Неправильность

Первым ощущением была боль. Тупая, пульсирующая, разлитая по всему телу. Она вытягивала сознание Уилла из бездны, заставляя его медленно пробуждаться. Веки не подчинялись, словно их сшили намертво. Где я? Что случилось? «Я нашла его. Он… здесь…» Голос. Приглушённый, но… знакомый. Он знал его. «Уилл?» Снова он. Напряжённый, сдавленный. В нём билась тревога. «Уилл? Ты слышишь меня?» Имя. Моё имя. Уилл попытался заставить работать онемевшие мышцы лица, открыть рот, издать хоть какой-то звук. Ничего, кроме тихого хрипа. Вспомнить. Нужно вспомнить. Робин. Вышка. Её бормотание о «скачках частоты». «Проверю кабель, две минуты, не больше», — и её шаги, затихающие за стволом старого дуба. Тишина. Потом — прикосновение. Холодное, влажное. Обвило лодыжки с обманчивой нежностью, прежде чем впиться в плоть. Щупальца ползли вверх, под джинсы, под футболку. Липкие, чужие. Они обвили горло, сдавили — воздух оборвался. Более тонкие, похожие на паразитов, проникали под одежду, прилипали к животу, к груди. Каждое движение, каждая попытка вырваться лишь сильнее запутывала в их мёртвых объятиях. Они пытались не схватить, а поглотить. Слиться с ним. Мысль, острая и ядовитая, пронзила мозг: Робин. Услышала ли? Успела убежать? Или… из-за него, из-за его проклятой связи с этим местом, с ней случилось то же самое? Лёгкие спазмировались, безуспешно пытаясь вдохнуть. «Всё в порядке, Уилл. Я здесь. Рядом. Дыши. Всё будет хорошо». Сквозь нарастающий ужас слова дошли до него. Он заставил себя слушать. «Уилл. Это я. Оди». Оди. Её имя сработало как ключ. Судорожный, прерывистый выдох вырвался из его груди. Челюсть наконец разжалась. Но расслабления не последовало. По спине, к затылку, поползли ледяные мурашки. Кто-то здесь. И Оди, кажется, ощутила это одновременно с ним. Её голос стал твёрдым. «Отойди от него». Тишина, последовавшая за её словами, была густой и зловещей. Уилл кожей чувствовал чужое присутствие. Кто-то стоял рядом. Кто-то, кого Оди не просто слышала, но и видела. «Одиннадцать. Его время пришло». Время? Какое время? — пронеслось в голове Уилла. Затылок горел. Затем новый голос, обращаясь прямо к нему. Он был тихим, но он пронизывал насквозь, вкрадывался в самое сознание. «Я вёл тебя, Уилл. Все эти годы. Я чувствовал каждый твой страх. Каждую дрожь». Уилл почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Этот голос… Он был тем, кто наблюдал за ним с самого начала? Тем, чьё присутствие он ощущал все эти годы? «Убирайся! — голос Оди сорвался на крик. В нём не было страха, только ярость. — Не смей прикасаться к нему! Ты знаешь, что я сделаю с тобой, Векна!» Векна. Имя, обрушившееся как приговор. Имя кошмара, который они не могли найти, не могли уничтожить. Тот, кто забрал у них всех так много. И он был здесь. Прямо сейчас. Всё началось с ощущения, что время споткнулось. С тех пор как они вернулись из Калифорнии в Хоукинс, Уилл чувствовал это — призрачное чувство, будто он не движется вперёд, а барахтается в паутине прошлого. Монстры. Жертвы. Настоящий апокалипсис, который они едва предотвратили. А теперь Векна… он сказал, что… время… «Уилл! Ты должен проснуться прямо сейчас!» С отчаянным усилием воли Уилл заставил веки разомкнуться. Он ожидал увидеть багровый ландшафт Изнанки или искажённый лик Векны. Но его ослепил слишком яркий свет ламп. Оглушили громкие голоса, визг тормозящей двери, хлопок металлического шкафчика. В его руках были учебники, а пальцы предательски дрожали. Он огляделся. Длинный школьный коридор. Но… не тот, что был сейчас. Он выглядел так, будто перенесся на годы назад. Когда он только вернулся… «Он в коридоре, — голос Оди прозвучал отстранённо, будто сквозь помехи. — Кажется, это…» — Школа, — прошептал Уилл, и горло сжалось от узнавания. — Но… это та, из прошлого… — Зомби-бой выходит на прогулку! — раздался насмешливый голос, полный презрения. Уилл обернулся. Трой Уолш, окружённый своей стайкой, окинул его взглядом. Ухмылка обнажила слишком ровные зубы. — Не дышите на него, ребята, а то заразитесь. От него могилой несёт. Толчок в спину был подлым и точным. Уилл, всё ещё дезориентированный, споткнулся и с размаху ударился плечом о железную дверцу своего шкафчика. Она с оглушительным лязгом распахнулась, и на грязный пол высыпалось несколько листов бумаги. «Уилл!» — голос Оди полыхнул паникой. Он знал. Знал, что на них изображено, ещё не видя. Но всё равно, сгорбившись, с унизительной покорностью жертвы, наклонился и поднял их. Угловатые, нарисованные злой рукой картинки. Кривая могила с надписью: «R.I.P. Зомби-бой». Другая — его лицо с пустыми глазами и струйкой слюны из оскаленного рта. И слова, выведенные жирным чёрным маркером: «УБИРАЙСЯ ОБРАТНО В МОГИЛУ». «Не смотри! Выбрось это!» — умоляюще прозвучало у него в голове. Он судорожно скомкал листки, затолкал их в шкафчик и с силой захлопнул дверцу. Оглушительный лязг заставил вздрогнуть проходящего парня. Тот бросил на Уилла испуганный взгляд и почти побежал прочь, словно боялся заразиться. «Почему она так нервничает, Одиннадцать? — в его сознание влился новый голос, тихий, вкрадчивый и знакомо-чужой. Он звучал не извне, а изнутри, как его собственная мысль. — Она ведь не понимает. Они инстинктивно чувствуют чужое. Ты — аномалия, Уилл. Ошибка, которую мир пытается исправить». Уилл почувствовал на себе взгляд. Резко обернулся. Две девочки тут же отвели глаза, но он успел поймать их выражение — любопытство, смешанное с брезгливым страхом. Странный. Пропавший. Зомби. Их шёпоты жужжали в ушах, сливаясь с голосом в его голове. «Уилл, нужны счастливые воспоминания! Вспомни что-то хорошее!» — отчаянно, сквозь нарастающие помехи, крикнула Оди. Ком в горле стал таким большим, что перекрывал дыхание. Что, чёрт возьми, происходит? Почему он здесь? Он прислонился лбом к прохладному металлу шкафчика, пытаясь задержать дыхание. Стать меньше. Раствориться. Исчезнуть. Стать чем угодно, только не этим. Не этим ходячим напоминанием о смерти, не «Зомби-мальчиком», вызывающим у людей инстинктивное омерзение. Неудивительно, — с горькой иронией пронеслось в его голове. — У меня были настоящие похороны. Весь город думал, что я мёртв. А потом я просто… вернулся. Исчез на неделю и вернулся. Кто так делает? — Только зомби, — с силой сглотнув ком в горле, прошептал он. — Только монстры. «Исчезни, — нашептывал внутренний голос. — Перестань существовать. Это будет милосердием». «Уилл, пожалуйста… дыши!» — голос Оди прозвучал прямо в уме, тихий, но настойчивый, словно она сжимала его ледяные пальцы. — «Всё будет хорошо. Дыши со мной. Вдох… и выдох». Он сделал прерывистый, захлёбывающийся вдох. «Эй… Уилл, — голос Оди был напряжён, будто она сама боролась с невидимой силой. — Мама… Мама говорит, что ты сильный. Она здесь». Мама? Здесь?.. Где?.. — Что, Зомби-бой, не понравилось? — Трой снова толкнул его, вдавливая спиной в металл шкафчика. — Слишком жёстко? Хочешь, чтобы мамочка прибежала на помощь? — Трой изобразил плаксивое лицо. — Твоя мамаша ведь всё ещё завязывает тебе шнурки и провожает до туалета, чтобы ты не потерялся? Или она наконец поняла, что её сынок — конченый уродец? «Они говорят о маме», — голос Оди в голове был напряжённым, обращённым к остальным. — «Он… я помню… его… это железный лоб…?» — Отстань от моей мамы, — прошипел Уилл, и в горле встал ком. Он попытался отойти, сделать шаг, но один из парней, кажется Бретт, с силой упёрся ему в плечо, пригвоздив к шкафчику. — Куда собрался? — Его дыхание, с запахом мятной жвачки, било Уиллу в лицо. — Не хочешь поболтать? Мы по тебе соскучились. Все думали, ты навсегда свалил в ад, или куда там вас, уродов, отправляют. — Отвали. — Уилл чувствовал, что внутри что-то закипало. Унизительная покорность начала медленно вытесняться холодным, острым гневом. — Ой! — Трой приложил ладонь к уху, изображая изумление, и несколько человек вокруг захихикали. — Ребята, вы слышали? — Он презрительно скривил губы. — Слушай, а где твоя банда, а? Твои… друзья? Особенно Уилер. Вы с ним всё ещё неразлучны, да? Сердце Уилла сжалось. Майк. — Ага, Уилер, — подхватил Бретт, подмигнув. — Вы с ним какие-то… особенные друзья, да, Байерс? — Он сделал похабный жест сплетёнными пальцами. — Он не такой! — вырвалось у Уилла, и он тут же пожалел, потому что Трой загорелся, как спичка. — Оооо! «Он не такой»! — передразнил его Трой, изображая плачущее лицо. — Защищает своего парня! Это так мило! Думаешь, он бы тоже за тебя заступился? — А твой папашка-алкаш знает, что его сынок — фея? — вклинился другой парень, толкая Уилла в бок. — Наверное, поэтому он от вас свалил, да? Ну давай, Байерс, покажи нам, как ты плачешь своему мальчику в жилетку. Он тебя утешает, да? Гладит по головке? Говорит, что всё будет хорошо, пока вы там в своём гей-раю? «Уилл… — голос Оди дрогнул. — Это всё не по-настоящему. Найди счастливое воспоминание, понимаешь? Он не может его забрать!» Уилл изо всех сил зажмурился, вжимаясь в шкафчик. Исчезни. Просто исчезни. И это сработало. Давление ослабло. Голоса Троя и его прихвостней растворились в нарастающем гуле, который сменился… тишиной. Его обдало волной головокружительного облегчения. Он открыл глаза. Он был дома. В их старом доме, в своей комнате. «Дом. Твоя комната», — подтвердила Оди, и в её голосе послышалась осторожная надежда. Уилл медленно повернулся, вдыхая знакомый запах старого дерева и краски. На столе лежали его рисунки. — Да… — прошептал он. «Это… хорошее воспоминание?» — спросила Оди. Хорошее? Да. Здесь он был в безопасности. Здесь он был просто ребёнком. — Да, — тихо ответил он. — Думаю, да. Он подошёл к столу и взял в руки рисунок — могучий дракон, парящий над замком. На обороте детская подпись: «Уилл Байерс. 7 лет». «Красиво», — сказала Оди, и её голос смягчился, словно она улыбалась. — Спасибо, — прошептал он, проводя пальцами по бумаге. И это воспоминание было хорошим. Пока… за его спиной не раздался тот самый голос. Хриплый, пропитанный яростью и презрением. Голос, который он слышал в этой самой комнате много лет назад. — …а ты думаешь, я слепой, блядь?! — рёв Лонни прорвался сквозь стены, заставляя рисунок выпасть из ослабевших пальцев Уилла. — Ублюдок! Он ненормальный! Ты видела его? Видела?! — Замолчи, Лонни! Ради всего святого, замолчи! — Голос мамы был высоким, сдавленным, на грани истерики, но полный отчаянной защиты. — Не смей! Ни слова больше о нём! Ни одного! Уилл застыл в дверном проёме, прижавшись к косяку, снова превратившись в того мальчика, чьё сердце колотится где-то в горле. Он видел осколки на полу у ног матери. Разбитая ваза. Или стакан. «Уилл?» — Он здесь… — прошептал Уилл. — Снова здесь. Он видел их: Лонни, огромный, багровый от ярости, со сжатыми кулаками, посреди комнаты. И маму — хрупкую, но с глазами, горящими безумной решимостью, — заслоняющую собой дверь в их с Джонатаном комнату. На полу у её ног зловеще поблёскивали осколки. «Мама… мама говорит, что он лжёт. Что он говорит гадости. Не слушай его!» Гадости? Уилл с горькой иронией прикусил нижнюю губу до крови, чувствуя солоноватый вкус. Это то, как можно назвать в конечном итоге его? Просто гадостью? — Ненормальный, — Лонни фыркнул, и это звучало как плевок, пропитанный таким презрением, что Уилл физически ощутил его на своей коже, как пощёчину. И тут, прямо в его сознание, влился новый голос. Голос Векны. «Слабак. Неженка. Слова, которые ты слышишь всю жизнь. Они не просто оскорбления, Уилл. Ты это знаешь.» Лонни сделал шаг к Джойс. Тело Уилла среагировало раньше мысли — он инстинктивно рванулся вперёд, на миг выйдя из тени проёма. — Он ненормальный, Джойс! — голос Лонни стал тише. — И знаешь что? Я давно присматриваюсь. Очень давно. — Лонни выпрямился во весь свой рост, и его мутный, жестокий взгляд метнулся, казалось, прямо туда, где стоял Уилл. — Он не просто слабак, неженка. Он — педик. Твой сынок… — губы Лонни растянулись в оскале, обнажая чуть желтоватые зубы. — …твой сынок — маленький, грязный пидор. Слово повисло в воздухе. Пидор. Оно звенело в ушах, отдаваясь в виски. Казалось, для Уилла прошло время, прежде чем он с трудом услышал рассеянный голос. «Нет… Он здесь. Но… тот человек… он назвал Уилла…» — голос Оди дрогнул, она явно колебалась, не решаясь выговорить это слово перед всеми, кто слушал. — Пидором. Он назвал меня пидором. «Пидором…?» — Оди повторила слово, и в её тоне не было ничего, кроме чистой, детской неосведомлённости. Он представил, как остальные замирают, как мама задерживает дыхание. «Нет! Уилл, это… плохое слово.» Уилл усмехнулся про себя. Наверное, тот, кто рядом, даже толком не объяснил значение этого слова. Сейчас было не самое лучшее время учить свою сестру ругательствам и тонкостям человеческой жестокости. Но… …Все эти шёпоты за спиной, эти косые взгляды, эти «слабачок», «не такой»… все эти оскорбления, что сыпались… и это, из уст собственного отца… Но страшнее было другое. Страшнее было знать. Знать, что всё, что они говорили, было правдой. И они, все они, были правы. — Они правы, Оди, — выдохнул он, и его лицо исказилось гримасой отчаяния и самоотвращения. — Они всегда были правы. Он был ошибкой. Грубой, вопиющей ошибкой природы. Не просто странным. Не просто «чувствительным». Он был неправильным, извращением в глазах Лонни, да, наверное, и в глазах всего этого проклятого города. Не тем, кого можно любить, а тем, что должно быть скрыто, уничтожено, как монстр. «Уилл, послушай меня. Дыши. Вспомни что-то по-настоящему хорошее. Что-то, что принадлежит только тебе. Сейчас тебе нужно спрятаться там, пока я не найду тебя! Давай же, Уилл!» Уилл выдохнул. Долгим, дрожащим, срывающимся выдохом. Ему нужно было собраться. Вцепиться во что-то, пока это воспоминание не разорвало его изнутри. Это его разум. Его крепость. Он должен был найти опору. Что-то хорошее. Что-то чистое. Что-то, что было до того, как всё пошло наперекосяк. И как будто почувствовав этот порыв, это желание спрятаться, голос шептал: «Беги. Беги в свои жалкие воспоминания. Но даже там ты найдёшь лишь подтверждение своей никчёмности. Даже там ты будешь лишним.» И мир вокруг поплыл, изменился. Холодные, приглушённые краски старого дома растворились в резких, ядовито-ярких огнях. Прежде чем Уилл успел понять, что происходит, он уже стоял, а перед ним — Майк и Оди, держащиеся за руки, их счастливые лица освещались разноцветными гирляндами, словно в насмешку. «Смотри, Уилл, — прозвучал в его сознании голос Векны, будто констатирующий непреложный факт. — Смотри на идеальную картинку, в которой для тебя нет места». Ринкомания. Место, где он впервые так остро, так физически ощутил, что является третьим лишним. «Уилл? Куда… » — голос Оди пропал, оставив его в этом воспоминании. Резкий запах пластика, пота и сладкой ваты бил в ноздри тошнотворным коктейлем. Гул коньков по синтетическому льду, визгливая музыка из колонок — всё это обрушилось на него с ошеломляющей реальностью. Он стоял у бортика, цепляясь взглядом за другого себя — того, прошлого Уилла, который сидел на скамейке рядом с Оди. — Забыла про носки, значит? — голос его двойника прозвучал неестественно громко, с подчёркнутой, почти театральной недоумевающей интонацией. — Как так? Ты же часто тут бываешь. Уилл, наблюдая за этим, сжался. Он помнил эту фальшивую небрежность в голосе, эту попытку казаться сильным, когда внутри всё сжималось в комок от ревности и обиды. — Вот так… из головы вылетело… — пробормотала Оди, съёжившись, и отвела взгляд. — Ясно. — Прошлый Уилл наклонился к ней ближе. — Зачем ты врёшь? — Что? — Оди резко повернула голову. — Зачем врёшь Майку? — Уилл впился в неё взглядом. Уилл нахмурился. Майк. Точно. Врать Майку казалось чем-то неправильным. Он этого не заслуживает. Неужели Оди этого не понимает? Видение снова дёрнулось, плывя, как плохая плёнка. Теперь они втроём сидели за столиком в кафетерии. И вот — Анджела, как акула, учуявшая кровь, скользит к их столику со своей стаей. — Погнали, подруга. Давай прокатимся, — её голос был сладок, но глаза — насмешливые. Уилл увидел, как его прошлое «я» напряглось, рука инстинктивно дёрнулась вперёд… Предупреди его, — умолял он сам себя в прошлом. Скажи ему, что с ней происходит! Уилл обернулся, смотря на Майка. Нужно было предупредить. Нужно было сказать об этом Майку. Майку, который отстранённо ковыряет соломинкой в стакане, абсолютно не замечая, как Оди буквально растворяется от стыда и страха из-за встречи с Анджелой. Уилл допустил, чтобы Оди утащили. И то, к чему это привело. Он видел, как к Оди подъезжают с камерой. — О нет… — вырвалось у прошлого Уилла. Уилл знает, о чём тогда думал. О том, что произойдёт. Ведь всё это было с ним. Вместо Оди он увидел самого себя — маленького Уилла, которого двое хулиганов сшибают с ног, пока он снимает на камеру. «А ведь она сама виновата», — прошипел в его сознании голос. «Она солгала. Она разрушила этот день. Из-за неё Майк не замечал тебя. И посмотри на это…» Уилл обернулся и увидел их — «себя» и Майка, стоящих у катка. — Оди кое о чём умалчивала, — бросил «Уилл» Майку, и его голос дрожал от накопленной обиды. — Что ты несёшь? — Майк нахмурился. — Она тебе врала! — выпалил «Уилл», почти крича. Настоящий Уилл сжал кулаки, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Он помнил эту ядовитую горечь, это удушающее чувство несправедливости. «Она врала», — шептал голос. «Не о травле. Не о своём страхе. О лжи. О том, что могло бы разрушить идеальный образ, который она нарисовала Майку в письме. Именно это ты считал корнем всех бед. Разве это не главная причина, по которой Майк, самый дорогой тебе человек, твой лучший друг, нагло игнорировал тебя весь этот бесконечный, отвратительный день?» — Послушай. У неё не всё гладко! Она тебе врала, Майк! — кричало его прошлое «я». — Врала прямо в лицо, как только ты приехал! Но я… ещё и третий лишний тут, позорище какое-то! «Смотри на себя», — голос стал тише. «Ты видишь это? Скрытое желание. Желание саботировать её в глазах Майка. Факт её несовершенства. Факт лжи. Ты хотел, чтобы Майк увидел её ложь. А не то, что над ней издеваются. И надо же…» — Прекрати! — Уилл схватился за голову, пытаясь вырвать из неё этот ядовитый шёпот. Видение снова прыгнуло, резко и болезненно. Теперь он стоял перед Оди. Она была бледна, её глаза огромные, полные немого шока. На её ролике — тёмные брызги. А перед ней, на полу, лежала Анджела с разбитым лбом. Мир вокруг них внезапно погрузился в полумрак. Краски поблекли, звуки катка стали приглушёнными, как из-под толстого слоя воды. — Ах, Одиннадцать… — голос прозвучал не внутри, а сзади, ледяным касанием в самый затылок. — Её так легко… сломать. Уилл резко обернулся, сердце замерло на мгновение, а затем забилось с такой силой, что отдалось болью в висках. Позади него, в самой гуще теней «Ринкомании», стояло нечто. — Должно быть… печально… — проскрежетал голос Векны, исходящий, казалось, из самого пространства вокруг него, — …наблюдать за этим. Но в этом… вся суть Одиннадцать. Насилие. Гнев. Ложь. Холодная волна страха прокатилась по спине Уилла. Он инстинктивно отпрянул, пятки задели бортик катка. — Заткнись! — его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Не смей говорить про неё. Существо сделало едва уловимый шаг вперёд. Очертания стали чуть чётче, обещая лишь ужас. — Разве это… не твои воспоминания, Уилл? — спросил Векна, и в его голосе сквозила любознательность хищника, изучающего свою жертву. — Ты злишься? Но разве я… показал тебе что-то… чего не было? Векна не ждал ответа. Его молчаливое присутствие было ответом достаточным — давящим, всезнающим. Уилл отшатнулся от призрачного образа, чувствуя как последние опоры его разума трещат по швам. Ему нужно было найти что-то настоящее, что-то неподдельно хорошее. Он зажмурился, изо всех сил пытаясь оттолкнуть наваждение «Ринкомании». Игра, — лихорадочно подумал он. Подвал. Майк, закатывающий глаза на очередную осторожную тактику Лукаса. Дастин, сгорбившийся над самодельной картой. «Уилл? Ты... Игры?» — голос Оди прозвучал с лёгким недоумением. «Это хорошо, да?» Уилл почувствовал, как она обращается к другим, к тем, кто сидел там в настоящем мире, в безопасности. — Да, — выдохнул Уилл, и его сознание ухватилось за эту соломинку. — Наша партия. Подвал Майка. Не тот холодный и пустой, каким он казался последнее время, а тот, настоящий. Тёплый, заваленный комиксами и фигурками. Воздух был густым от запаха чипсов и апельсиновой «Славной Малвы», которая всегда обжигала язык, но пить её было священным ритуалом. Свет настольной лампы, жёлтый и уютный, отбрасывал на стены гигантские, танцующие тени — не монстров, а героев. Их героев. «Да, я… вижу его», — тихо сказала Оди, похоже, отвечая кому-то извне. «Уилл сидит на полу. Майк, ты говоришь… о каком-то замке? И ты что-то рисуешь на карте». Мысль о том, что Майк слышит это, что он знает, что представляет Уилл, заставляла Уилла немного смутиться. Он представлял, каким Майк был нпряжённым по ту сторону. — Майк ведёт, — прошептал Уилл, и его губы дрогнули в подобии улыбки. Он чувствовал это — азарт, плещущийся в голосе лучшего друга, рисующего в воздухе целые миры. — Лукас спорит с ним о тактике, а Дастин… Дастин предлагает что-то безумное, от чего все хохочут. Он слышал этот смех. Видел, как кости стучат по деревянному столу, как его собственная рука тянется, чтобы передвинуть фигурку его Волшебника. В тот миг он не был Уиллом Байерсом — застенчивым, странным, «зомби-боем». Он был Уиллом Премудрым, могущественным и нужным. Его слово решало исход битвы. Его идеи спасали партию. Они были неразлучны. Непобедимы. Целы. Он впитывал это чувство — жаркое пламя принадлежности и принятия, — пытаясь им прижечь рану, оставленную прошлыми воспоминаниями. «Это… хорошо?» — осторожно спросила Оди, и её голос звучал так, будто она сама грелась у этого воображаемого огня. — Да, — снова выдохнул Уилл, позволяя теплу окутать себя. — Это… идеально. Но картина дрогнула, краски поплыли, а звуки исказились. Тёплый свет лампы померк, сменившись холодным серым сиянием другого дня, другого подвала. «Уилл? Что происходит?» — тревога в голосе Оди вернулась мгновенно. Перед ним стоял он сам — но не тот счастливый мальчик, а другой, более взрослый, с глазами, полными тщетной надежды. Этот Уилл пытался оживить былой дух, натягивая верёвку, которая уже была готова порваться. — Он… я… пытаюсь заставить их играть, — пробормотал настоящий Уилл. Он видел себя со стороны — жалкого, навязчивого. Знание грядущего горечью разливалось по горлу. «Он видит ваши игры в ДнД», — тихий голос Оди опять ответил кому-то извне. «Но… кажется, вы не хотите играть… с Уиллом. Уилл, ты…» И вот он — взрыв. Воспоминание рванулось вперёд, жестокое и чёткое. Тот самый Уилл, с лицом, искажённым обидой и непониманием, срывает с себя одежду волшебника. — Уилл, подожди! — кричит Майк, но его прошлое «я» уже мчится вверх по лестнице, в настоящий, холодный мир, где их дружба больше не помещалась в стенах подвала. Настоящий Уилл остался стоять внизу, наблюдая за этой сценой со стороны, чувствуя жгучую волну стыда. «Уилл? Ты не пойдёшь туда?» — спросила Оди, её голос был полон растерянности. «Это ведь… должно быть хорошим воспоминанием?» — Это… не самое лучшее, — ответил он. — Не думаю, что… Это была моя вина в любом случае. Я просто… цеплялся за то, чего больше не существовало. Я не хотел видеть, что мы выросли. «Они выросли, Уилл, — поправил его Векна. — А ты — нет. Ты застрял. В Изнанке. В прошлом. В своём собственном страхе стать тем, кем должен был стать. Они ушли вперёд, а ты остался пылиться на полке, как старая, никому не нужная игрушка». Но, казалось, его разум жаждал показать ему всё до самого конца. Картина снова сменилась, насильно выдернув его из подвала и швырнув под проливной дождь, барабанивший по крыше гаража. Он снова увидел себя — стоящего перед Майком. — Уилл, хватит! — голос Майка был резким, отстранённым. На его лице читались досада и виноватое раздражение. — На улице ливень! Я же попросил прощения! Крутая кампания! Правда, крутая. Мы просто… сейчас не в настроении… «…ругаетесь…» — Уилл едва улавливал, что говорит Оди, её голос стал тише, будто она сама не хотела это произносить. — Да, Майк, в этом-то и проблема! — кричало его прошлое «я», и голос сорвался на высокой, истеричной ноте. — Вы никогда не в настроении! Вы рушите нашу партию! — Это неправда! — Разве? Где сейчас Дастин? Видите. Вы не знаете. И вам всё равно! И ему тоже! — Он махнул рукой в пустоту. — И я его не виню! Вы всё уничтожаете! И ради чего? Чтобы сосаться с какой-то… тупой девкой?! Лицо Майка исказилось, в глазах вспыхнула ярость. — Оди не тупая! — выпалил он. — Не моя вина, что тебе не нравятся девушки! Слова повисли в воздухе. Уилл в воспоминании сжался, будто получил удар под дых. Его лицо побелело. Майк, кажется, мгновенно осознал чудовищность сказанного. Его взгляд метнулся, полный паники и стыда. — Я не хотел тебя обидеть. Правда, — пробормотал он, отводя глаза. «Уилл… это…» — голос Оди прозвучал шёпотом. Но Майк уже продолжал, оправдываясь, защищаясь. — Но мы… больше не дети! Ну, а что, ты думал? Что у нас никогда не появятся девушки? Что мы вечно будем сидеть в моём подвале и до конца жизни играть в игры? На лице его прошлого «я» промелькнула целая буря — шок, горькое разочарование, осознание окончательной потери. Он посмотрел прямо на Майка, и в его глазах не было уже ни злости, лишь бесконечная усталость и печаль. — Да. Наверное, я так и думал, — тихо, почти беззвучно ответил он. — Так и думал. Уилл в настоящем закрыл глаза, не в силах больше смотреть. Это воспоминание… было точкой невозврата, после которой что-то внутри него сломалось окончательно. После которой он… Дождь. Он лил сплошной стеной, хлёсткой и холодной, превращая задний двор в грязное, хлюпающее болото. Уилл стоял в самом его центре, и вода ручьями стекала с его волос по лицу, смешиваясь с чем-то горячим, солёным и бесконечно горьким. В его руках, сжатых в белых от напряжения костяшках, была бита. Старая, потрёпанная бита Лонни. Та самая, которой этот «мужчина» когда-то пытался научить его бейсболу. Холодное, шершавое дерево жгло ему ладони, но эта боль была ничто по сравнению с тем, что бушевало внутри. Перед ним возвышался Замок Байерс. Их с Джонатаном многодневный труд, склеенный из картона, фанеры, безумного количества клея и их общих мечтаний. «Уилл… что ты собираешься делать?» — голос Оди прозвучал тревожно, и Уилл отчётливо представил, как по ту сторону, в настоящем, Майк, Хоппер и Джойс, слыша только её, напряглись, пытаясь угадать его следующее движение. Он занёс биту. «Нет! Уилл, подожди!» — её возглас был отчаянным. Но было уже поздно. Первый удар обрушился на замок с глухим, раздирающим душу звуком. Второй удар. Резкий, сухой треск фанеры. Осколки и щепки разлетелись по мокрой траве, как кости разбитого скелета. Третий. Четвёртый. Он бил с бешеной, слепой силой, с ненавистью, у которой не было одного адреса. Она металась между Майком, Лонни, всем Хоукинсом, миром… и, в конечном счёте, обрушивалась на него самого. На это невыносимое, удушающее чувство ненужности, неправильности, которое он носил в себе всегда, против самого себя, против этого удушающего чувства, что он — ошибка. «Выпусти это, — прошипел в его сознании знакомый ледяной голос. — Вся эта ложь, что ты хранил в себе. Вся эта слабость. Уничтожь её, как она того заслуживает». Он бил, пока от замка не осталась лишь бесформенная, жалкая груда мокрого мусора, утопающая в грязи. Бита выскользнула из его ослабевших, онемевших пальцев и с глухим всплеском упала в лужу. Он стоял, тяжело дыша. Пар вырывался из его рта в ледяном воздухе. «…Уилл…» — голос Оди теперь был тихим, почти шёпотом. Уилл молча наклонился и поднял с мокрой земли фотографию, выпавшую из руин. На ней — они вчетвером. Майк, Лукас, Дастин и он. Уилл горько, беззвучно ухмыльнулся. Словно, увидел жестокую, бессмысленную шутку. Уилл помнил, как несколько лет назад его прошлое «я» разорвало её пополам. «Майк… он был неправ тогда», — прошептала Оди, её мысленный взгляд был прикован к нему. «Он… он называет себя сейчас полным мудаком». Грустная, пустая улыбка тронула губы Уилла. Он знал, что Майк переживает, что мучается чувством вины, слушая это. — Извини, Оди, — тихо сказал он, голос его был сиплым. — Тебе не следовало этого видеть. Никто не должен был этого видеть. И слышать. «Я здесь не для того, чтобы осуждать. Я здесь, чтобы помочь тебе, — её голос, похожий на луч света, пытающийся пробиться сквозь сплошную стену грозовых туч. — Мы вместе. Помнишь?» Они замолчали. Уилл стоял посреди развалин, созданных его же руками. Дождь всё лил и лил, безжалостно смывая последние следы краски. Он смотрел на это уничтожение и чувствовал лишь ледяную, зияющую пустоту. «Он был… очень красивым, — тихо проговорила Оди. Он её не видел, но ему казалось, что синее свечение, пульсирующее рядом, пыталось согреть его своим призрачным теплом. — Твой замок. Тебе не нужно было его разрушать». Она на мгновение замолкла, будто прислушиваясь. «Да… Он разрушил его», — ответила она кому-то невидимому. Потом снова обратилась к Уиллу, её голос стал вопрошающим, осторожным. «Это… это был секрет? Майк говорит… ты сказал ему, что он сломался из-за дождя. Но…» — Да. Из-за дождя, — отрезал Уилл, не отрывая взгляда от мокрых обломков. — Ты же сама всё видела. Сильный ливень. Замок не выдержал. «Уилл, — настойчивее сказала Оди, и в её тоне послышалась лёгкая, но твёрдая укоризна. — Друзья не лгут». Уилл резко сжал губы. Он опустил глаза. В его руке всё так же лежала фотография. Мокрая, грязная, с размытыми дождём улыбками Майка, Лукаса, Дастина… и его собственной, такой наивной, такой беззаботной. Он провёл большим пальцем по изображению своего лица, словно пытаясь стереть грязь. — Я… — голос его сорвался, он сглотнул ком, вставший в горле. — Сейчас… это уже не имеет значения. «Мы можем построить новый… — Оди вклинилась быстро, с искренней, почти детской, обнадёживающей верой. — Как только… как только мы вытащим тебя отсюда! И мы все вместе…» — Это не важно! — перебил он её резче, чем хотел. Он поднял голову, и его глаза, тёмные и усталые, снова уставились на жалкие останки замка. — Майк… Майк был прав. Я просто… цеплялся за иллюзию. Я думал, что мы будем вечно сидеть в том подвале… — Горькая усмешка исказила его лицо. — Какой я глупый. Я… я был так на них зол. Обвинял их, что они не играют, что предали нашу дружбу… но… — Он замолк, собираясь с мыслями, с силами. — Проблема была… только во мне. Они не виноваты. Не виноваты, что я… — Он не смог договорить. — Что мне просто… не повезло быть другим? Я был неправ. Глупо, по-детски неправ. — Он глубоко, с хрипом вдохнул. — И прости… прости, что злился на тебя тогда, Оди. Я… я не должен был. Ты… ты спасла меня. Ты спасла всех нас. Я… прости. «Ты не должен извиняться, Уилл…» Голос, который ответил, был уже не голосом Оди. «…Потому что это — правда», — заскрежетал он, и каждое слово вонзалось в сознание Уилла. «Правда в том, что ты ненавидишь её. Правда в том, что в самой своей глубине… ты думаешь, она заслужила это. Заслужила боль. Заслужила смерть. Девочка-монстр, которая так ловко заняла твоё место. В кругу твоих же друзей, — голос стал сладострастным, язвительным, наслаждающимся каждым словом. — Она занимала всё больше и больше места. В вашей группе. В его сердце. Вытесняя тебя на самый край. Заставляя забыть». — Заткнись! — крик вырвался из пересохшего горла Уилла, хриплый и надорванный. Он вжал ладони в уши, но голос звучал внутри, скребя по извилинам мозга. — Просто замолчи… «Уилл…» Рядом синее свечение Оди вспыхнуло ослепительно ярко, как вспышка молнии в грозу. Послышался низкий, мощный гул — звук её силы, яростно рвущей паутину иллюзий и ненависти, которую плёл Векна. Воздух затрепетал. «Разве?» Голос Векны не ослабел. Он стал тише, интимнее, превратился в шёпот, который просачивался в самые защищённые уголки памяти. От этого он стал в тысячу раз невыносимее. «По-моему… я попал в самую больную точку. Потому что взгляни…» Тьма вокруг руин замка сгустилась, заклубилась, стала живой и вязкой. В её багровых недрах замерцали, словно на плёнке старого проектора, смутные образы: Майк, отворачивающийся с раздражённым вздохом; Лукас, погружённый в свои мысли; Дастин где-то далеко. И он сам, Уилл, — стоящий в стороне, пока Оди, сияющая, смеющаяся, занимала центр их маленькой вселенной. «Посмотри на правду, Уилл. Ты — ошибка. Лишний. И часть тебя… радуется, когда ей больно. Она шепчет: «Монстр получил монстра». Разве не так?» Существо медленно провело скрюченной рукой по воздуху, и мир снова исказился в Ринкоманию. Прямо перед ним, за столиком, сидела весёлая компания подростков — четверо парней и две девушки. Они явно были близкими друзьями. Беззаботное веселье, громкие взрывы смеха и перебивающие друг друга разговоры. Центром всеобщего внимания была именинница в бумажной короне — румяная девчонка, задувающая свечи на полуразобранном торте в виде гигантской цифры «15». — Что это? — прошептал Уилл. Знакомая гнетущая тяжесть вернулась в грудь. Опять этот день. «Ты тоже забыл свой день рождения?» — голос Векны навязчиво-мягкий, притворно-сочувствующий. «Вот как это бывает, Уилл, когда ты становишься… лишним». Уилл резко огляделся. Его взгляд зацепился за дешёвый бумажный календарь за стойкой регистрации. Крупные, кричаще-красные цифры: 22 МАРТА. — Нет… — выдохнул он, и голос сорвался в хрип. — Этого… этого не может быть… должна быть какая-то ошибка… Этот день. Этот проклятый, отвратительный день в Ринкомании. Его день рождения? — Ошибка? — Векна усмехнулся. — Такое бывает, Уилл. Когда все настолько поглощены своими драмами, своими новыми жизнями, новыми… привязанностями… что старые друзья просто… выпадают из фокуса. Стираются. — Голос впивался в каждую рану. — Твоя мать? Так погружена в собственные проблемы. Забыла. Джонатан, твой герой-брат? Увяз в своих взрослых проблемах… забыл. Твои друзья? Забыли. А твой Майк… твой Майк… Майк с обвиняющим лицом и голосом, искажённым гневом, донёсся до Уилла: «Ты испортил нам день!» — Твой самый лучший друг? — Голос Векны стал громче. — Тот, кто клялся быть рядом всегда? Написал пару раз за год. Почти не звонил. И надо же… Какой же он лучший друг, что забыл про твой день рождения… Забыл тебя. Уилл не мог оторвать взгляда от кричащего Майка. От того, как тот смотрел на него в тот день — не как на друга, а как на обузу. На человека, который портил всё вокруг своим существованием, своей тоской, своей ненужной, неудобной грустью. Я испортил им день. Я испортил свой собственный день рождения. Его стёрли. Выбросили. Место за их столом было занято. Ею. Никто не вспомнил. Никто не заметил. «О, Уилл… — голос Оди в его голове дрогнул, прорвавшись сквозь её собственную боль. Она видела то, что видел он. Плакат. Понимание, горькое и беспомощное, наполнило её мысленный шёпот. — Я… мы… Майк, ты… ты слышишь? Это был его…» Она говорила, и Уилл почувствовал, как по ту сторону наступила оглушительная, тяжёлая тишина. Он представил лицо Майка — бледное, с искажёнными от шока и вины чертами. Он представил свою маму, Джойс, которая, наверное, плакала, сжимая руку Хоппера. — Они забыли, — прошептал Уилл, и это уже не было обвинением. — Все. И я… я тоже забыл. Собственный день рождения. Он был настолько неважен, настолько невидим, что даже его день рождения стёрся из памяти всех, включая его самого. Уилл стоял, опустошённый, смотря на пылающий в его разуме плакат «С Днём Рождения». «Ты ненавидишь её». Он яростно клеймил Оди, выставляя её чудовищем, источником всех его страданий, виновницей в терминах, от которых кровь стыла в жилах. — Нет! — Уилл стиснул зубы до хруста. Пот струйками скатывался с его висков, смешиваясь с мнимыми слезами. — Я не ненавижу её! Она моя сестра! — Сестра? — Векна издал звук, похожий на безрадостный смех. — Она — источник всей твоей боли. Причина твоего одиночества. Ты ненавидишь её в глубине души. Изображение перед глазами плывёт, пока он полностью не приходит в себя и понимает, что находится в школьном кабинете. Яркий, безжалостный свет бил ему в глаза, и он зажмурился, пытаясь сориентироваться. Он знал это место. Знакомый ужас, холодный и липкий, пополз по спине. Знакомые парты, доска, запах мела и старой древесины. Солнечный свет падал из высоких окон, выхватывая фигуру в центре внимания — Одиннадцать. Оди. Его сестра. Но сейчас — просто Джейн, маленькая, потерянная, держащая перед собой, как щит, свою диораму — модель хижины Хоппера. Уилл наблюдал со стороны, как беспомощный дух. Он видел своё прошлое «я», съёжившееся за партой в другом ряду. «Ты знал. Знал, что этот проект станет для неё катастрофой. Почему не сказал ей? Почему не объяснил? Почему ты этого не сделал?» —...Своим героем… — голос Оди дрожал, тонкий и неуверенный, он вибрировал в натянутой тишине класса. Она не смотрела ни на кого, уставившись в свою диораму. –… я выбрала своего папу. А в качестве презентации… я сделала диораму его хижины. Уилл инстинктивно сделал шаг вперед, протянул руку. Но, к сожалению, это были лишь его собственные воспоминания. — Да… — раздался голос, на который Уилл и его «я» мгновенно повернулись. Анджела. Она наклонилась на стуле, её идеально уложенные волосы скользнули по плечу. — Простите, я просто типа запуталась… я думала, презентации должны быть об исторических личностях? Анджела. Та самая, чьи ядовитые шутки и презрительные взгляды были ежедневным ядом для Оди. Она обвела класс игривым взглядом, и несколько голов тут же кивнули, губы растянулись в понимающих усмешках. Уилл сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Не должно так быть. Её нельзя травить. Она этого не заслужила. — О папе писали в газете, — попыталась защититься Оди, её голос задрожал ещё сильнее. Она вжалась в свой щит-диораму. — В местной газете? Взрыв смеха. Не просто хихиканье, а грубая, оглушительная волна, накрывшая Оди с головой. Уилл видел, как у его прошлого «я» горит лицо и он хмурится. «Чувствуешь стыд?» — Шёпот ввинтился в его висок. «Стыд за неё? Или за себя, Уилл?» Уилл замотал головой, пытаясь отбить этот ядовитый голос, отогнать видение. Нет! Нет! Всё было не так! Он просто… он… Он посмотрел на Оди, опускающуюся на своё место. Она отвернулась к окну. Его прошлое «я» видело — как её плечи мелко задрожали, как она сжала кулаки, пытаясь сдержать предательские слёзы. А вокруг — взгляды. Десятки глаз, острых и любопытных, устремлённых на неё. Уколы насмешки и жалости. Со звонком Оди вылетела из кабинета в коридор, и его прошлое «я» нагнало её, пытаясь на ходу подбодрить. — Оди… Было не так уж и плохо! — голос прошлого Уилла звучал натянуто. Оди не обернулась, лишь ускорила шаг. — Друзья не врут, — Оди не обернулась, лишь ускорила шаг, и в её голосе звенели слёзы. — А я и не вру! Оди… Прекрати... — запинаясь, говорил его прошлый двойник. «Врал», — шёпот в голове. «Ты знал, что всё было ужасно, и ты солгал ей. Снова». И вот оно: они, подручные Анджелы, окружили Оди на школьном дворе. Её диорама лежала на земле, раздавленная чьим-то грубым ботинком. Они толкали её, смеялись, передразнивали её дрожащий голос. Уилл подошёл ближе, пытаясь встать между ними, но его тело было дымом. Он видел, как Оди, доведённая до отчаяния, инстинктивно вскинула руку, пытаясь с помощью своих «сил» схватить Анджелу. Но нет. У Оди не было сил. Новая волна смеха и насмешек. Он попытался схватить её за плечо, увести, защитить, но его пальцы проскользнули сквозь неё. Он обернулся и увидел своё прошлое «я», застывшее у входа в школу в нерешительности. Он бросился вперёд лишь тогда, когда обидчики уже уходили, перебрасываясь похабными шутками. Он помогал ей подбирать обломки картона и палочек. И снова, глядя в её мокрое от слёз лицо, он говорит: «Всё не так плохо», когда очевидно, что всё плохо. — Мы… всё восстановим вместе, — говорит прошлое «я» Уилла, пытаясь собрать диораму. Оди молчала. Она лишь трясущимися руками собирала осколки своего героя. «Лжец», — шёпот заполнил всё пространство его разума, холодный и торжествующий. «Ты снова лжёшь ей. Ты лжёшь себе. Посмотри, что ты натворил своим бездействием. Посмотри, кем ты был. И кем ты остаёшься». Зачем? — единственная мысль пронзила пульсирующую тьму в его черепе. Он уже пережил это. Каждый унизительный миг, каждый приступ стыда — они были его грузом. Зачем возвращаться? Зачем заставлять его смотреть снова? — Нет. Всё не так, — прошептал Уилл, его голос звучал хрипло и чуждо даже ему самому в этой реальности. Он пытался отгородиться от навязчивых образов, сжаться в комок. Но видение не отпускало. Нет. Всё не так. Он пытался отыскать оправдание, найти логику в водовороте эмоций, захлестнувших его. Все его попытки были жалкими. Его разум, отравленный, цеплялся за одно: именно Оди была виновата. Её ложь, её попытки вписаться, казаться «нормальной» — вот что превратило Майка в того раздражённого, холодного незнакомца. Именно из-за неё его лучший друг смотрел сквозь Уилла весь этот бесконечный, унизительный день, да что там день — весь этот кошмарный, одинокий год. Горечь, обида, едкая, разъедающая ревность — эти ядовитые чувства разъедали его изнутри, пока личные проблемы Оди не переросли в нечто чудовищное, выплеснувшееся далеко за рамки школьных издевательств. Потому что теперь… теперь было поздно. Всё рухнуло. Стремительно. Неотвратимо. Резкий, оглушительный стук в дверь пробил тишину дома Байерсов. Уилл вздрогнул, вырванный из пучины своих мрачных раздумий. Джонатан, с лицом, помятым усталостью и тревогой, медленно двинулся открывать. Холодный воздух ворвался в прихожую, а с ним — два полицейских в тёмно-синих мундирах. Их фигуры, заполнившие дверной проем, казались Уиллу неестественно большими, угрожающими. — Здесь проживает Джейн Хоппер? — голос старшего из них был ровным, безжизненным, будто он спрашивал о дороге к заправке. Сердце Уилла замерло. Он видел, как напряглась спина Джонатана. — Да… — ответил брат, пытаясь сохранить спокойствие, но Уилл уловил лёгкую, предательскую хрипотцу в его голосе. — А в чём, собственно, дело? Полицейский проигнорировал вопрос, его безразличный взгляд скользнул по скромной обстановке прихожей. — Её родители здесь? — продолжил он, действуя по протоколу. — Нет… её мама в отъезде, — Джонатан сделал шаг вперёд, непроизвольно пытаясь заслонить собой пространство за спиной. — Я её брат. Сводный. Но… будьте добры, что случилось? — Напряжение в его голосе нарастало, становясь почти осязаемым. В животе Уилла что-то холодное и тяжёлое сжалось в тугой, болезненный узел. Он знал. Он знал, о чём сейчас спросят. Вчерашний лёд, крики, падение Оди, её испуганные глаза, полные боли и унижения… — Возможно, вам известно о вчерашнем инциденте на катке с её участием, — произнёс полицейский. Тошнота подкатила к горлу Уилла горькой, неконтролируемой волной. Ладони стали мокрыми и липкими. — Это был несчастный случай! — выпалил он, отчаянно пытаясь защитить её. Но полицейский лишь холодно посмотрел на него, а затем отточенным жестом достал из нагрудного кармана сложенный лист бумаги. — У нас ордер на её арест, — объявил он, и эти слова прозвучали как приговор, гром среди ясного неба, разрушающий всё. — Ордер?! Нет, подождите, это какая-то ошибка! Он не знал тогда, что это лишь начало долгого падения в самую бездну: сначала арест, а затем — кошмар похищения, проект «Нина». Он не знал, что это станет той роковой чертой, после которой Оди исчезнет, оставив в их жизни зияющую, болезненную пустоту. Но страх — настоящий страх за неё — уже жил в нём. Воспоминания врезались в сознание Уилла: бледное лицо Оди, огромные глаза, полные непонимания и зарождающегося ужаса. Наручники. Холодный блеск металла на её тонких запястьях. И в этот миг, когда всё, казалось, складывалось в его пользу, когда монстр, терзавший его, наконец получал по заслугам, — не было радости. Только ледяная пустота. И страх. Она исчезла в задних дверях полицейской машины, как вещь. Но… «Ты знал», — голос Векны был липким, интимным, словно черви, копошащиеся в извилинах его мозга, отравляя каждую мысль. «Ты знал, что над ней будут издеваться, но ничего не сделал. В глубине души ты желал ей этого. Желал, чтобы её сломали. Мы с тобой… не так уж и отличаемся, Уилл». — Нет. — Слово вырвалось у Уилла хриплым шёпотом. — Всё… не так. Оди. Её голос пробивался сквозь толщу липкого, гнилостного кошмара, навязанного Векной, не как эхо, а как живая нить, протянутая в кромешную тьму его разума. «Уилл… Всё будет хорошо. Я обещаю». Ложь, — прошипело что-то тёмное, утробное и знакомое глубоко внутри него, что-то, что чувствовало себя как дома в этом аду. Посмотри на себя. Ты — ошибка. Ошибка природы. Сбой, который нужно устранить. «Я… вытащу тебя… я вырву тебя отсюда!» — Он почти видел их в кромешной тьме: синие, яростные, трепещущие искры, прожигающие гнилую, вонючую ткань иллюзии. «Я… прямо здесь. Рядом. Чувствуешь?» Он не чувствовал ничего, кроме леденящей пустоты и страха, затягивающего его сознание в трясину, готовую поглотить без остатка. Но он отчаянно хотел почувствовать что-то иное. Хоть искру тепла. Хоть намёк на спасение в этом аду воспоминаний, навязанных Векной. «Держись. Держись… за мой голос». — Каждое слово падало в ледяное море его отчаяния тяжёлым, тёплым, живительным грузом, заставляя его психику содрогаться в конвульсиях. — Я… не отпущу. Ни за что». Уилл зажмурился, не от страха, а чтобы впитать этот свет. Чтобы поверить. Хотя бы на миг. Что она рядом. Что она видит его. Что они ждут. Что, возможно… когда-нибудь… всё будет хорошо. «Хочешь… хочешь, я покажу тебе кое-что ещё, Уилл? Я думаю… ты представлял это. Снова и снова. Так много раз». Уилл открывает глаза. Он стоял не в пустоте. Он стоял в своей комнате. Знакомые до тошноты обои, плакаты, запах пыли, старого дерева. И… Майк. Стоял спиной к нему, у окна. Его плечи были неестественно напряжены. — Это мерзко, Уилл. Голос Майка. Не громкий. Не крик. Уилл почувствовал, как внутренности сжались в ледяной ком. — Я знал, — продолжил Майк, не оборачиваясь. — Чувствовал. По тому, как ты смотришь на меня — этот голодный, жалкий взгляд. Как трясутся твои пальцы, когда мы рядом. Как ты замираешь, если я случайно касаюсь тебя… — Майк резко обернулся. Его глаза, те самые карие «лужицы», в которых Уилл тонул годами, в которых видел спасение, теперь в них не было ни капли тепла, только отвращение. — Но видеть это… Так открыто? Этот взгляд… Ты смотришь на меня, даже сейчас, как… как… Майк не произнёс слово. Но оно висело в воздухе комнаты, тяжёлое, удушающее: Педик. Уилл почувствовал, как его лицо заливает адский жар, кровь стучит в висках яростным молотом, а стыд разливается по всему телу. Он был обнажён. Вывернут наизнанку перед тем, кого любил больше жизни. И хуже, чем отвращение в глазах Майка, был этот всепожирающий стыд за себя. За эту любовь, которая теперь ощущалась не чистой, а заразной. — Это неправильно! — Майк выдохнул, и в его голосе звенела брезгливость. — Мы друзья! А ты… ты превратил это во что-то… гнилое. В какую-то… извращённую хрень! Каждое слово било. Уилл хотел закричать, что это не гниль, что это самое чистое и искреннее, что было в его жизни, что это он, его настоящее «я»… Но язык прилип к нёбу. Он мог только стоять и смотреть. Смотреть, как Майк, его Майк, смотрит на него, как на ошибку природы. — Поэтому да? — Майк сделал шаг вперёд. Его тень накрыла Уилла, холодная, тяжёлая, удушающая. — Ты ревновал? Хотел, чтобы её не было? Чтобы она исчезла? — Его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Скажи. Скажи это. Скажи! Давление стало физическим — невидимая, но ощутимая рука сдавила его горло. Майк не спрашивал — он вырывал признание. И Уилл чувствовал. Не только взгляд Майка. Её. Одиннадцать. Её присутствие в комнате было не призрачным, а осязаемым. Он знал: она видит. Видит его унижение. Видит, как его душу топчут в грязи, как его самую сокровенную тайну выставляют на посмешище. Видит этот всепоглощающий стыд, превращающий его в дрожащую, мокрую от слёз и пота тряпку. Её молчаливое свидетельство было хуже любых пыток. И под этим двойным взглядом — полным ненависти и полным сострадания — что-то в Уилле сломалось. Оборвалось. — Да… — хрип вырвался из его пересохшего горла. — Возможно… я мечтал… чтобы она исчезла. Из моей жизни. Навсегда. — Каждое слово было будто осколком стекла, который он выплёвывал, режа себе изнутри рот. — Хотел… чтобы её не было… — Он закрыл глаза, не в силах вынести ни взгляд Майка, ни незримый взгляд Одиннадцать. Он винил её. Да. В своих бедах, в своей невидимости, в том, что сердце Майка билось не для него. Но желал ли он ей зла? Лаборатории? Проекта «Нина»? Всех тех кошмаров, что последовали за арестом? Того ужаса, что ждал её там, где будут ломать её разум? Нет. Никогда. Он знал. Знает сейчас. Поведение Майка — не вина Оди. Любовь — дикая, непредсказуемая стихия, она не подчиняется приказам или ожиданиям. Но это знание… оно было как тупой, тяжёлый камень, застрявший где-то под рёбрами. От него не становилось легче. Только тяжелее дышать, тяжелее двигаться, тяжелее существовать. — Но… я одна сплошная ошибка, — он сжал кулаки так, что костяшки побелели, чувствуя, как дрожь проходит через всё его тело. — Меня… меня не должно было быть. Оди… — он сделал паузу, сглотнув ком горечи и стыда, стоявший в горле, — ни в чём не виновата. Я злился. — Слова вырывались теперь с трудом, каждое признание обжигало. — И… моя злость… она искала выход. Я злился на них всех. На Майка. На весь этот мир. На… на себя. «Желать, чтобы боль ушла… это… это нормально, Уилл, — её голос дрожал. — Даже если эта боль… это я. Я тоже… я тоже иногда хотела исчезнуть. Чувствовать себя монстром… это невыносимо. Но я… я сейчас здесь. И я в порядке. Всё это… это не правда. Майк никогда бы… он не…» — Он бы поступил так, — Уилл перебил её резко, почти жестоко, с какой-то отчаянной, саморазрушительной злостью. — Он способен на это. «Нет! Уилл, он… он любит тебя!» — настаивала Оди, и её голос звучал так искренне, так яростно, что это было почти невыносимо. Но что-то в этих словах заставило надломиться в Уилле. Уилл открыл глаза — уже не в той комнате ненависти, а в другом пространстве памяти — перед ним разворачивалось то воспоминание. Тёплое. Яркое. Живое. Как луч солнца, пробившийся сквозь самую густую, самую чёрную грозовую тучу. Майк сидел позади него тогда, после их уродливой, громкой ссоры на катке. Его лицо было серьёзным, но в глазах — тех самых, что Уилл знал лучше своих — читалось что-то такое, что Уилл не узнавал. — Да, Уилл, в последние пару дней… — начал было Майк. — Не нужно ничего говорить, — голос его тогда звучал сдавленно, он упорно смотрел куда-то в сторону, не в силах встретиться взглядом. — Я вёл себя с Оди как последний козёл. И… заслужил это. И тут Майк сделал это. Его голос, обычно такой уверенный, дрогнул, а затем стал твёрдым, почти настойчивым, перекрывая всё: — Нет. — Пауза, удар сердца. — Нет, нет, нет. — Каждое «нет» было гвоздём, вбиваемым в крышку гроба тех ужасных слов, что витали между ними. — Ты такого не заслужил. Никогда. Это был тот самый миг. Поворотная точка. Секунда, когда всё могло пойти по-другому. И тогда прозвучали слова, которые Уилл носил в себе всё это время, как талисман, как доказательство… что он не ошибка, а кто-то: — Хокинс не тот без тебя. Уилл смотрел на Майка — на того Майка, который пришёл. Извинился. Сказал, что Хокинс без него — не Хокинс. Этот Майк был здесь, сейчас, в этой памяти, казалось, пытаясь его утешить, и от этого ком в горле становился невыносимым. «Это… это хорошее…» — голос Оди прозвучал осторожно, вырывая его из оцепенения. Уилл медленно кивнул. — Да, — прошептал он, опять кивая. — Оно… подтолкнуло меня тогда. Помогло… понять. Именно это признание, этот обрывок искренности, стал тем топливом, что пронесло его через полстраны в погоне за ней. Чтобы спасти Оди. Спасти свою сестру. И он совершил нечто большее, чем просто нашёл её. Он принёс в жертву последнюю тлеющую искру своей надежды. Надежды на то, что сердце Майка когда-нибудь, каким-то чудом, забьётся для него так же, как для Оди. Он взял эту хрупкую, безумную надежду и разжал пальцы, отдав её, чтобы спасти их — хрупкие, израненные, но такие важные отношения Оди и Майка. Он стал мостиком над пропастью, которую сам же отчасти и помог вырыть. Позже, в фургоне, Майк говорил о ненужности, о пустоте, о трещинах в их с Оди отношениях. Идеальная брешь. Уилл мог просто кивнуть. Одно слово. Одно молчаливое согласие — и разрыв стал бы неизбежным. Майк, потрясённый, потерянный, мог бы потянуться к нему. К единственному, кто всегда был рядом. Кто любил его искренне, без условий. Уилл сорвал пластырь быстро, одним точным, безжалостным движением. — Нет, Майк, — его голос звучал удивительно твёрдо, хотя внутри всё кричало от боли. Он протянул картину — не просто рисунок, а, казалось, часть себя. — Ты наше сердце. Ты — сердце. Оди… она нуждается в тебе… благодаря тебе она не чувствует себя ошибкой… Ты нужен Оди, Майк, — он сглотнул ком. — …И всегда будешь нужен. Он любит Майка Уилера больше жизни. Любил годами — молча, преданно, безнадёжно. И именно поэтому он не мог принять его. Не так. Никогда. Не как подачку, доставшуюся только потому, что Оди споткнулась, потому что её сломали, потому что она временно не могла быть «достаточно хорошей». Не потому, что он — Уилл — был «лучшим», «более безопасным» выбором в её отсутствие. Это было бы не любовью. Это было бы воровством. Он скорее умрёт от этой неразделённой любви, сгорит заживо в её пламени, чем примет её такой. В конце концов, он любил их слишком сильно, чтобы так поступить. Ведь в тот миг, когда они наконец её нашли, глядя на её героическую попытку улыбнуться сквозь боль, сквозь весь кошмар «Нины», Уилл почувствовал, как последние остатки его собственной обиды, его ревности рассыпались в прах. Оди. — Чёрт… — вырвалось у него шёпотом. Что они с ней сделали? Её волосы… Её красивые, пушистые, каштановые волосы, которые она так трогательно начала отращивать, обретая свою «Джейн», свою индивидуальность, свою нормальность — их не было. Голова была обрита, оставляя лишь колючую, унизительную щетину и оголённость черепа. Лицо было бледным. Она стояла, едва держась на ногах, её тело было одним сплошным синяком. Они её побрили. Они били её? Держали в холоде? Морили голодом? Что ещё? Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы. Весь его мир, все его мелкие страдания и обиды — всё это сжалось в ничто перед видом его искалеченной сестры. Но она была жива. Они нашли её. Он прижал её к себе с силой отчаяния, с силой всего невысказанного раскаяния, с силой той братской любви, которую он сам же пытался отравить. — Одиннадцать? — его голос сорвался на хриплый, разбитый шепот, полный слёз, которых он больше не мог и не хотел сдерживать. Они текли по его щекам, оставляя дорожки. Он отстранился ровно настолько, чтобы обхватить её лицо своими ладонями. Его большие пальцы, дрожа, осторожно провели по её щеке, по колючей, шершавой щетине на голове. — Ты… цела? — в этом простом, глупом вопросе был весь его страх, вся его вина, всё его горе. Она смотрела на него, и её губы растянулись в улыбку. Искривлённую болью, усталостью. Но улыбку. Направленную именно на него. — Да… — её голос был тихим. Казалось, каждое слово даётся ей с невероятным, мучительным усилием. — Всё… хорошо. Уилл вздрогнул. «Хорошо»? С этим лицом? С этой головой? В этом… этом виде? Он сжал её лицо в своих ладонях чуть крепче, не причиняя боли, а пытаясь передать через это прикосновение всё, что не могли выразить слова: Прости меня. Я здесь. Я сейчас с тобой. Я больше не уйду. Я буду защищать тебя. И он улыбнулся ей в ответ. Его улыбка тоже была кривой, мокрой от слёз, искажённой болью за неё. Первой по-настоящему чистой, свободной от тени ужасов и его собственных демонов, улыбкой за долгое, долгое время. — Отлично, — прошептал он, и в этом одном, простом слове поместилась целая вселенная облегчения. Обещания, что они будут держаться вместе. Что бы ни случилось. Тёплые объятия, звук её голоса — всё постепенно исчезало. Он снова сидел, сгорбившись, в этой безвременной серой мгле, обхватив колени руками, пытаясь удержать в ладонях ускользающее тепло того момента. Но оно уже ушло, оставив лишь призрачное эхо и осадок стыда — стыда за то, что позволил себе поверить, даже на миг, что могло быть иначе. Что он заслуживал этого света. — Уилл… Голос. Он исходил не из пустоты, а позади него. Уилл не обернулся. Его тело, одеревеневшее от пережитого ужаса, стыда, отказывалось слушаться. — Уилл… Повтор был мягче, ближе. И тогда он почувствовал. Не звук, а прикосновение. Ладонь. Реальная тяжесть на его плече. Тепло, живое и пульсирующее, пробивающее ледяную скорлупу, в которую он заключил себя. Мурашки побежали по коже под тонкой тканью рубашки. Он вздрогнул всем телом, судорожный вдох разорвал тишину. — Оди… — его собственный голос казался ему чужим, измотанным, лишённым всяких сил. Затем — руки. Не одна ладонь, а руки осторожно обвили его. Объятие. Настоящее. Физическое ощущение другого человека, его тепла, его прерывистого дыхания, лёгкой дрожи. Он замер. Его собственные руки, беспомощно лежавшие на коленях, сжались в кулаки. — Я здесь, — прошептала Оди, обнимая руками, не дающими ему рассыпаться. — Я здесь. И тогда слёзы наконец прорвались. Не тихие струйки, а глухие, сдавленные рыдания, сотрясавшие всё его тело. Голова бессильно упала вперёд, лоб с силой упёрся в сведённые колени. Горячие, солёные капли заливали лицо. Он чувствовал, как кожа на щеках становится мокрой, обожжённой солью и стыдом. Каждое всхлипывание отдавалось острой, разрывающей болью в сжатой грудной клетке. — Я… я никогда… — он пытался говорить сквозь спазмы, давясь словами. — …не имел в виду… всего этого… по-настоящему… — стыд жёг его изнутри ярче, чем любое видение. — Мне… жаль… Я… я… — Ты не сделал ничего плохого, Уилл, — её голос был твёрдым, несмотря на хрипоту и усталость. Её руки сжали его плечи чуть сильнее. — Ничего. — Нет! — он резко дёрнул головой, пытаясь вырваться из её рук, но сил не хватило. — Я… я просто… одна сплошная ошибка! Посмотри на меня! — Он наконец поднял голову, мокрое, искаженное гримасой боли и отвращения к себе лицо повернул к ней. — Посмотри! Что во мне… что во мне правильного?! Он встретился с её взглядом. Она выглядела точно так же, как в последний раз, когда он видел её в настоящем мире. За исключением её одежды. Она была одета в какой-то костюм. Лицо Оди слегка нахмурилось с глубокой печалью. Она медленно опустилась рядом с ним на эту непостижимую серую плоскость. Они сидели близко, так близко, что их плечи соприкасались. — Лаборатория… Папа… Векна… — она замолчала, сглотнув воздух, будто само произнесение этих имён обжигало ей горло. — Они… они сделали из меня оружие. — Её голос дрогнул. — Я ломаю вещи. Я причиняю боль. Я убиваю. — Она посмотрела на свои руки — руки, которые могли сгибать сталь и швырять людей, как тряпичных кукол, разрывать плоть и кости. — Иногда… иногда я просыпаюсь и боюсь самой себя. — Она подняла взгляд на Уилла. — Боюсь этой силы. Боюсь, что внутри… сидит монстр. Как они говорили. Как они все говорят. Я пыталась убедить себя, что это не так. Но… — её голос сорвался, — …правда в том, что, возможно, они не ошибались. Возможно, я действительно монстр. Она смотрела прямо на него, её глаза в бледном, уставшем лице искали в его взгляде подтверждения словам. Она ждала увидеть то же отвращение, то же признание её чудовищности, что она видела в глазах учёных из лаборатории, в пустых взорах солдат, иногда — в глубине собственного отражения. Но Уилл видел в её взгляде ту же хрупкость, то же всепоглощающее одиночество, что терзало его самого. Он видел не монстра, а девочку, сломанную системой, преданную теми, кто должен был защищать, и испуганную до полусмерти тем, что она несёт в себе. — Но ты не монстр, Оди… — выдохнул он. Голос его был тихим, но абсолютно чётким. В нём не было и капли жалости. — Оди… ты не монстр. Она смотрела на него. На его всё ещё мокрое от слёз лицо. Её губы дрогнули. В её глазах, отражающих его собственное, искажённое болью лицо, мелькнуло что-то неуловимое. — А ты не ошибка. Я знаю… — она запнулась, прежде чем продолжить. — Знаю, каково это, когда тебе с детства внушают, что ты монстр. Что ты неправильный. Я знаю, каково чувствовать себя, когда ты… — Другой, — закончил за неё Уилл. Горькая ирония судьбы. Один ощущает себя монстром, другой — ошибкой. Худшая часть? Любое из этих слов могло с одинаковым успехом подойти им обоим. Потому что для этого жестокого, не понимающего, чёрствого мира они всегда будут и тем, и другим. — Уилл. Я вытащу тебя отсюда. Я обещаю. — Так ты… ты попала сюда… — Он снова окинул взглядом её странный наряд, и ужасная догадка пронзила его. — Опять… ванна? Солевой раствор… всё как тогда? — Да. — Эй! — его голос сорвался, в нём зазвучала паника. — Это же чертовски опасно! Ты должна вернуться! Сейчас же! Твоё тело… оно не выдержит! И… — он замолк, ощутив, как по спине пробегает ледяной холод. — …Векна… Оди, он может почувствовать тебя? Он уже видел тебя. Он здесь? Он наблюдает? — Нет. Пока нет, — она попыталась улыбнуться, но получилось лишь кривовато и устало. — За мной следят. Мама… Хоппер… — она сделала паузу. — Майк… он… он тоже очень переживает. — Да, — односложно выдавил Уилл. Головная боль нарастала. — Но ты здесь… а Векна… он силён в этом месте, Оди. Он внутри моей головы. Он может… он может дотянуться до тебя через меня. Я не смогу его остановить. — Он очень переживает за тебя, Уилл, — перебила она. — Майк. Он раздавлен. Произошедшим… Твоим исчезновением. Он боится потерять тебя. Снова. Навсегда. Уилл глубоко, с усилием вздохнул. — Послушай, Оди… насчёт того… что ты видела… в тех воспоминаниях… — он начал с трудом, слова давились комом в горле. — То, что я… — Я не верю, что Майк забыл, — твёрдо сказала она, сжимая его руку. — И я не верю, что он мог просто так оттолкнуть тебя. — Я… — он попытался найти оправдание, но все слова казались пустыми и фальшивыми. — Нет, Уилл, — её голос стал тише. — Ты не виноват. Ни в том, что случилось со мной в лаборатории. Ни в тех словах, что сказал когда-то Майк. Ни в том, что ты чувствовал. Вещи… просто случаются. Иногда страшно. Иногда больно. Но это не делает тебя плохим. Не делает нас монстрами. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Ты не заставлял эти вещи случаться. — Она произнесла это без осуждения, как констатацию факта. — Тебе нужно сказать Майку. Важные слова. Те, что застряли здесь. — Она слегка тронула пальцем его грудь, над сердцем. — Те слова, что ты сказал ему уже в том фургоне. Он не услышит их через меня. Она замолчала, и Уилл почувствовал, как она на мгновение отстранилась, прислушиваясь к чему-то за пределами серой пустоты. К реальности. К звукам комнаты, к людям вокруг ванны. — Он прямо сейчас… он рвёт на себе волосы от беспокойства, — шепот Оди стал еще тише, как будто она делилась огромной тайной. — Особенно после того, что я… что мы здесь говорим. Ты же понимаешь, они всё слышат. Каждое моё слово. Уилл почувствовал, как в горле встает огромный, колючий ком. Он ясно представил Майка — не того озлобленного и жестокого из кошмара, а настоящего. Испуганного. Потерянного. Майка, который панически боялся подвести тех, кого любил, который ненавидел чувствовать себя виноватым, который замыкался, когда не знал выхода. — Он… он твердит, что всё будет хорошо. Что мы вытащим тебя. Что… что ему нужно сказать тебе очень многое, — Оди улыбнулась. — Он говорит… что вы будете играть в D&D. Столько, сколько ты захочешь. До самого утра. Как раньше. Слова Майка казались настолько простыми, настолько обычными, что Уилл почувствовал, как что-то в его сжатой грудной клетке болезненно дёрнулось и пошло трещинами. Это не было громкое спасение или героическая клятва. Это было обещание жизни. Той самой, которую у него украли. — Он… он сказал это? — голос Уилла был всего лишь шепотом, треснувшим посередине. — Да, — Оди сжала его руку так, словно через этот контакт могла передать всё то, что висело в воздухе реальной комнаты. Её образ, такой ясный и реальный секунду назад, вдруг задрожал и поплыл, как отражение в воде, в которую бросили камень. Она посмотрела на свою руку, всё ещё сжатую вокруг его пальцев. Её собственная рука начала мерцать, становясь чуть более прозрачной. — Оди? — Уилл инстинктивно потянулся к ней, но его пальцы прошли сквозь полупрозрачную ткань её костюма. Холод, которого он почти не чувствовал рядом с ней, вернулся с утроенной силой, обжигая кожу. — Что происходит? Её образ дрогнул и начал расплываться, как картинка на отключающемся телевизоре. Серая пустота снова сгущалась вокруг Уилла, пытаясь поглотить тот крошечный островок тепла, что она оставила. Уилл застыл, рука всё ещё вытянута в пустоту, где только что была она. Тишина обрушилась на него — теперь она была безжалостной и полной. Не было даже эха её голоса. Не было ничего. — Оди? — его шёпот был поглощён беззвучным вакуумом. — Оди?! Только эхо его собственного, нарастающего ужаса ответило ему. Он остался один. Снова. Наедине с этим не-местом. Наедине с призраками своих воспоминаний. Наедине с Векной, который, он знал, наблюдал за всем этим из теней его разума.

***

Резкое, судорожное вздрагивание. Глубокий, хриплый вдох, закончившийся приступом кашля. Оди вырвалась из воды, её тело скрутила мощная судорога. Солёная жидкость хлынула изо рта и носа, слёзы смешивались с солевым раствором на её щеках. — Держи её! Осторожно! — прозвучал голос Хоппера, грубый от сдерживаемой паники. Сильные руки схватили её за плечи, не давая уйти под воду. Джойс, с лицом, мокрым от слёз, прижала к её губам полотенце, пока она откашливала жидкость. — Дыши, детка, дыши, — причитала Джойс, её пальцы дрожали. — Всё хорошо, ты дома, ты в безопасности. Оди не могла дышать. Не из-за воды. Её грудную клетку сжимала ледяная пустота, которую она принесла с собой из того места. Она метнула дикий взгляд по комнате, выхватывая лица: Хоппер, Джойс, и… Майк. — Уилл… — выдохнула Оди, её голос был сорванным, хриплым, непривычным для её собственных ушей. Горло горело от соли и напряжения. — Я… я была там… — Мы знаем, мы слышали, — быстро сказал Хоппер, всё ещё крепко держа её. — Ты говорила. Всё время говорила. Оди закрыла глаза, пытаясь собрать обрывки воспоминаний. Её ментальный разговор с Уиллом… Она снова открыла глаза и посмотрела прямо на Майка. — Он… он хочет домой, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Так сильно хочет… домой. Майк сглотнул, его горло заметно сдвинулось. Он не мог отвести от неё взгляда. — Он… он сказал что-то ещё? — его собственный голос прозвучал сдавленно. Оди покачала головой, чувствуя, как её веки становятся свинцовыми. Истощение накрывало её с головой. Но она должна была передать самое важное. — Он… не винит тебя, — выдохнула она, глядя на Майка. — Понимаешь? Он… он никогда по-настоящему не винил. Слёзы наконец выступили на глазах Майка. Он опустил голову, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Но я… я его потерял, — прошептал он в пол. — Снова. — Нет, — Оди с трудом протянула руку, её мокрые пальцы дрожали. Она дотронулась до его сжатого кулака. Она почувствовала, как её сознание уплывает. Тело требовало отдыха, оно было на грани. — Он там… один… — её голос стал едва слышным шёпотом, прежде чем её снова поглотила тьма, на этот раз — глубокий, исцеляющий сон. Майк сидел на холодном кафельном полу ванной комнаты, прислонившись к стене. Он не мог пошевелиться, не мог дышать полной грудью. Казалось, его приковали к этому месту. На его коже, сквозь тонкую ткань футболки, всё ещё горело леденящее пятно — призрачное ощущение от прикосновения её мокрых, холодных пальцев, когда он помогал вытаскивать Оди из ванны. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным, навязчивым капанием воды с её волос на пол. Каждая капля отдавалась в его висках пульсирующей болью. Он смотрел в одну точку, но видел другое — серую пустоту, в которой, по её словам, находился Уилл. Один. «Ей нужно отдохнуть, хотя бы пару часов, прежде чем мы сможем повторить», — голос Хоппера звучал устало. Майк лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Прежде чем начать поиски, ей нужно было восстановить силы. А Уилл… Уилл оставался там. Каждая секунда этой задержки жгла его изнутри. И позже вечером Майк сидел на холодных деревянных ступенях крыльца дома Хоппера. Ночь была безлунной и неестественно тихой. Воздух был холодным. Майк устало вздохнул, потерев лицо ладонями. Это был настоящий ад. Не метафорический, а самый что ни на есть настоящий, персональный, выстроенный специально для него. Исчезновение Уилла. Его мысли, против его воли, отбросили его назад, в тот ноябрь. Как он тогда, одиннадцатилетний, с бешено колотящимся сердцем, водил Оди за руку по лесу, и она, шатаясь, указывала направление. Он верил. Верил с фанатичной, детской уверенностью, что Уилл жив. Уилл не мог его просто так оставить. Уилл был частью их партии, их четвёрки, их всего. Он цеплялся за эту веру, отчаянно отрицая любые намёки на худшее. Но потом наступил тот день. Тот самый, когда из мутных, ледяных вод озера вытащили тело. Не тело. Нечто. Одетое в знакомую одежду, но безжизненное. И в тот миг, стоя на берегу, глядя на это жуткое подобие своего лучшего друга, Майк поверил. Впервые за все эти недели поверил, что Уилл мёртв. Поверил. Хотя Уилл в это самое время был жив. Один. Напуганный до полусмерти. Сидел в каком-то чужом, враждебном измерении, прижимаясь к стене своего «замка», и, должно быть, шептал их имена, шептал его имя, с надеждой, что его услышат, что за ним придут. Мысль об этом была подобна удару ножом в живот. Он, Майк Уилер, его лучший друг, поверил в его смерть. Потом был Уилл, но не Уилл. Бледный, с пустыми глазами, с чужим, скрипучим голосом. Истязатель Разума, паразит, пожиравший его изнутри. Они выжигали его из Уилла. Буквально. Майк слышал его крики. Он снова чуть не потерял его. Снова не смог защитить. А сейчас… Сейчас Уилл снова там. В том же самом аду. Уилл был там один. Прямо сейчас. Ему больно? Страшно? Одиноко? Скорее, всё вместе. Майка вдруг резко, неудержимо затошнило. Он наклонился вперёд, судорожно сглотнув горькую слюну, и его тело содрогнулось от сухого, мучительного спазма. Его не рвало, но выкручивало изнутри от чистой, концентрированной вины и ужаса. Он закрыл глаза, но это не помогало. Завтра. Это слово висело в воздухе дома Хоппера, как приговор с отсрочкой. Завтра они все пойдут на поиски. Вся их измотанная группа. Завтра. Не надо поспешных решений, — голос разума пытался до него достучаться, пока он зашёл в дом. Обдумай всё. Будь умнее. Ты всегда был умнее. Не действуй импульсивно, — твердил он себе, пока его руки совали в старый рюкзак фонарик, катушку верёвки, перочинный нож. Действуй осторожно. Если ты себя убьешь, кто его спасёт? Кто их всех защитит? — этот аргумент был самым весомым. Он был тем, кто вёл партию. Тот, кто всегда знал, какой ход сделать. Он тихо проскользнул мимо кресла, в котором храпел Хоппер. Дробовик лежал на полу рядом. Оружие. Ему нужно было оружие. Я не собираюсь делать ничего сумасшедшего, — убеждал он себя, выходя через заднюю дверь в лицо ночному ветру. Завтра… завтра Нэнси и Джонатан принесут важную информацию. И тогда, через несколько часов, мы, возможно, сможем что-то сделать. Его шаги, вначале неуверенные, стали быстрее, пока он почти не бежал по мокрой от росы траве к лесу, что вёл к озеру. Холодный ветер безжалостно заползал под куртку. Завтра в радиовышке соберётся вся группа, — пытался он убедить себя, уже стоя на скрипучем пирсе. Запах озера — влажный, затхлый, пахнущий тиной и разложением — ударил ему в ноздри, вызвав спазм в горле. Мы всё обсудим. Составим чертовски гениальный план. Будем действовать, как команда. Завтра Лукас и Дастин… они будут там. Они будут хлопать его по плечу, но в их глазах он увидит ту же пустоту, то же отчаяние, потому что Уилл был их частью, и без него всё рассыпалось в прах, думает Майк, в то время как его пальцы, не слушаясь, дёргающимися движениями развязывали мокрую, скользкую верёвку, привязывающую старую лодку к свае. Дерево было скользким и гнилым, как всё в этом проклятом месте. Завтра наступит всего через несколько часов, говорит себе Майк, отталкиваясь от пирса. Лодка закачалась, и вода с тихим плеском облизнула её борта. Он схватился за вёсла. Первый взмах. Потом второй. Он греб. Греб к середине озера. Всего месяц назад. Они сидели в этой самой лодке. Он и Уилл. Его Уилл. Живой, дышащий, с тёплыми руками и знакомой улыбкой, пусть и подёрнутой усталостью. Майк резко, почти яростно, притянул вёсла к себе. Лодка замерла, раскачиваясь на едва заметной зыби. Несколько секунд он сидел в оглушительной тишине, слыша только бешеный стук собственного сердца, вырывающегося из груди. Потом он потянулся к своему рюкзаку. Хотя на самом деле это был рюкзак Уилла. Майк расстегнул молнию. Внутри лежало «всё самое необходимое». То, что нужно Уиллу. Если у Уилла нет этого рюкзака — он уязвим. Мысль была простой и неоспоримой. Уиллу нужен этот рюкзак. Уиллу нужен Майк. Он не думал больше ни о чём. Не о завтрашнем дне. Не о панике, что поднимется на рассвете, когда все обнаружат, что он исчез. Он встал в шаткой лодке. Ноги сами по себе двинулись вперёд. И он шагнул за борт. Холод пронизывающий до костей. Вода, чёрная и густая, сомкнулась над его головой, поглотив звук его собственного, захлёбывающегося вдоха. Куртка надулась пузырём, потянув вниз, к темноте. Он не думал о том, что будет делать дальше. Не было плана. Не было карты. Он не знает, куда идти. Он не знает, сколько времени проведёт в Изнанке. Он знал лишь одно: он проведёт там ровно столько, сколько потребуется. Если для того, чтобы найти его, потребуется вечность — значит, он останется там навечно. И когда они наконец вырвутся на поверхность озера, задыхающиеся и дрожащие, но неразрывно связанные руками, они не будут искать слов. Их первым глотком воздуха станет не крик, а сцепление губ в отчаянном, солёном от слёз и воды поцелуе. А пока что тьма сомкнулась над ним, холодная и безжалостная, унося в неизвестность, где его ждала лишь одна путеводная нить — хрупкая, но неразрывная, ведущая к сердцу, которое билось для него в самом центре этого ада.