Новый год в тишине

      Старушка стоит с пожитками около кофейни. Милости не просит, внимание не просит, только к асфальту склонилась, опираясь на трость, и забилась в угол, как мышь.       На днях буквы у супера упали, на голову кому-то прилетели, толпа собралась, помогла. Наверное, старушке было всё равно. У неё своя беда каждый год.       Температура падает на два дня, снег ложится, а потом теплеет, тает, течёт, дождь подмывает. Такая вот зима в этом году. Хорошая ли? Обычная. Хоть тёплая, и то добро.       Я забираю уже готовый заказ, который сделал в приложении, и тащусь несколько улиц.       Ещё открыты ларьки со светящимися гирляндами, мелькающими оленями, тёплыми подарками и совсем нехолодными снежинками. Ещё открыты кофейни и магазины. Люди заканчивают работу, спешат с подарочными пакетами домой, к семье, родственникам, друзьям, спешат в центр, чтобы занять забронированное место в ресторане, а потом пойти на площадь и смотреть на ёлку. Фейерверк отменили, но не праздник.       Все стекаются к своим, и я тоже.       В квартире тихо, только гудит монотонно холодильник и подмигивает разноцветная гирлянда в коридоре, которая светит вместо ламп.       Зимой всегда темно и всегда хочется света.       — Сём, я пришёл! — кричу из прихожей, стягивая ботинки. — Пиццу и роллы купил — по канону. Не знаю, вкусные или нет, но надеюсь, что несильно остыли. Нет ничего хуже холодных горячих роллов, да?       В знак согласия Сёма молчит, а я прохожу на кухню, где он замер в темноте.       — Ты уже всё разложил?       На столе постелена рождественская скатерть, на скатерти два набора — для двоих человек соответственно, незажжённые ещё свечи и пустые бокалы. Сёма ожидает в темноте, хочет, чтобы я позаботился о нём.       — Переоденусь и приду.       На самом деле ещё хочется принять душ, помыть голову. В метро невозможно жарко, течёт по спине, а на улице из-за ветра не распахнуться.       Но время с Сёмой мне хочется провести больше, поэтому я скидываю одежду, обтираюсь влажными салфетками и накидываю что-то более-менее приличное, ещё не надетое после стирки: рубашка с радужными пальмами и штаны. Первое — подарок Сёмы с прошлого года, второе покупал когда-то сам для множества ненужных собеседований, чтобы выглядеть достойно.       Теперь хочется выглядеть достойно перед Сёмой.       Из темноты он мне улыбается, предлагает садиться, поухаживать, если сил после работы не осталось, а я отказываюсь. Ставлю роллы на стол, а потом раскладываю по тарелкам вместе с пиццей. С шампанским долго вожусь, бутылка уделывает меня в два счёта, а отскочившая с хлопком пробка врезается в потолок — самый нежный слой штукатурки отваливается, оставляя круглое отверстие.       Я смотрю с открытым ртом — надо будет платить за ущерб арендодателю. Сёма беззвучно смеётся: ну как я так? А это не я, шампанское.       Можно соврать, что само отвалилось — так считает Сёма, всегда считал. А если уличат во лжи, то принять поражение и заплатить. Время поднакопить будет. И во сколько это обойдётся?       Но Сёма говорит, что в новогоднюю ночь нужно думать не о том, как лишишься пары тысяч.       Поправка: только если на еду и побольше.       Я сам усмехаюсь и разливаю шампанское по бокалам.       В темноте пузырьки громко шипят, а шампанское невидимо движется в стекле.       — Поедим? — предлагаю я и сажусь за стол, подхватывая зажигалку, но свечи не поджигаю.       Я так и сижу в темноте, а из коридора подмигивают гирлянды. Сёма не хочет выходить из темноты. Она его пленила. Он не хочет выходить на свет. Говорить он тоже не особо хочет, а я не особо хочу есть.       Аппетит пропал несколько месяцев назад — что голодный, что сытый — одно ощущение. Поэтому я первый выпиваю, чтобы разбудить хоть какие-то ощущения в желудке.       Но Сёма говорит, что на голодный желудок пить не стоит. Вообще не стоит. Особенно если только разобрался с рефлюксом и изжогами.       — А отметить всегда хочется. — Я беру ролл руками и закидываю в рот. Долго жую и долго глотаю, шампанское приходит мне на помощь. Смешение вкусов заставляет кривиться. — Особенно если долго ждал… — Наливаю себе ещё и смотрю через бокал на Сёмин силуэт, который не приближается ко мне и не отдаляется. Пузырьки как сквозь него проходят. — Целый год, а потом ещё год. И ещё, и так каждый год, — смеюсь оттого, как глупо это звучит. Пузырьки прошли сквозь меня и опьянили. — Я знаю, Сём, что это не ты ушёл, а тебя забрали. Иногда людей забирают: случайности… и совпадения, иногда деревья или еда, ну, вообще всё. И другие люди тоже забирают людей, даже если они никак друг друга не касались.       Сёму от темноты не оторвать, и поэтому мне так нравится на неё смотреть — потому что он ещё там. В темноте, неизвестности, чёрном ночном небе, которое заволокло пасмурными облаками и осталось на всю зиму.       Лучше, когда тепло, когда идёт дождь вместо снега, когда никто не думает, что забыл поменять резину.       Ем второй ролл и третий, хорошо идут. Закусываю пиццей и запиваю шампанским, а Сёма всё тем же голосом смеётся: ну не стоит, блин, Ром, ты до чего довести хочешь?       Интересно, а до чего я хочу довести?       Говорят, как год встретишь, так его и проведёшь. А у меня как-то не получилось: я должен был много плакать и винить. Виниться и ненавидеть, а получилось так, что надо было много работать и много выпивать. Выпивать в обязанности не входило, но хотелось. Постоянно хотелось, чтобы почувствовать негу, эйфорию, чтобы было чувство парения в голове, чтобы тянуло улыбаться, когда хочется плакать.       Хотелось выпить, чтобы не привыкать к тому, что надо грустить, но я вспоминал слова Сёмы каждый раз и хотя бы пытался есть, а потом думал о том, что ещё бы сказал Сёма: что не дело пить так часто, каждый раз, без каких-либо мыслей и желаний. Что это того не стоит.       Он того не стоит.       Я наливаю себе третий бокал, а первый Сёмин так и стоит нетронутым — только само шампанское живёт и зовёт его. Зовёт громче меня, который говорит вслух, который не может притянуть его к себе, который не может отпустить.       Звонит телефон из комнаты, а я не сразу признаю. Не понимаю, откуда идёт музыка, почему она так близко. И даже когда она заканчивается, я думаю, что не хочу идти к телефону, смотреть, кто звонил, и перезванивать. Даже если это спам тридцать первого декабря. В прошлом году был не спам, но как бы я ему обрадовался.       Сёма говорит, что надо посмотреть. Наверняка кто-то хотел поздравить. И в прошлом году я позволил себе так подумать, когда взял трубку, когда это был незнакомый номер, когда вокруг был шум и гам, а внутри так пусто, что никаким алкоголем не залить. Даже если закусывать, смешивать, опорожнять, а потом снова заливать. Ни дна, ни наполнения.       Телефон в вещах нахожу не сразу. Не сразу его привожу в чувства зарядкой и не сразу обращаю внимание на пропущенный.       Алёна.       Хотя бы контакт знакомый, но стоит ли звонить? Вдруг ошиблась? Ошибалась очень долго, пока не скинула звонок?       Телефон принимает очередной входящий, и он снова от Алёны.       Значит, не перепутала. Значит, можно взять? Значит, можно поздравить?       — Алло? — говорю первым и оглядываюсь на дверь.       — Ром? Привет! Э-э, хотели тут спросить, где ты? Отмечаешь?       «Хотели». Не только Алёна.       — Дома сижу, ем. Ничего такого.       — А, круто. Что там? Пицца-роллы?       — Ну да, по канону.       — Ну да, — смеётся она с натугой. — Погулять хочешь? Как поешь. Или как захочешь? В час там или два? Метро же всю ночь работает, и люди разойдутся.       Слышу шептания с её стороны. Слышу, что там совсем не так спокойно и тихо, как у меня дома.       — А, да! Ром, если хочешь, к тебе приедем!       Ко мне лучше не надо. Слишком темно в новогоднюю ночь, и фейерверки я пускать не буду.       — А с тобой кто ещё будет?       Там звуков больше, чем для одной Алёны. И все они путаются в сомнениях, когда я задаю вопрос. На громкой?       — Э-э, ну тут Миша, Артём, Дарина…       Больше и перечислить некого — мы были вместе часто с Сёмой. Так часто, как во взрослой жизнь можно пересечься тем, кто не встречается и не живёт в одной квартире. Такая компания на посидеть, поговорить, забыть.       — Ну, если хочешь. Не хочешь, это нормально!       — Лё-он, — стенает голос Дарины шёпотом.       — Ну а что, — шепчет она в ответ.       Идти? Нет? Сидеть в темноте с Сёмой или выйти на свет с ними? А кто они? Для меня ли? Раз звонят, то для меня, но решиться так трудно, даже если я возвращаюсь в свет периодически. Дома по-другому.       — Наверное, можно…       — Да? — кричит от счастья Алёна. — Во сколько? Давай мы за тобой заедем, а потом вместе? Скинешь адрес?       Даже тон шума меняется.       — Я напишу.       — А-ага! Тогда будем ждать! Только не забудь, Ром! Мы ждём!       Телефон у уха держать не надо, чтобы услышать её.       А Сёму придётся оставить. Хотя… было бы кого оставлять, кроме себя.       С телефоном иду на кухню. Сёма как стоял у окна, там и стоит, смотрит на меня, улыбается: кто звонил? Поздравили? Так долго говорили.       Я могу ещё с кем-то говорить, кроме Сёмы. Иногда получается. И Сёма этому удивляется.       Я беру зажигалку, и первая свеча озаряет кухню светом. Огонь трепыхается, подгоняемый движением воздуха, слепит мне глаза и стирает из обзора Сёмин силуэт, который остался со мной вместо настоящего.       Вторая свеча уже озаряет меня и просит пройти в тот мир, где Сёмы нет. Он отдал своё тело тьме из земли. Отделки из бязи, и такому глубокому сну, из которого ещё никто не вернулся. Ну, только в фильмах и комиксах.       Третья свеча показывает, что комната пустая и никого, кроме меня, в ней нет. В окнах напротив горит свет, гирлянды, но они не имеют отношения ни ко мне, ни к Сёме.       Последнее, что связывало меня и Сёму, — это телефонный звонок в прошлом году. Звонил не он, из больницы. Никто не ожидал, что выпадет снег, как и каждый год. Как и каждый год, кто-то не меняет резину и его заносит, а кто-то становится случайной жертвой, о которой забудут.       Забудут, но не все и не сразу. Алкоголь не помог, рефлюкс и изжога тоже, лечение — о лечении лучше и не говорить. Заканчиваешь его, а потом снова начинаешь, потому что выпил три бокала на Новый год.       — Эй, Сём, ты бы хотел, чтобы я пошёл? — Я смотрю в окно, в котором мне мелькают свечи. — Я знаю, что хотел. Ты всегда другим желал лучшего, даже если злился. «С миром, но в жопу». — Смеюсь и стискиваю зубы. — Ты бы хотел, чтобы за тебя не цеплялись. Ни бывшие, ни живые. Но это так непросто… — Я трогаю свои волосы, которые не стриг больше полугода с тех пор, как оборвалось окончательно. — Надо почаще готовить самому, меньше есть дряни, не забывать помыться, не забыть почистить зубы… Надо меньше работать, но, когда меньше работаешь, больше мыслей. Если мыслей много, больше хочется пить, а когда пью, не контролирую… А когда не контролирую, болею… Я знаю, как надо, но не получается. Не сейчас.       Я выдыхаю и сую силой ролл в рот, силой жую и силой заглатываю.       — Надо пойти, да? Написать тоже надо. Через сколько? Час? Два? Лучше прямо сейчас, пока не забыл. Ты ведь… уже не напомнишь.       Разблокированный телефон показывает наше летнее фото, море, солнечные улыбки и обещание, что будет ещё один год, а за ним другой и ещё. Ещё. И ещё. Показывать он их будет вечно, помнить будет, пока не повредится карта памяти, но будет ли Сёма рядом со мной?       Наверное, он от меня устал, но и я столько не съем.       — Зато Артём съест в одного. И сразу! — Сёма всегда так говорил.       Артём не обижался. Отвечал, что это значит: давайте мне как можно больше, обязательно всё умну. Только с вашего разрешения.       Я печатаю адрес, время: чем быстрее, тем лучше. И говорю, что могут взять с собой поесть.       Посидим немного и пойдём. Развеем темень, вспомним о Сёме, которого рядом нет, и пожелаем всего хорошего в Новом году. А старый надо оставить.       Но сегодня, ещё немного — в этом году, я хочу услышать его голос, ощутить его улыбку и почувствовать тепло, которое почти перестало греть. Перестало обнимать и дольше держаться за меня.       Я задуваю свечи, и последние минуты этого года погружаются в темноту.