1
29 декабря 2025 г., 01:42
Тихо. Только кроны деревьев шумят себе, шумят: березы, ясени, клены… Больше всего было конечно берез.
Но водная гладь — тихая такая, загляденье. Вот он и заглядывался.
Еще солнце светило. И в озере, в которое вглядывался, отражались деревья; больше всего конечно березы. Красиво. И спокойно.
Тут спокойствие текло вечно. Тут оно, наверное, и рождалось. А чуть дальше кончалась ограда из тоненьких березок и шелестящих их крон — там спокойствие испарялось.
Скоро и у него испарится.
Жара — июнь месяц. Нынче рано теплеет. Новополученная форма чрезмерно грела, сапоги хотелось скинуть. Скинул.
Прохлада хлынула в ноги, стоило им слегка коснуться воды. Ветерок подул; нет, не холодный — летний. И стало уже совсем не жарко, даже в теплой форме. «Тут, наверное, желания сбываются», — подумал он с усмешкою. Откинулся назад на локти, фуражка слетела с головы, и светлые волосы развил несмелый ветер.
Прикрыл глаза, прислушался. Нет, все же тишина. Такая чудная, что в ней хоть растворись, как сахар в молоке. Действительно жаль, что раствориться не выйдет.
Как молния средь ясного неба разразил тишину топот тяжелых сапог по земле. Он вскочил, подхватил фуражку, нацепил на голову; обернулся.
— Ты не мое желание, — прохныкал театрально, обиженно.
Ему было и впрямь обидно, что чудный сон был так вот прерван, — возможно, обиднее всего на свете.
— Что ты несешь, Наруто?
На него устремилась пара черных глаз. О, эту пару глаз он знал слишком хорошо; это были не нежные березки, не безмолвная озерная гладь, не чистое голубое небо, ясное солнце и тишина, о, никак нет! Это был темный лес, в котором водились самые голодные волки в мире, это свирепая буря, голые обглоданные ветки сухощавых деревьев в самое холодное время года.
И Наруто ненавидел то, как он появился здесь и напомнил ему, что сам он никакая не тихая гладь, в которую пытался играть, с которою пытался слиться; а такая же буря.
— Изыди, — сердито буркнул себе под нос.
Он приподнял бровь.
— С чего бы это?
— Я первый сюда пришел.
— И что?
— Уйди, Саске, не до тебя сейчас!
Саске фыркнул, присел рядом, поклал фуражку на землю рядом с собой (за этим движением Наруто внимательно проследил), откинулся на локтях и устремил взгляд в небо.
— Подумаешь. Мне, знаешь ли, тоже не до тебя.
Наруто замер. Проскользил по нему взглядом, — с досадою заметил, что вновь разглядывает его так: как картину на витрине, диковинную и очень искусную картину. Взгляд его спустился с угольных волос, фарфоровой кожи, утонченных, изящных как у скульптуры черт на гимнастерку, — добротную гимнастерку, не такую, как на нем; на прикрепленный к ней георгиевский крест с черной-оранжевой лентой и на погоны. Взгляд его сощурился. Взгляд его нахмурился.
— Как в новых войсках служится?
Саске обернулся на него.
— Еще никак, — процедил сквозь зубы, — с завтрашнего дня.
— Вот как. — А Наруто не злился, ответил почти с грустью. — И я с завтрашнего.
— Вот как, — вторил ему Саске. — Тогда можно было бы подумать, что у нас с тобою одна служба.
Наруто фыркнул невесело.
— Да, может и можно было бы.
Далее они молчали. И вновь вернула себе законную власть тишина этого места, приуступая только шелесту ясеней, кленов, берез… Больше всего конечно берез.
Но тишина уже не была спасительной. И более не хотелось в ней растворяться — уж слишком казалась ядовитой.
— Но все же хорошо, что не одна. Не правда ли?
— А? — Наруто обернулся, выныривая из своих мыслей.
— Служба. У нас с тобой.
Наруто поежился.
— А, да… Хорошо. Разумеется.
И повесил нос, уткнувшись взглядом в землю.
Рука нервно сжала клочок травы. Тишина стала хищной. И водная гладь, и шелест листьев, и медленно плывущие облака превратились вдруг из картины умиротворения в тревожный затаившийся аккомпанемент к этой тихой, беззвучной буре, что развернулась у подножия озера.
Наруто крупно вздрогнул и развернулся, ошарашенно раскрыв глаза, когда на сжимающую землю руку ему сверху легла чужая холодная рука.
Саске встретился с ним взглядом. Его взгляд был нечитаем, невозмутим, и все же, совсем чуть-чуть, как показалось Наруто, насмешлив. Рука тут же убралась. «Случайно, наверно», — подумал Наруто, но выдохнуть не мог, пока взгляд черных глаз сверлил его насквозь.
— Чего так невесел?
— Был весел, пока ты не пришел, — буркнул Наруто.
Саске устало вздохнул и устремил взгляд вдоль озера. Он не злился. Такое случалось не часто, обычно он злился много и сильно, однако изредка накрывало его расположение духа, когда разозлиться он вовсе не мог.
Наруто поглядывал на него осторожно и затаенно.
Как правило он не мог злиться, когда пребывал в меланхолии. Тогда он был задумчив, а глаза блуждали как-то рассредоточено, почти мягко, вопреки обычному в них напряжению, серьезности.
— А сам-то весел, можно подумать… — тихо заметил Наруто.
Саске обернулся на него; и улыбнулся. Наруто совсем растерялся. Саске редко улыбался, крайне редко, а тут у него улыбка еще такая грустная вышла, что у Наруто неволей сердце заскрипело, побледнел он весь и будто сразу вину почувствовал.
— Пожалуй, что не весел. Еще и ты меня не веселишь.
Предыдущее наваждение удалилось: временно, лишь отошло за ближайшую березку, а не удрало восвояси. Вспомнилось что-то прежнее, знакомое. То, как с Саске раньше всегда было; просто, вспыльчиво. Не робко.
Наруто резко приподнялся.
— Еще чего, веселить я тебя должен! Совсем совести нет? Да иди ты знаешь куда… Пришел, вот и уходи! — Он сел назад, упершись лбом о свои колени. — Нечего меня мучить…
Теперь с ним было сложно. Теперь уж ничего простого в мире не осталось.
Наваждение вернулось.
Молчали. Наруто знал, что на него смотрят. Таким взглядом смотрят, что если бы поднял голову и с ним встретился, наверное расплакался бы. Как дурак.
Тяжело вдыхал и тяжело выдыхал, боясь оторвать голову от колен.
— Уходи. Уходи, не могу я тебя видеть… — прошептал еле слышно.
А Саске был спокоен и вновь теперь смотрел вдаль. Долго молчал, потом ответил:
— Брось. Сегодня еще можно побыть человеком.
Наруто приподнял голову в недоумении.
— Чего?..
И встретил уже посерьезневший взгляд Саске.
— А вот завтра уже нет. Завтра нас не будет.
Наруто глядел на него потерянно, недоверчиво.
— И куда же мы денемся?
Он глубоко вдохнул и продекларировал:
— Наши места займут солдат Красной и солдат Белой армии.
Наруто шумно выдохнул и усмехнулся скептически.
— Завтра будет война, а на войне нет людей. Есть только солдаты, — добавил Саске, чувствуя, что надо пояснить, и Наруто поморщился.
— Ты сюда пришел пофилософствовать?
— Я пришел сюда запомнить, какого это — быть человеком.
И Наруто больше не смог найти повода подколоть его. Слишком уж он был серьезен.
Он приблизился к его лицу достаточно близко, чтобы можно было расслышать полушепот и спросил медленно, вкрадчиво:
— Ну и какого же это?
Саске приблизился еще ближе и ответил еще тише:
— Паршиво. Слишком много приходится чувствовать, — Наруто вздрогнул от чужого дыхания, прошедшего по его лицу, но не отстранился.
— А солдатам, думаешь, не приходится чувствовать?
Саске опустил глаза и выдохнул ему почти в губы:
— Нет…
Наруто смотрел то на его губы, то на полуприкрытые глаза, и было это ему и сладостно, и невыносимо; и хотелось и двинуться вперед, и убежать далеко-далеко назад.
— Ты неправ, Саске. И если мы еще встретимся, тебе придется признать мне в лицо, что был неправ, — ответил он наконец, таки-отстраняясь.
Саске тут же потерял плясавшее на его лице секунду назад мягкое выражение, отодвинулся и отвернул голову к воде.
— Не встретимся, Наруто.
И Наруто почему-то ясно понял, всем естеством почувствовал: не встретятся.
Еще ярко светило солнце. Ветерок дул совсем легкий, поистине летний. Шелестели ясени, клены… Березы. Их отражение ловила безмолвная водная гладь.
Им хотелось бы глядеть вот так друг другу в глаза, смеяться. Любить. А придется мучить и убивать.
***
Что ж ты, милая, смотришь искоса,
Низко голову наклоня?
Трудно высказать и не высказать
Всё, что на сердце у меня.
(Подмосковные вечера, 1956)
