Он не сказал ей об этом заранее, не предупредил, не обсудил. Он просто обрушил новость на неё при чужих людях, хотя это решение касалось их обоих. Но Шинби не злилась. Почему-то ей было радостно и хотелось его поцеловать. — Мхм. Я думаю ты сможешь открыть там потрясающую студию. — Мне нравится, что это, возможно, самая большая неожиданность, которую ты мог бы мне приготовить. И то, ты готовил меня к ней вот уже два года. Я могла догадаться о твоих планах ещё тогда, когда ты отказался от своей докторской стипендии. — Ты тогда впервые сказала мне "да", ни в какой из параллельных вселенных я не мог уехать после такого. Это был буквально хайлайт моей жизни. В приступе смеха Шинби запрокидывает голову назад, смеётся звонко, долго и искренне. — Неужели у тебя такая неинтересная жизнь, если ты считаешь это её халатом? — Ты считаешь меня скучным? — Да, — улыбается Шинби. — За это я тебя и люблю. Шинби и вправду не жалела ни о чём — она была счастлива в отношениях с Чонгуком в свои ранние двадцать, но она была куда более счастливой с Чану в свои поздние двадцать. Фраза "всему своё время и своё место" обретает смысл с опытом, через который нужно пройти, чтобы его осознать. Они так и не купили те перчатки — они не подошли к оттенку пальто Чану, и в целом, Шинби уже ничего в тот вечер не хотелось, кроме объятий и долгих уютных разговоров на диване у украшенной рождественской ёлки. На выходе из гипермаркета на них обрушился снег — густой, липкий, настоящий. Чану первым шагнул наружу и, не оглядываясь, просто протянул ей руку, чтобы она не поскользнулась на мокрой плитке. Шинби вложила свои пальцы в его — без перчаток, не задумываясь, чувствуя, как холод быстро отступает. Ей вдруг стало ясно: ей больше не нужно ничего удерживать, ни за что цепляться, ни к чему быть готовой заранее. Всё важное шло рядом само — в одном направлении, в одном темпе, под одним снегом.