Меч и сердце

Время зари. Гатчинский дворец тонул в летнем утреннем мареве, люди вовсю готовились к началу рабочего дня. Суета, творившаяся среди поданных цесаревича, подчас доводила до нервных припадков, ибо не всем было уготовано нести службу по гатчинскому строгому обыкновению. Но были и те, кто гладко входили в сей нелегкий жизненный строй. Одним из таковых по праву являлся молодой комендант Гатчины, Алексей Андреевич Аракчеев - человек железной воли и педантичного склада ума. Этот «выслуживец» суров как к себе, так и к окружающим, но он не был лишён той наивной чувственности, которая создавала определённый контраст в его образе чопорного исполнительного дворянина. В нём была приметная черта, которая невольно заставляла его выделяться среди прочих гатчинских сослуживцев — преданность искренняя и неподкупная. Он, уже стоявший пред Павлом Петровичем с докладом, то и дело украдкой обращал внимание на его сегодняшнее расположение духа. Алексей всегда замечал малейшие изменения в поведении своего покровителя, благодаря чему мог при необходимости подстроиться под нужный лад и не вызывать у Павла лишнего неудовольствия. Покончив с докладом, Аракчеев стал ожидать соизволения Великого князя отбыть дальше выполнять свои обязанности, но тот не спешил с ответом, словно глубоко погрузился в свои думы. После нескольких минут неловкого ожидания, Алексей решился прервать раздумья своего благодетеля: — Простите, Ваше Высочество, ожидать ли мне дальнейших распоряжений? Павел резко вскинул голову, бросив свой взгляд на Аракчеева, он вялым тоном проговорил: — А, нет. Благодарствую, Алексей Андреевич, за труды Ваши. Можете быть свободны. — Он встал с кресла и медленно подошёл к распахнутому окну, вглядываясь в парковые пейзажи. Утренние сумерки предвещали скорый восход солнца над горизонтом. Павел Петрович начал предаваться мучительным воспоминаниям...

***

Зимний дворец сиял, как ледяной чертог из сказки, но атмосфера внутри была куда далека от волшебства. Полонез сменялся менуэтом, кружева и мушки мелькали в танце, а Платон Зубов, нынешний фаворит императрицы, как всегда, был центром внимания. Его смех звенел громче любых скрипок, а взор, переполненный дерзости, блуждал по залу, словно ища, кого бы еще подразнить, увеселив свой непокорный нрав. Павел стоял в тени колонны, как призрак, избегая любопытных взглядов. Он болтал с кем-то из приглашённых гостей, который лишь периодически шептал что-то на ухо цесаревичу, возможно, делясь очередными дворцовыми сплетнями, собравшимися за последнюю неделю, но князь лишь хмурился, не желая внимать словам пустослового прихвостня. Гость, заметив приближающуюся к ним фигуру, наспех извинился перед наследником и поспешил удалиться прочь. Перед Павлом, как назло, предстал сам Зубов во всей своей красе. Его расшитый золотом камзол развевался, словно крылья хищной птицы, а в глазах горел огонь, смешанный с алкоголем. Павел нервно про себя вздохнул. — Ах, Ваше Высочество! — иронично воскликнул он, подходя ближе. — Как поживает наш затворник? Неужели Гатчина прискучила Вам? Цесаревич сжал кулаки, всё внутри сжалось от одного лишь вида этой напыщенной обезьяны. — И как поживает ваша… неуёмная страсть к прусской муштре? — в голосе этого придворного льстеца прозвучала неприкрытая насмешка. — Лучше, чем ваша страсть к стареющим императрицам, Платон Александрович. — процедил Великий князь сквозь зубы. Короткое мгновение тишины меж ними повисла тяжёлым кубарем. Оправившись, Зубов наклонился ближе и припал рукой к колонне, его дыхание, пропитанное вином, коснулось лица Павла. Резкая смена настроения у графа не сулила ничего хорошего, она предвещала очередной словесный обмен колкостями. — Поосторожнее со словами, князюшка, — глухо прошептал он, чтобы только Павел слышал. — Ибо боюсь, что и без того никчёмное твоё положение при дворе окончательно канет в бездну. Иль тебе не ведомо, что Государыня-матушка не терпит тех, у кого слишком длинный язык? — с нарочито подчёркнутой угрозой в голосе ответил Платон. Павел, скрестив руки на груди, холодно со злобой посмотрел на него. — Ты всего лишь ей временная забава, Зубов. Не думай, что твоя власть здесь будет держаться вечно, твоё положение в вмиг может поколебаться, а то и вовсе исчезнет... — Прямо как у Вас, верно? — без зазрения совести прервал Зубов. — Не зазнавайся, Павлуша, это тебе следует о своем будущем помыслить, если, конечно, оно у тебя вообще есть. — на этих словах Зубов завершает словесную баталию и с видом победителя удалился далее забавляться на балу.. Едкие слова Зубова впечатались в голову Романова крепко-накрепко, до самого конца бала, что он не мог помыслить ни о чём ином. Ибо в его словах крылась доля правды. Императрица уже давно не жалует видеть сына своего в качестве будущего императора и хочет видеть в нём лишь внука своего Александра. А как же он? Какое будущее будет ожидать его? Даст ли в таком случае Матушка спокойно дожить свои года в Гатчине, или же решит заточить в крепость навеки вечные? А может и вовсе, погубят его, как батюшку...

***

Алексей почуял неладное: Павла Петровича вновь что-то гложет. Он не хотел казаться слишком навязчивым и лезть в душу, его дело — волю Великого князя исполнять, но разве может он игнорировать то, как дражайший его сердцу человек вкус к жизни теряет? Поразмыслив, Алексей заключил: если его помощь благотворно на Цесаревича воздействует, то риск оправдан. — Ваше Высочество, я... — вполголоса начал Алексей, но Павел его тут же прервал: — Алексей… — голос Павла дрогнул и резко затих, собираясь со сплетающимися в уме мыслями. — Сколько еще? Сколько лет я буду ждать, как дурак, у закрытых дверей, пока матушка решает, достоин ли я трона российского или же мне суждено сгнить в каземате в одной из крепостей? — пауза — Каждый день я пребываю в ожидании худшего, что Она придет за мной и отнимет последнюю частичку того, что у меня есть сейчас... — Свободы. — тихо с тоской заключил комендант, и тут же мысленно одёрнул себя. Павел взглянул на него из-за спины с неким проблеском надежды. — Да. — ответил он и вновь устремил свой взор на первые лучи света, прорезавшиеся на горизонте. Оба больше произнесли ни слова, тишина вгрызлась в стены кабинета, будто заставляя их обоих жалеть о всех сказанных словах ранее. Так не могло длиться вечно. Искреннее желание помочь Павлу Петровичу терзало Алексея, разрывая его душу на тысячи мук, и он решился на деяние, следуя велению сердца своего. Он медленно подошёл к Павлу, тот, услышав приближение шагов, обернулся к нему, подумал, что тот желает уйти, и протянул ему свою руку. Комендант же, преклонив колено, бережно обхватил Павлову руку в свои ладони, начал целовал ее столь нежно, словно сейчас это было единственной отрадой в его жизни. Павел несказанно смутился этому откровенному жесту, но слова не проронил, тем самым даруя безмолвное дозволение откровению чувств Алексея. — Ваше Высочество, дозвольте мне разделить с вами трепет Ваш, бремя Ваше, — прошептал Аракчеев, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть не прекращая держать и целовать государевой руки. — Дозвольте мне быть оплотом Вашим, защитой Вашей. Я знаю, что вам это нужно сейчас, как никому другому. Пребуду с Вами неотлучно, оберегая Вас. Никто не дерзнёт покуситься на душу Вашу. — Алексей, ты... — Павел уж было хотел прервать Аракчеева, прекратить это душевное излияние, но комендант тут же воскликнул: — Молю Вас, Ваше Высочество! Обещаю, это первый и единственный раз, когда я у Вас осмелюсь просить о чём-либо. Ибо нет для меня ничего важнее жизни Вашей! — сказал Алексей, чуть ли не переходя на плачь. Павел слегка отстранился, удивлённый, но теперь его глаза загорелись сердечным интересом. — Вы...Вы излишне ревностны, Алексей Андреевич, — изрёк он наконец, по прежнему не отрывая взора от своего любимца. — Ревностны к службе… и, более того...ко мне. Встаньте. — повелел Павел. Аракчеев поднялся, одним махом стёр едва проступившие слёзы, сохранив невозмутимый вид, будто ничего и не было. Комендант понимал: ещё одно неверное слово из его уст, или ещё одно дрогнувшее дыхание, и этот хрупкий, доверенный ему мир, сотканный из приказов и полувзглядов, рухнет прямиком в уготованную могилу. — Моя ревность - является отражением воли Вашей, Ваше Высочество, — ответил он тихо, но твёрдо. — Я служу Вам всем сердцем и душой, и это останется неизменным. Во взгляде Павла вновь вспыхнула притаившаяся искра. Он приблизился к Аракчееву почти вплотную, вскинув голову к верху, заглядывая в его впалые серые глаза, словно пытаясь прочесть все его потайные мысли. — Служишь...И даже ценой своей жизни? — прошептал он, и в его голосе дрогнула тонкая меланхоличная нотка. — Даже ценой жизни, Ваше Высочество. Цесаревич кивнул, словно принимая присягу, и пристав на цыпочки, чтобы обнять долговязого коменданта, прижался к нему, почти отчаянно. Алексей слегка опешил, но придя в себя, аккуратно обнял Павла в ответ. Мир вокруг них словно на время перестал существовать. Прежде Великому князю, конечно, доводилось слышать от Алексея подобные искренние признания, но лишь сейчас Павел окончательно осознал, что обрёл своего человека, которому он сможет доверить свою судьбу и не бояться, что тот его покинет. Вместе они изменят историю России, наведут в ней порядок, наведут порядки при дворе, всё обязательно будет. Только с ним, и только он... *Незаурядный. Преданный. Незаменимый...* Внутри же себя Алексей желал лишь одного, чтобы этот момент продлился как можно дольше. В этот миг он как мотылёк, неустанно стремящийся к яркому свету фонаря, чьё сияние даровало, наконец, ощутить долгожданное тепло, которого ему так не хватало... *...Благородный. Милостивый. Искренний.* Несколько минут приятного молчания пронеслись как мгновение ока, и они медленно отпрянули друг от друга. Алексей опечаленно вздохнул, опустив взгляд в пол. Павел уловил его померкший взгляд и поспешил приободрить: — Ну-ну, любезный мой, не печальтесь, а то и я впаду с вами в тоску, видя, что причиной вашей печали стал, — из уст цесаревича чувствовалась ощутимая теплота. — Скажу ещё, что я вновь польщён вашею искренностью, Алексей Андреевич. Ныне редко кто может похвалиться столь чистосердечным нравом, вы особенный. Алексей тут же поробел, в голове столько мыслей, прежде так часто не возникавших. Не желая что-либо утаивать, Аракчеев ответил: — Ваше Высочество, должен признаться. Я опасался, что своими, быть может, не верно подобранными словами мог непреднамеренно задеть Вас, все-таки я человек службы и и-и... — душевный словесный поток Алексея вдруг обрывается, не обретя логического конца. Он был готов провалиться под землю. Он ненавидел, когда такое происходило с ним. Цесаревич ведь и так не любит недосказанностей, а такая резкая и затянувшаяся пауза может заставить его усомниться в искренности слов Аракчеева. Комендант уже было хотел продолжить, но Павел его опередил: — Не юли, как змея, Алексей. Я не люблю загадок, особенно от тебя. Ты что-то утаиваешь от меня? — Что Вы! Никак нет! Я всего лишь.. Внезапное замешательство Аракчеева неожиданно развеселило Павла, и он по-доброму хохотнул. Алексей покраснел от стыда до корней волос и, стыдливо прикрывая руками лицо, про себя тараторил приглушённые извинения, больше походившие на несвязанные бормотания. Павел лишь издал тихий смешок, глядя на чуть сгорбленную фигуру своего подчинённого. Потом, положив руку ему на плечо, надавив, без слов прося, чтобы долговязый комендант чуть пригнулся к нему, и благоговейно поцеловал того в лоб. Аракчеев ощутил, как подкашиваются ноги от внезапно поглощающей сладкой истомы. Вновь тепло, вновь это тягучая слабость, неумолимо протекающая сквозь всё тело. — Я..Я лишь хотел сказать, что.. Вы всегда можете положиться на меня, если... — Дурак ты, Лёша, всё я уже и так понял, не утруждай себя понапрасну. — Ласково пожурил Алексея Великий князь. Цесаревич взял руку коменданта в свои, протянув её в область своего сердца, и отпустил свои. Рука коменданта резко вжалась в грудную клетку Цесаревича, желая через ладонь прочувствовать каждое биение августейшего сердца. В тишине кабинета этот стук был громче пушек. Алексей чувствовал каждый удар, каждую судорожную вибрацию, читая в ней всю историю страха, одиночества и ярости, которая течёт в царских жилах. Его собственное дыхание участилось. Он видел, как дрогнули и размякли жёсткие линии царственных губ. — Видишь? — выдохнул Павел, почти беззвучно. — Оно рвётся на части. Словно хочет вырваться и убежать. Будто желая попасться в руки тех, кто желает его раскромсать без остатка. — Не убежит, — Алексей прижал ладонь крепче, властно, заявляя право на защиту, как и заверял ранее. Его губы вновь коснулись кожи — горячий, мимолётный отпечаток на тыльной стороне протянутой ладони Его Высочества, оставленный всё с тем же восхищённым трепетом в душе, на что Павел тихо и томно вздохнул. — Я его не отпущу. Никогда. Оно бьётся для империи, доверьте его защиту в мои руки.