"Noli iocari cum tempore"

      

Пролог

      В погожее апрельское утро воздух пах теплом и вступавшей в свои законные права весной. Деревья начинали зеленеть, сквозь землю пробивалась молодая трава, город оживал вместе с теплом. Легко еще дул прохладный ветер. Несмотря на всю легкость этого дня на городском кладбище царила удушающая своей скорбью атмосфера. Казалось тепло еще не добралось до этой части города, а если оно это и сделало, то проиграло в битве с холодом могил и горем людей, его посетивших. Сегодня состоялись похороны молодой девушки, погибшей в автомобильной аварии. Церемония была многолюдной, пришли родные и неродные, близкие и дальние родственники, друзья и знакомые. Похороны затягивались, казалось все присутствующие хотели в последний раз проститься с умершей. Время исчезало в веренице прощений, плача и воспоминаний. Каждый хотел сказать свое слово, вспомнить тот образ, который они больше никогда не увидят. Лишь одна фигура привлекала всеобщее внимание – молодой человек, стоявший в отдалении и так и не проронивший ни слова с начала похорон, своим мертвым взглядом он сопровождал гроб, безучастно смотрел как его погружают в землю и засыпают ею же. Только застоялая печаль показывала отчаяние этого молодого человека.       Похороны все продолжались, небо, на удивление, оставалось ясным, а погода прекрасной. Этот факт никак не вязался с его внутренним состоянием, вызывал у него жгучее раздражение и разочарование. Ему хотелось выть на мир, который оставался равнодушным к его личной трагедии, хотелось кричать от боли. Слезы давно уже стихли, и он продолжил стоять с ничего не выражающим лицом, начал в какой-то момент принимать соболезнования и мечтать об окончании не то похорон, не то своей никчемной жизни. По нему было видно, что он так устал… Скоро все подойдет к концу, но время тянется и тянется. Люди сменяют ежесекундно свои имена и лица, а он не мог запомнить ни одно из них, а увидеть хоть кого-то из знакомых невозможно, присутствующие сливались в его сознании в своих черных одеждах и скорбных выражениях. Церемония выматывала, выпивала последние соки из итак высушенных остатков того, кто недавно был полон энергии, желание лечь в соседнюю яму у парня все росло и росло. Но ему приходилось держаться до конца, невзирая на свое состояние.       В непонятный для когда-то близкого друга погибшей момент он окончательно потерялся в мыслях, перестал хоть как-то реагировать на попытки взаимодействия окружающих. По его виду можно было легко сказать, что он тяжело переживает утрату. Молодой человек был так поглощен этим, что не заметил, как церемония похорон медленно подходила к своему завершению. Так же неспеша редела скорбящая толпа, появились просветы между чернотой одеяний. Воздух посвежел, но тяжесть произошедшего так и не сошла. Парень, еще вчерашний студент, будто бы застрял в уже закончившихся похоронах, своим невидящим взглядом и крайне истощенным видом напоминая только недавно упокоенного. Роста он был чуть выше среднего, худощавый, волосы у него раньше бывшие цвета соломы, сейчас напоминали пожухшую траву. Пугали его глаза, посеревшие, заплаканные и запавшие от усталости. На нем был простой черный с отливом в серый костюм, который казался сильно помятым и несвежим, хотя в начале дня пиджак был в идеальном состоянии. Молодой человек застыл возле свежей могилы и не сводил с нее пристального взгляда, словно его взор приковало незримой цепью, и продолжал стоять, глядя вниз, не смея отвести глаз. Он не замечал времени, иногда даже забывал моргать, лишь появляющаяся сухость напоминала ему об этом, и даже это не всегда помогало, казалось, стоит ему это сделать и с могилой что-то случится.       Наступил вечер, небо потемнело окончательно, в окружающем мраке было не различить надписи на могильной плите. Только тогда парень неторопливо, нехотя, развернулся и неровной, шатающейся походкой начал двигаться к выходу кладбища. Он спотыкался, постоянно разворачивался, бросал вроде бы последний взгляд, но через пару шагов, ритуал продолжался. К выходу с городского кладбища он добрался уже ближе к ночи. Вытащив телефон, он дрожащими руками принялся вызывать такси, но затягивал это дело, не хотел покидать место упокоения. Наконец, набрав адрес, он стал ожидать машину, в которой он бы отправился в свою квартиру. Похолодало, холодный ветер пробирал до дрожи. Лишь когда приехал довольно помятый седан, паренек чуть приободрился и залез в машину, согреваясь после холодного, мертвого воздуха кладбища. Подтвердив водителю адрес, он слегка расслабился на заднем сидении, прислонил голову к окну, и слегка прикрыв глаза провалился в легкую дрему.       Машина плавно тронулась с места, и тяжелый скрип гравия под колесами стал последним звуком, который напоминал о только что закончившейся церемонии. За окном проплывали размытые силуэты деревьев, мимолетные пятна серого асфальта. В салоне было тихо, ни пассажир, ни водитель не были заинтересованы в хоть каком-нибудь диалоге, лишь редкий шум проезжающих мимо автомобилей пробивал тишину. Сквозь дрему молодой человек почувствовал странное онемение во всем теле, как будто все чувства разом отключились. Тяжелый запах сырой земли и увядших цветов, казалось, преследовал его даже во сне, хотя он уже давно был в машине, где пахло дешевым освежителем для воздуха.       Городская суета начала понемногу проникать сквозь дрему в его сознание: мелькающие рекламные щиты, спешащие куда-то люди с яркими пакетами, сигналы светофоров. Жизнь продолжалась, обычная, шумная, равнодушная. Выражение на лице парня отразило острую душевную боль. Внезапно его взгляд зацепился за детскую площадку, полную смеха и движения. Сердце пропустило удар. Он резко отвернулся к окну, чувствуя, как ком подступает к горлу. Слишком много жизни, слишком много шума.       Такси затормозило у обочины, и тихий хлопок двери нарушил молчание улицы. Парень быстро расплатился, его движения были автоматическими, но лишенными всякого смысла. Он уже не помнил ни маршрута, ни светофоров, только тупой гул в ушах, который сопровождал его последние два часа. Мир за окном машины казался чужим, слишком ярким и равнодушным к тому, что только что произошло на загородном кладбище.       Подъезд встретил его привычным запахом старой краски и табачного дыма. Он поднялся по лестнице, шаги отдавались тяжелым эхом в пустом пролете. Каждый пролет был еще одним шагом от свежевырытой могилы, от запаха сырой земли и приторного аромата венков, к его собственной жизни, которая теперь казалась невыносимо пустой.       Поднимаясь по лестнице, он считал ступеньки. Тридцать две ступеньки до его площадки. Привычные движения лишь немного помогали не думать, не чувствовать. Ключ в замке повернулся с громким, металлическим щелчком, эхом разнесшимся по пустому подъезду.       Он вошел в квартиру и захлопнул за собой дверь. Глухой удар замка отрезал его от остального мира. В своей прихожей, залитой бледным светом из окна, он наконец-то позволил себе опуститься на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Тишина квартиры давила на него тяжелым одеялом.       В конце концов он все же нашел в себе силы встать, разуться и скинуть пиджак, после чего прошел на кухню и включил свет. Яркая лампа больно резанула по глазам. Парнишка замер посреди комнаты, не зная, что делать дальше. Сама кухня представляла собой крайне печальное зрелище. В ней царил такой же бардак, как и в душе парня. Силы уходили на поддержание видимости своего существования, но никак ни санитарного состояния. В раковине полно немытой посуды, остатки еды на тарелках давно засохли. Занавески плотно задернуты, пол покрыт мелким мусором – крошками, фантиками, чеками, пустыми бутылками, но до него нет дела жильцу.       В итоге он шатким шагом дошел до раковины и среди этого беспорядка откопал относительно чистый стакан и обессиленными руками налил в него воды из-под крана. Воду он пил большими глотками, захлебываясь в ней, после чего поставив с глухим стуком стакан на стол, он облокотился на столешницу, уперев голову руками. Пальцами он сильно схватил пряди волос и потянул их, в надежде что физическая боль немного отвлечет его от царящей в души пустоты.       Он мог бы пойти спать, но сон казался предательством. Он мог бы выпить, но алкоголь не утолил бы эту нарастающую, обжигающую пустоту. Вместо этого он просто сел за стол, опустив голову на руки, и позволил реальности похорон, которую он так старательно игнорировал в дороге, наконец настигнуть себя. Так полулежа, он вслушивался в тиканье настенных часов, в шум города за окном пока наконец хрупкий покой не добрался до него, даря измученному разуму так необходимый для него сон, прерывистый, некрепкий, но такой необходимый для уставшего парня.       Проснувшись, он обнаружил что наступило утро, уже не раннее, но и не позднее, этот промежуток времени, когда город проснулся, но не до конца, и только начинает свой день. Улицы за окном медленно оживали, шум машин становился громче, а небо – ярче. Из окна открывался вид на город: небо голубое, хотя на линии горизонта еще не пропали мазки рассвета. Сам город покрылся дымкой, легкой и невесомой, словно вуаль. Картина была прекрасной, но жильцу квартиры было на нее совершенно плевать. Он встал со стула, немного потянулся в попытках хоть немного растянуть мышцы, затекшие в неудобной позе, после чего направился в ванную.       Немного сполоснув лицо ото сна он, уперев руки в раковину, уставился на свое отражение в зеркале: засаленные волосы, помятое, небритое лицо, мешки под глазами и в целом изможденный вид… Печальное зрелище. Но сил не было, поэтому он добрался до спальни. В ней стоял спертый воздух, одежда была смята и разбросана как по полу, так и на кровати. Спотыкаясь, он добрался до окна, открыв его на проветривание, после чего поправил шторы, так, чтобы свет из окна не падал на кровать. Смахнув все лишнее на пол со своего места для сна, он лег, уткнувшись носом в подушку.       Время текло бессмысленно долго, оно тягучее, как смола, а на вкус горькое и вязкое. Парень изредка поглядывал на прикроватный будильник в пустой надежде, что его мучения прекратятся. Прошла только минута. Ничего не изменилось. Минутная стрелка просто сделала движение. Скучно. Медленно. Он моргнул и со вздохом опустился на подушку, прикрыв от усталости глаза. Открыв их, он снова посмотрел на часы – прошло два часа. Он заснул, но совершено не помнил сна, не получил отдыха, как это обычно бывает. Он перевернулся на кровати и принялся всматриваться в потолок в надежде, что найдет в себе хоть какие-то силы привести себя и свое окружение в порядок. Выходные, которые он получил в связи с похоронами уже заканчивались, и ему завтра необходимо было возвращаться в университет на учебу. Он не хотел этого. Он не хотел снова попасть в коридоры, где все напоминало о ней. Они вместе поступили в один университет на одну и ту же специальность и были на предпоследнем курсе, как произошло это злосчастное ДТП со смертельным исходом. В итоге молодой человек уже не видел смысла оканчивать учебу, ему не хотелось завершать этот этап жизни без нее.       Продолжая лежать, он почувствовал вибрацию в кармане штанов от так и неснятого костюма. Он достал телефон, который на мгновение ослепил ярким экраном. Звонил одногруппник. Парень равнодушно сбросил трубку и отложил телефон. Звонок повторился. Молодой человек отвернулся подальше от телефона и принялся игнорировать его, думая, что в какой-то момент звонки прекратятся и звонившему надоедят попытки с ним связаться.       Телефон продолжал звонить с редкими перерывами уже десять минут. Наконец он взял эту чертову трубку и раздраженно ответил на звонок.       - Здорова, ты там жив вообще, чего не отвечаешь? – в динамике послышался отвратительно бодрый и звонкий голос, - я уже подумал, что ты занят, но вспомнил, что ты сегодня точно свободен. Короче, дело к тебе есть. Ты ж на пары завтра идешь? Так вот, прикрой меня перед старостой, а то я сегодня в ночную смену работаю, освобожусь только ко второй паре. Лады? Давай удачи, не кисни там! – звонок резко прервался. Парень изумленно посмотрел на телефон в своих руках и тихонько офигел от наглости данного индивида. Слов не было. Особенно с тем фактом, что данный товарищ в случае невыполнения своей просьбы от него не отстанет, планы на завтра моментально решились. В итоге, с кряхтением поднявшись с кровати, он пошел в душ.       Спустя время, он вытирая голову полотенцем, внезапно остановился посреди квартиры, задумываясь над вопросом, а что это он так резво подорвался. Сев на стул, он, продолжая сушить голову принялся за рассуждение. Звонившего раннее не то что другом, даже близким знакомым назвать было крайне трудно. Его имя было Дмитрий, но все звали его Димоном, он был крайне надоедливой особой. Еще в начале учебы, он приклеился как банный лист и принялся таскать пострадавшего от такого внимания по всем вечеринкам, выставкам и любым активностям, которые только можно представить. Очевидно, что активистом был он еще тем, и жил согласно девизу: «За любой движ, кроме голодовки», из-за чего часто от его энтузиазма страдали окружающие. В то же время Дима был крайне отзывчивым парнем, поэтому частенько оказывал практически любую помощь своим ближним. В этот, на самом деле небольшой круг лиц, паренек затесался совершено случайно, но это было неизбежным. Поэтому, если он не явится завтра на учебу и не прикроет Димона, очевидно, он дойдет до его квартиры и начнет выпытывать, что с ним произошло. А открывать душу, пока раны на ней еще были так свежи крайне не хотелось. Поэтому, стиснув зубы, приходилось строить из себя человека, который может о себе позаботиться, так как в противном случае Дима мог и до психолога за ручку до вести. Этого не хотелось. И в университет идти не хотелось. Из двух зол пришлось выбирать меньшее. Желание остаться дома и забаррикадироваться в квартире росло в геометрической прогрессии. Страх того, что особо активный одногруппник доберется до единственного островка грусти и тихого отчаяния рос пропорционально. Он не собирался допустить вторжение в свою милую квартирку нарушителя спокойствия, которому мало ли что могло взбрести в голову, например, начать убирать его многодневный бардак.       

***

      На следующий день университет встретил его шумом, гамом, толпой вечно спешащих студентов и полным непониманием, зачем он вообще явился в этот храм науки. Найдя нужную аудиторию, он взглядом нашел старосту своей группы, миловидную девчонку, которая что-то яростно строчила в своем ежедневнике.       – Привет, – он неловко попытался начать разговор.       – О, какие люди! Ну привет-привет, тебе лучше стало, ты точно можешь присутствовать на занятиях? Если надо, то я в деканате выбью тебе еще пару выходных. Или ты подумываешь об академе? – сразу, одним вдохом протараторила она.       – Нет, но спасибо за заботу, – поблагодарил он, и, вздохнув, решил продолжить, – Кать, мне тут Дима вчера позвонил, просил его не отмечать, он немного задержится, сама понимаешь, личные обстоятельства…        – А, это. Ну, хорошо, Димону только передай, что с него шоколадка, – немного подумав, она продолжила, – с орешками. – наконец сказала староста.       – Спасибо, обязательно передам.       Резко прозвенел звонок, вошел преподаватель. Все быстро разошлись по местам. Преподавателем был грузный мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и залысинами на голове. Он тяжело дышал, речь его иногда была невнятной, чаще он бубнил преподаваемый материал себе под нос, и был крайне невнимательным человеком. Время на данной паре течет бессмысленно долго, оно тягучее, как смола, а на вкус горькое и вязкое. Он поглядывал на часы в пустой надежде, что его мучения скоро прекратятся. Прошла только минута. Ничего не изменилось. Минутная стрелка просто сделала движение. Скучно. Медленно. Даже вид за окном в этот момент стал ему намного интереснее занятий в учебном заведении, куда он умудрился поступить. Хотя, как сказать… Учиться ему нравилось. В момент поступления он ответственно подошел к выбору специальности и учебного заведения. Но конкретно эта пара была так скучна и тягостна, как мука, тоска снедает его, и в своем уме его держит лишь мысль о том, как он сейчас сбежит из этого кабинета. Он снова оглянулся – ничего не изменилось, терпеть эту пытку еще минут сорок, не меньше.       Наконец, пара закончилась. Он бодрым шагом вышел из аудитории, и направился к выходу из здания. То зачем он пришел было сделано, и он мог со спокойной душой вернуться в свою обитель, чтобы продолжать покрываться плесенью тоски и безысходности. И вот они, врата из ада для студентов! Ещё чуть-чуть!       – Да ладно, а кто это меня встречает! – раздался отвратительно бодрый голос, главной занозы всея универа, страху и кошмару его нынешней реальности – Димону. Свобода от этой противной веселости и жизнерадостности была рядом! Он был так близок к цели! Почему, жизнь, ты так несправедлива к своему рабу, почему не даешь ему насладится ему его страданиями! Тут случилось, то что окончательно убило его надежду. Димон по-панибратски обнял его и оставил свою руку на его плечах. Все пути отхода окончательно перекрыты и заблокированы, выхода нет, даже в окно. Пришлось за несколько секунд приготовится к дальнейшей пытке. Три, два, один…       – Ты даже не представляешь, что произошло пока тебя не было! Короче, я же официантом работаю, не так давно устроился, ничего не понимаю в этом до сих пор. Пришла дама на обед с работы, в отличном сером деловом костюме, просит сок апельсиновый выжатый с собой. И еды еще. Я, значит, пошел оформлять заказ, но не учел что нужно указать дополнительную информацию... Наливают сок выжатый в контейнер и говорят мне: «Неси.». Эта дама в костюме, видит это, и смотрит на меня как на идиота, зовёт администратора. Приходит администратор, видит это, и тут следуют ее слова: «Это что, почему сок в контейнере? Что значит сок «с собой»? Правильно, в закрытом стакане с крышкой и с трубочкой» …       Плотина прорвалась. Димон умудрился в свой рассказ вставить все сплетни, новости, истории и забавные случаи за все время пока я отсутствовал. Я узнал кто с кем теперь встречается, какие пары распались, кто кому изменяет. Послушал, как преподаватель по менеджменту поссорился с деканом. Мне поведали скорбным голосом о повышении цен на пирожки в университетском буфете. Немаловажной информацией стал рейтинг шаурмечных нашего города. Пока Дима говорил, прошли все занятия, обед и мы уже были на пути к автобусной остановке, но поток слов не прекращался. Тут мы резко остановились, и Дима задумчиво произнес: «Пойдем, я тебя кое с кем познакомлю.», и повел меня в сторону недавно открывшейся кофейни. Я даже не протестовал.       Дверь кофейни с мягким звоном колокольчика приняла нас в объятия густого, бархатного аромата свежемолотых зерен и сдобной выпечки. Я, нервно поправляя манжет свитера, вошел следом за Димой, который уже махал рукой кому-то за стойкой.       — А, вот и она! — Димон широко улыбнулся и уверенно повел меня к барной стойке, за которой царил свой, стремительный мирок.       Девушка, повернувшись к ним спиной, взбивала молочную пену в металлическом кувшине, и ее движения были точными, почти танцующими. Ритмичный шипящий звук пара на мгновение заглушил джазовую музыку из колонок. Затем она плавным жестом вылила идеально гладкую, белую пену в темную чашку эспрессо, создавая на поверхности замысловатый узор – получился лебедь, хрупкий и изящный. Только закончив, она обернулась. Я застыл. Она была прекрасна... Ее глаза были цвета самого эспрессо – темные, теплые, с золотистыми бликами, словно в них отражался свет ламп, падающий на медные кофемашины. Шапка каштановых волос, собранная в небрежный, но очаровательный пучок, сбилась от жара пара, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо с легким румянцем. Свет от ламп нежно падал на её умиротворённое лицо, ореолом рассеиваясь вокруг её волос. Сцена, открывшаяся передо мной словно застыла во времени. Я не мог вымолвить ни слова, ни пошевелиться, а лишь беспомощно смотреть на неё. У меня не хватило сил разрушить этот момент очарования, Я так и застыл, не имея воли отвести свой взор от нее. Я так и стоял, выжигая в памяти эту сцену. Меня растормошил Дима, который почувствовав моё состояние несильно меня толкнул, вытащив из прострации. Он, своим громким голосом произнес: «Ева, знакомься, мой университетский товарищ – Арсений, для друзей Арс или Сеня. Сеня – это Ева, здешняя бариста, а также студентка педагогического».       В ее улыбке, обращенной сначала к Диме, а потом скользнувшей на меня, была безмятежная уверенность человека, который знает свое ремесло и получает от него радость.       — Привет, — голос у Евы оказался низковатым, спокойным, как этот джазовый саксофон на фоне. Она вытерла руки о темный фартук и легко протянула мне одну. Ее ладонь была теплой, а на запястье звенел браслет из тонких серебряных цепочек. — Рада знакомству. Димон только и рассказывает, как вы вместе боролись с бухгалтерским учетом.       — Больше я с ним боролся, чем с учетом, — нашёлся наконец я, чувствуя, как моя собственная неуверенность тает под ее внимательным, дружелюбным взглядом. Я заметил крошечную мушку-родинку над ее левой бровью и то, как уголки ее глаз чуть прищурились от улыбки.       —Что будете? Обычный капучино для тебя, Дим? — она кивнула на друга, а потом взгляд ее снова перешел на меня, вопросительный и живой. — А для тебя? Могу предложить что-нибудь особенное, новинку — сироп имбирно-грушевый, очень необычно.       — Давай... давай попробую, — сказал я, завороженно наблюдая, как она снова погружается в свою стихию. Ее движения у стойки были грациозным ритуалом: мерный скрежет кофемолки, утрамбовка кофе, быстрый взгляд на термометр молочного кувшина. Весь мир вокруг — гул голосов, звон посуды, музыка — будто отступил, оставив в фокусе только ее, сосредоточенный взгляд и легкую улыбку, играющую на губах. Воздух между ними казался гуще, насыщеннее, пахнущим не просто кофе, а чем-то новым и трепетным.       Дима что-то болтал о вчерашней лекции, но я слышал его лишь фоном. Я завороженно смотрел, как под тонкой струйкой молока в чашке рождается новый узор — уже не лебедь, а что-то похожее на завиток папоротника, хрупкий и совершенный. И понимал, что зашел сегодня в кофейню не просто так.       

***

      Я рад, что все-таки тогда, два месяца назад, взял номер Евы. Хотя я чувствовал себя настолько смущенным, каким не был со времен средней школы. Я с тоской смотрел на свой телефон, ожидая конца учебного дня. День был ясным, аудитория полна света, а людей наоборот – мало. Занятие вел пожилой мужчина в модных очках, полный и обладающий особой манерой речи. Особенно это проявлялось, когда он задавал бедным студентам каверзные вопросы. Чем способнее был студент, тем сложнее был вопрос. От этой напасти не спастись. Оставалось лишь мужественно вытерпеть испытание. А до момента полной свободы любой добропорядочный студент с самым умным и сосредоточенным видом сидит и притворяется, что слушает преподавателя со всем имеющимся у него вниманием. Самая тяжелое в этой ситуации – это понимание, что вся преподносимая нам информация является полнейшей чушью, но все участники данного процесса имеют твердое убеждение в своих докладах, словно они способны изменить мир. По-моему мнению, скромному, как монашка в глубинке, я считаю это все распоследним бредом, а их дураками. От нас ничего не зависит, мы рабы современного мира. Когда я поделился своими размышлениями в конце дня, от я услышал иное мнение от Димона: «От нас зависит всё. Начиная с себя мы медленно меняем мир. Если каждый будет стремиться быть лучшей версией себя, как мир может остаться неизменным?» И кто из нас страннее?       После, окончания пар, Арсений с удивительной для него прытью вылетел из университета, спеша в свое новое любимое место – кофейню. Он уже не жалел, что тогда его поймал Дима, а очень даже рад. Он чувствовал себя так, будто у него снова появилось дыхание и воля к жизни. Это было удивительное чувство, ощущение, что жизнь снова налаживается.