Crawling back to you (i always do)

Все начинается с игры в "правду или действие". И…на самом деле, это глупо. Кацуки сидит напротив Каминари, Мина слева от него, а Киришима справа. Между Каминари и Киришимой остается свободное место, когда Серо уходит, чтобы принести еще выпивки для них пятерых. Потому что они явно недостаточно пьяны. Кацуки наваливается всем весом на Киришиму, тот раскачивается взад-вперед, несмотря на то, что сидит, и от этого у него кружится голова ещё сильнее. Он понимает, что должен остановиться, отказаться от бутылки, которую предлагает Мина. Утром ему на патрулирование, и мучиться от похмелья, сражаясь со злодеями, – совсем не то, что он хотел бы снова испытать. Всё же вкус черничной водки ощущается на губах и обжигает горло. Он тянется к своему стакану с водой, стоящему на столе, и делает большой глоток, чтобы избавиться от привкуса, затем со стуком ставит бутылку на пол перед собой. Киришима протягивает ему стакан с чем-то другим, и Кацуки без колебаний берет его. Напиток тоже обжигающий, но вкусный. Почти сладкий. Денки радостно восклицает, хватает бутылку, стоящую рядом с Кацуки, и делает глоток, после передает ее следующему человеку. — Давайте отпразднуем это игрой ”правда или действие"! — предлагает он. Все скоро соглашаются, раздаются невнятные пьяные возгласы одобрения. Кацуки не может удержаться от мысли: а не достаточно ли они и так празднуют? Но он все же соглашается. — Конечно, почему бы и нет, — ворчит он, принимая предложенную Серо порцию и чокаясь стаканами. Каков был тост, он понятия не имеет. В голове у него такой туман, так что плевать. — Каччан, ты первый, — доносится голос Каминари, и прозвище заставляет его нахмуриться. Кацуки полагал, что к этому времени оно уже устареет, но, похоже, Каминари нравится его так называть, чтобы задеть за живое, даже спустя столько лет. Некоторые вещи действительно не меняются, не так ли? — Правда или действие? Кацуки давится от смеха. За восемь лет их дружбы он хоть раз выбирал правду? — Действие. Давай, не жалей. Если бы Кацуки знал, что у Каминари и Мины припрятано в закромах, он бы впервые в жизни сказал “Правда”. Он наблюдает, как они наклоняются друг к другу, хихикая и перешептываясь. В голове проносится миллион вариантов. За эти годы он сыграл множество игр в "правду или действие" со своими друзьями. Пьяным и трезвым. Однажды был вынужден сидеть в одном нижнем белье до конца игры. Учитывая, как они на него смотрят, Кацуки стоит только догадываться, что они задумали. Даже Серо выглядит нервным, а Киришима – хмурится. — Вы правда уверены, ребята? — осторожно спрашивает Серо, в то же время Киришима говорит: — Возможно, это не очень хорошая идея... Кацуки разрывает от любопытства. Киришима часто отговаривает друзей делать что-то, что может разозлить Кацуки, но чтобы Серо согласился? Он со-капитан команды "Выводим Кацуки из себя при любом удобном случае”. — Он же сам сказал: ”Давай, не жалей", — неразборчиво напоминает Мина. Она обменивается коротким взглядом с Каминари, прежде чем широко улыбнуться. Она кивает, и Каминари делает глубокий вдох. — Позвони своему бывшему и пожелай ему спокойной ночи, — произносит Каминари. Кацуки почти смеется. И это все? Разочаровывает. — И это всё? — недоверчиво переспрашивает Кацуки. Он понимает, что это на сто процентов из-за алкоголя в крови, потому что трезвый или даже просто подвыпивший Кацуки не стал бы так говорить. Принимать любое дерьмовое условие от других в дурацкой игре. Он полагает, что люди не зря называют алкоголь жидкой храбростью. — Да, это все, — отвечает Мина. — Просто пожелай ему спокойной ночи. И можешь просто повесить трубку. Действительно, что может пойти не так? Кацуки прищуривается, достает из кармана телефон и набирает номер, по которому не разговаривал пять лет. Приятно удивлен тому, что его номер не заблокирован. По крайней мере, больше нет. Гудок и ещё гудок, и на мгновение Кацуки кажется, что он не ответит. Их расставание было неприятным и болезненным для них обоих, так что он вправе проигнорировать звонок Кацуки. Особенно в два часа ночи в будний день. Тревога скапливается где-то в животе, когда гудок прерывается и в трубке раздается хриплый, усталый голос. Это заставляет его сердце замереть. — Кацуки? — И… черт. Это была плохая идея. Сердце Кацуки вот-вот выскочит из груди, когда он слышит его голос. — Кацуки, у тебя всё хорошо? Шото мил, как и всегда. По-прежнему произносит имя Кацуки с нежностью, на которую не была способна даже его собственная мать. С любовью, с обожанием. Даже спустя столько лет, когда он, вероятно, нашел кого-то другого. Часть Кацуки не позволяет ему испытывать эмоции, услышав голос Шото спустя столько времени. Не позволяет скучать по нему, по его голосу, по его теплоте. По тому, как он небрежно переплетал их пальцы на прогулке или появлялся после тяжёлого дня на пороге дома Кацуки с едой на вынос из ресторана "Острый рамен", который ему нравился. Внезапно он осознает, что в его жилах течет алкоголь, и что на него смотрят четыре пары глаз. Мир как в тумане, слишком много всего сразу. Он прикусывает нижнюю губу. — Ага, у меня…у меня всё хорошо, — у Кацуки заплетается язык. — Просто... хотел позвонить и пожелать спокойной ночи, или что-то в этом роде. Всё пока. Ему следует повесить трубку. И на этом он выполнит условие игры. Но не отключает вызов. Не хочет отпускать, никогда больше. — В два часа ночи? — раздраженно вздыхает Шото, и это звучит почти забавно. Кацуки представляет дразнящую улыбку Шото. Он не хочет думать о ней. На другом конце провода слышится шорох. — Ты пьян? Кацуки икает в трубку, тянется за почти пустой бутылкой водки и, недолго думая, залпом допивает. Киришима быстро подбегает и выхватывает бутылку, расплескивая остатки по футболке Кацуки. — И что с того? — невнятно спрашивает Кацуки. — Это все равно не твое дело. Беспокойся лучше о себе, Сладкий. Шото снова вздыхает. — Вообще-то это ты мне позвонил, помнишь? — И вот он снова: этот низкий, сонный, протяжный голос, что сводит Кацуки с ума. Его голос всегда был таким глубоким? — Где ты? Фраза "ты в безопасности?” остается невысказанной, но Шото не нужно произносить вслух, чтобы Кацуки понял, как он волнуется. У него щемит в груди. — Я у Каминари, — отвечает Кацуки, не обращая внимания на то, как Каминари удивляется, услышав свое имя, а не обычное оскорбительное прозвище. — Просто хотел пожелать спокойной ночи. Шото только хмыкает в знак согласия. Кацуки чувствует, как скручивается желудок, ощущая особую тяжесть в груди. До него уже дошло, что это была плохая идея, и жалеет, что просто не понес наказание. Ясно и понятно: он скучает по Шото. Скучает по нему так сильно, что вешает трубку после того, как Шото проговаривает: “Ты уверен, что это все, зачем ты звонил?” тем же чертовски дразнящим тоном, который будоражит Кацуки даже годы спустя. Приподнятый уголок его губ, озорной блеск в двухцветных глазах. Кацуки знает, что идет по опасному пути. Алкоголь накрыл с головой, и последнее, что нужно Кацуки, – ляпнуть лишнее. Не тогда, когда именно он виноват в их расставании. Это несправедливо по отношению к Шото. Комната кружится, и он едва может устоять на ногах, не опираясь на плечо Киришимы. — Мне пора домой, — бормочет Кацуки, игнорируя протесты и предложения друзей подвезти. Он герой номер 15, он может о себе позаботиться. *** Кацуки сидит на холодном полу в своей квартире, держа в руках бутылку виски, как будто ещё не до конца хреново. Кошка Соба (Шото назвал ее так, ясно?) свернулась клубком у его ног. Прошёл час как он вернулся от Каминари. Кацуки водит по грязному ковру игрушкой с перьями, наблюдая, как Соба следит за ней, хотя и не собирается играть. Желудок скручивается, и он стонет, роняя игрушку и отставляя полупустую бутылку в сторону. Он ложится на бок, закрывает глаза и ждет, когда пройдет тошнота. Соба тихо мяукает и ласкается о его руку. Кацуки слышит, как открывается входная дверь, но не удосуживается поднять голову, полагая, что кто-то из его друзей пришел проведать. Внутренне надеется, что не злодей приперся. Запах специй заставляет открыть глаза, и он замечает перед собой пижамные штаны и пакет со знакомым логотипом, дразняще покачивающегося из стороны в сторону. — Хреново выглядишь, — Шото ставит пакет на пол и следом опускается на корточки, прикладывая тыльную сторону правой ладони ко лбу Кацуки. Он морщит нос, когда чувствует запах алкоголя, пролитого на футболку ранее. — И пахнешь так же. Он приятно удивлен, увидев, что Соба мурчит рядом с Кацуки. Шо почесывает её, позволяя прижаться к его ладони. — Зачем приперся, если ведешь себя как задница? — стонет Кацуки, пытаясь оттолкнуть руку Шото. — Задница. Шото фыркает, встает и берет пакет с едой, чтобы отнести на кухню. Он не уверен, что острый рамен – подходящий выбор для Кацуки в таком состоянии, но думает, что хуже не станет. Наверное. Нечасто ему приходится заботиться о пьяном человеке, тем более когда этот самый человек – его бывший парень. Он не задумывается, зачем он здесь. Зачем ответил на звонок и отправился за острым раменом с куриными крылышками в любимое заведение Кацуки, а потом, не задумываясь, пришёл к нему. Как будто не прошло пяти лет с тех пор, как они в последний раз виделись. Может быть всё потому, что он всегда принадлежал Кацуки, несмотря ни на что. (И, сам того не ведая, Кацуки всегда принадлежал и Шото тоже.) Кацуки все так же лежит на полу, свернувшись калачиком, с раскрасневшимися щеками и в пропитанной алкоголем футболке, поглаживая Собу под подбородком и слушая ее мурчание. Глаза слипаются, он близок к тому, чтобы заснуть, но Шото садится рядом с двумя дымящимися порциями рамена. Он также принес стакан воды для Кацуки. Шото ставит рамен и помогает Кацуки сесть, чтобы он мог нормально поесть. — Тебе нужно протрезветь, — Шото подносит к губам Кацуки остывшую лапшу. — Поешь. Он с удовольствием пробует, бормоча что-то себе под нос. Они продолжают есть, пока обе тарелки не пустеют. Кацуки, похоже, больше не тошнит. — Спасибо, — ворчит Кацуки, допивая второй стакан воды. Его взгляд уже не столь затуманен, а речь стала более внятной. Они на полу лицом друг к другу, скрестив ноги. Их колени слегка соприкасаются, когда Шото тянется за салфеткой, и кажется, что они оба были потрясены подобным прикосновением. Шото вздыхает, наклоняясь вперед, чтобы стереть немного соуса с уголка рта. Он замечает, как краснеет Кацуки, и решает ничего не говорить, хотя сердце трепещет от зрелища. — Зачем ты позвонил мне? — спрашивает он, поглаживая Собу по спинке. Кацуки отводит взгляд и опирается на ладони. Шото хотелось бы, чтобы это не казалось столь привлекательным. — Это было заданием в тупой игре, каким-то трендом в ТикТок или еще какой-то хренью, — растягивает слова Кацуки. — Но я рад, что позвонил. Я скучал. — Правда? — спрашивает Шото. — Ты в первый раз захотел позвонить? Кацуки хмыкает и смотрит на него. Он все еще чувствует дрожь под кожей. — Неа. Думал, что ты уже нашел кого-то другого. Лучше. “Лучше, чем я был для тебя” не сказано вслух, но это правда. — Я же говорил тебе, не так ли? — мягко произносит Шото. — Я всегда буду твоим. В каждой жизни, в каждой вселенной. — Да, правда? — Кацуки наклоняется как бы для поцелуя. — Потому что и я всегда был твоим, Шо. — Да? Шото отстраняется, и сердце его разрывается выражения замешательства на лице Кацуки. Шото обхватывает его лицо обеими руками, прижимаясь лбом к лбу Кацуки. Голубой и серый глаза встречаются с алыми. Взгляд полон любви. — Мне жаль, — бормочет Кацуки. — Я просто... подумал, что ты тоже хочешь. — Не извиняйся, — шепчет Шото. — Наверное, нам стоит подождать, пока ты протрезвеешь, и нормально поговорить, а уже потом целоваться. Такое чувство, что я пользуюсь положением. Я тоже этого хочу, только в том случае, если ты уверен, что хочешь того же, а не только потому, что пьян. На мгновение воцаряется тишина, они наслаждаются друг другом. Держа друг друга так, как мечтали долгие годы. — А ты? — спрашивает Кацуки. Шото замирает. — Что я? — Тебе не приходило в голову позвонить? — ресницы Кацуки касается щек Шото. Ему нравится эта близость. Это тепло. Эта тяжесть рук Шото, лежащих на нем. — Каждый день. — Тогда почему же не звонил? — Потому что знал, что приползу к тебе обратно, — отвечает Шото. — Как и всегда.