У паучка арахнофобия

***

Лучшим алхимиком в мире был не какой-нибудь древний маг или сумасшедший учёный вроде Брюса Баннера. Нет. Им был утренний свет, пробивавшийся сквозь панорамные окна пентхауса в Башне Мстителей. Он брал две совершенно разные субстанции — холодный титан стальных стен и тепло тела в огромной кровати — и сплавлял их во что-то третье, невообразимо уютное и мирное. Питер Паркер проснулся от этого ощущения раньше, чем открыл глаза. Тяжесть, тепло и абсолютная безопасность. Его щекой он чувствовал ритмичный, мощный стук сердца под тонкой старой футболкой с логотипом Black Sabbath. Запах — кофе, дорогое мыло, масло для механизмов и что-то неуловимо электрическое, чисто старковское — был ему домом больше, чем любая география. Он пошевелился, и рука, лежавшая на его животе, лениво провела по его прессу большим пальцем. — Спи, паучок, — пробасил голос над его головой, слегка хриплый от сна. — Солнце только встало. Его первый протокол — не будить подростков-пауков до десяти утра. — Я не подросток, — буркнул Питер, зарываясь носом в грудную клетку Тони. — Мне почти девятнадцать. И я не сплю, я медитирую. — Твоё медитативное сопение у меня на груди говорит об обратном, — фыркнул Тони, но его пальцы уже двигались вдоль позвоночника Питера, рисуя беспорядочные, успокаивающие узоры. Этого касания было достаточно, чтобы разжечь знакомый, горячий комок внизу живота у Питера. У них это было давно, легко, без тени прежней нервной неуверенности. Желание было простым, как дыхание, и таким же естественным. Питер приподнялся на локте, встречаясь взглядом с Тони. Тот смотрел на него с той особой, неприкрытой нежностью, которую позволял себе только здесь, наедине. Питер улыбнулся — быстро, беззаботно — и наклонился, чтобы поймать его губы своими. Поцелуй начинался лениво, сладко, как продолжение сна. Но очень скоро, как это всегда и случалось между ними, искра переросла в пламя. Тони перевернул их, оказавшись сверху, не разрывая поцелуя. Его руки — сильные, точные инженерные руки — скользнули под простыню, охватывая голую кожу Питера. Питер рассмеялся, но смех превратился в стон, когда пальцы Тони нашли свою цель. Он выгнулся, цепляясь за его плечи. Это был не просто секс. Это был ритуал. Язык, на котором они говорили — всё в порядке, — ты в безопасности, — ты мой. Движения были выверенными, синхронными, как идеальный танец после сотен репетиций. Тони знал каждый уголок его тела, каждую реакцию, а Питер доверял ему безраздельно, позволяя себе быть ведомым, быть уязвимым, быть громким. Когда волна накатила и отступила, оставив их в мокрых, спутанных простынях, Питер лежал, раскинувшись, пытаясь отдышаться. Тони устроился рядом, одна рука все еще лежала на его животе. — Ладно, — выдохнул Питер с глупой улыбкой. — Это… да. Это неплохой способ проснуться. — Всего лишь — неплохой? — приподнял бровь Тони. — Кажется, я теряю хватку. Потребуется дополнительная… калибровка. Вечером. Питер фыркнул, толкнув его плечом, и поднялся с кровати. Пол голыми ступнями был прохладным. Он потянулся, чувствуя, как сухожилия и мышцы приятно тянутся, и направился в ванную. Душ он принял почти на автомате, наслаждаясь мощными струями воды. Его мысли блуждали где-то между вчерашней лабораторной работой с Тони и предстоящим тестом по химии. Вытираясь, он уже наполовину планировал свой день. Пока его взгляд упал на столешницу из черного мрамора у раковины. Он замер. Полотенце повисло в его руке. На безупречно чистой поверхности, прямо рядом с его зубной щеткой, лежали три мёртвых комара. Они были не просто свалены в кучку. Они были аккуратно выложены в прямую линию, голова к хвосту, как крошечные солдаты на параде. Рядом с ними лежал четвертый, но он был раздавлен — видимо, Питер поставил на него стакан с водой. По его спине пробежал холодный, не относящийся к температуре воздуха, озноб. Арахнофобия в легкой форме — это было как иметь фоновый шум в голове. Обычно он игнорировался. Сейчас этот шум превратился в оглушительный рёв. — Нет, — пробормотал он себе. — Нет, нет, нет. Это случайность. ПЯТНИЦА чистил вентиляцию. Или… или это Тони. Да, это он. Он шутит. Очень несмешная шутка. Он резко смахнул комаров в раковину и включил воду, смывая их в дренаж с каким-то почти паническим рвением. Затем долго и пристально смотрел в углы потолка, под раковину. Ничего. Тишина. Чистота. — Паранойя, Паркер, — строго сказал он своему отражению. — Просто паранойя. На кухне царил привычный утренний хаос. Нат с невозмутимым видом пила зеленый смузи, наблюдая, как Стив пытается накормить Тора овсянкой, а Тор пытался убедить всех, что эль на завтрак — достойная традиция асов. Брюс мирно читал что-то на планшете. Тони, уже одетый в черную футболку и тренировочные штаны, смотрел на голограмму с данными, одной рукой помешивая кофе. Он взглянул на Питера, и в его глазах мелькнула та самая, узнаваемая искорка. — Выглядишь бледнее обычного, паучок. Что, химия не даётся? Я могу позвонить директору, сказать, что ты был на сверхважной миссии по спасению города от… скуки. — Комары, — брякнул Питер, садясь на барный стул. — В твоей ванной, надо думать, целый рассадник. Нашел целый выводок мертвых на раковине. Он старался звучать максимально естественно, но, видимо, что-то в его тоне заставило Нат оторвать взгляд от смузи. Её проницательные глаза скользнули с него на Тони и обратно. Тони поставил кружку. — Комары. В моей стерильной, с УФ-лампой и фильтрами HEPA, ванной. Интересная гипотеза. — Я не выдумываю! — Питер почувствовал, как на шею наливает краска. — Они были там! Аккуратно так… выстроились. — Может, это подношение? — задумчиво сказал Тор, откладывая ложку. — Зверушки Мидгарда часто приносят дары тем, кого почитают. Однажды в мой сапог мышь притащила зёрнышко. Символично. Все на секунду замолчали. — Спасибо, Тор, — сухо произнес Тони. — Это… проясняет. Почти. Его взгляд стал аналитическим, тем самым, которым он сканировал разломы в броне или нестыковки в квантовых вычислениях. — Ладно. Если это не мои проказливые системы вентиляции, значит, у нас есть загадка. Я люблю загадки. Особенно до первой пары кофе. Нат незаметно улыбнулась в свою чашку.

***

Школа была для Питера своеобразной симуляцией нормальной жизни. Сложной, порой утомительной, но необходимой. Особенно сегодня, когда его мозг отказывался концентрироваться на формуле эфира, предпочитая обшаривать каждый уголок класса на предмет восьминогих угроз. Он сидел рядом с Недом на уроке химии мистера Харрингтон. Эксперимент был простой: наблюдение за реакцией металлов. У Неда от волнения со стола упала специальная титановая скрепка — часть установки — и закатилась под лабораторный стол, в паутину проводов и розеток. — Чёрт, Питер, — зашипел Нед. — Она же проводит! Если она замкнёт что-то… Меня выгонят с позором! Ты же можешь… ну… Питер вздохнул. Лезть под стол в разгар урока — привлекать внимание. Мысленно он просто констатировал факт: Эх, сейчас бы паучка, чтобы он её вытащил… Идеальный, крошечный, с длинными лапками, который пролезет куда угодно. Это была не команда. Это была просто уставшая мысль, вздох отчаяния. Сначала он ничего не заметил. Потом краем глаза уловил движение на стене возле окна. Маленький, юркий паучок-сенокосец, не больше ногтя, отделился от своего братства и побежал по стене. Затем ещё один, с соседнего угла. И ещё. Они не бежали хаотично. Они целенаправленно двигались к его столу. Питер почувствовал, как холодеют кончики пальцев. — Нед, — тихо сказал он. — Не двигайся. — Что? Почему? — Нед обернулся и застыл с открытым ртом. Пауки спускались по ножке стола. Их было уже пять. Разных. Маленький прыгающий паучок с мохнатыми лапками. Два сенокосца. И, к ужасу Питера, довольно солидный, размером с пятак, крестовик с ярким брюшком. Они работали, как крошечная, слаженная команда. Прыгун обследовал местность. Сенокосцы, используя свою длину, аккуратно подцепили скрепку и, передавая её как эстафетную палочку, выкатили из-под стола. Крестовик, исполнявший, видимо, роль старшего, подошёл и… осторожно толкнул скрепку носом к краю стола, прямо к руке Неда. Затем они выстроились. В ровную линию, как солдаты перед генералом. Прыгун положил перед Питером крошечный обрывок ластика. Один сенокосец — пылинку. Второй — дохлую плодовую мушку, которую, судя по всему, только что поймал. Весь класс, который следил за этой немой сценой, замер. Затем раздался визг. Учитель Харрингтон, бледный как мел, показывал на них дрожащим пальцем. — П-пауки! Мерзкие… Их целый отряд! Крестовик, услышав шум, повернул свою головогрудь к Харрингтону. Все его восемь глаз, казалось, выражали холодное презрение. Он сделал шаг вперёд. Учитель отскочил к доске. Флэш Томпсон, сидевший сзади, первый нарушил оцепенение. — ВАУ! Паркер, это ТВОИ пауки? Как ты это делаешь? Это новая фишка Человека-паука? Это ОТВРАТИТЕЛЬНО КРУТО! — Они не мои! — выдохнул Питер, отодвигаясь от стола. Его сердце колотилось где-то в горле. — Уйдите. Пожалуйста. Просто… идите. Он мысленно кричал им это. И пауки, кажется, поняли. Они не разбежались в панике. Они почтительно развернулись и тем же организованным маршем двинулись обратно к своим углам, растворяясь в щелях и за шкафами. Крестовик ушёл последним, бросив на Питера долгий, полный… ответственности взгляд. В классе взорвался гул голосов. Харрингтон звонил санитарам. Нед схватил Питера за руку, его глаза сияли. — Питер! Ты ими КОМАНДОВАЛ! Ты их ПРИЗВАЛ! Это новый уровень связи! Ты как… Аквамэн, но для пауков! — Нед, они СМОТРЕЛИ на меня, — прошептал Питер, всё ещё в шоке. — У них восемь глаз. Восемь парящих, блестящих, оценивающих глаз! Они мне… подношения принесли! — Да, чувак! Это же круто! Они тебя уважают! — Я не хочу их уважения! Я хочу, чтобы они держались от меня на расстоянии как минимум десяти футов и занимались своими паучьими делами! Но было уже поздно. Семя было посажено. И Питер с ужасом понимал, что оно уже даёт корни.

***

Вечером лаборатория Тони Старка была царством тихого гула, голубых голограмм и запаха озонованного воздуха. Питер сидел, поджав ноги, на кожаном диване, закутавшись в мягкий плед, который обычно валялся тут для после-миссионного восстановления. Он чувствовал себя так, будто только что пережил битву с Таносом. В одиночку. Тони стоял перед большой голографической панелью, на которой в несколько рядов шли записи. Записи с камер в костюме Питера, с уличных камер возле школы, даже с телефонов одноклассников (это заняло у ПЯТНИЦЫ примерно три секунды). Он молча смотрел, как пауки выстраиваются в линию. Потом отмотал назад. Потом поставил на паузу крупный план крестовика, кладущего мушку. Затем Тони Старк начал смеяться. Это был не тихий смешок. Это был полнокровный, животный, сгибающий его пополам хохот. Он смеялся, держась за стол, смеялся, вытирая слезы, смеялся так, что чуть не сел на пол. — О… О, боже… — он еле выговаривал слова. — Его… его лицо! — Мерзкие, говорит! А этот… этот жирный полководец с крестом на заднице… он на него посмотрел как на говно на своём ботинке! О, малыш, это… это гениально! Питер мрачно смотрел на него из своего кокона. — Очень смешно. Я рад, что моя экзистенциальная драма тебя так веселит. — Экзистенциальная? — Тони, наконец, перевел дух, подойдя к дивану. — Паучок, это комедия высшей лиги. Ты — супергерой, который боится пауков. А они, похоже, провозгласили тебя своим… богом-императором. Ты представляешь, как это звучит? — Они преследуют меня, Тони. Они за мной по пятами шли от метро! Я чувствовал их взгляды на своей спине! — Возможно, они просто обеспечивают тыловое прикрытие своему монарху, — с серьёзным видом сказал Тони, садясь рядом. Его смех улёгся, но в глазах всё ещё играли искорки. — Ладно, шутки в сторону. ПЯТНИЦА, анализ. Голос ПЯТНИЦЫ раздался с потолка. — Наблюдения подтверждают аномальную активность арахнидов в радиусе 15 метров от мистера Паркера с 10:47 утра. Их поведение нехарактерно: коллективные скоординированные действия, отсутствие внутривидовой агрессии, явное фокусирование на объекте — Паркер-П. Биометрические сканеры костюма зафиксировали всплеск низкочастотных мозговых волн у мистера Паркера в момент — призыва, схожих с волнами, испускаемыми при использовании паутины, но на другой, пока не идентифицированной частоте. Тони посмотрел на Питера уже без тени насмешки. Взгляд был аналитическим, заинтересованным. — Ты их не просто позвал, Питер. Ты им… скомандовал. Это не пассивная способность вроде карабканья по стенам. Это активный ментальный импульс. Новый уровень контроля над… ну, над своей — паучьей частью. — Я не хочу этот контроль! — почти взвыл Питер. — Это не важно, — мягко сказал Тони. — Он у тебя есть. И, как и с любой новой железкой, тебе нужно научиться им пользоваться. Включать и выключать. А для этого нужно понять, как он работает. Он встал и подошёл к одной из стен. Раздался лёгкий шипящий звук, и из ниши выдвинулся прозрачный контейнер размером с небольшой аквариум. Внутри была искусственно созданная среда: веточки, листики, влажная почва. И на самой крупной ветке сидел паук. Небольшой, яркий, с полосатыми лапками — совершенно непохожий на уличных. — Знакомься, Фидель Кастро, — представил Тони. — Мой личный паук-скакун. Неопасен, довольно умён для своего вида. Идеальный подопытный. Мы будем работать в контролируемых условиях. Питер смотрел на паука, а паук, казалось, смотрел на него. И в его маленьких глазах Питер увидел не слепую агрессию дикого зверя, а… любопытство. И ожидание. — Я… я не могу, — прошептал Питер. — Тони, пожалуйста. — Ты можешь, — голос Тони был твёрдым, но ободряющим. Он подошёл и положил руку ему на плечо. — Ты победил Вижна и мою систему охраны, когда пробирался ко мне ночью за мороженым. Ты справишься и с этим. Я здесь. Я никуда не уйду. Питер глубоко вдохнул. Он посмотрел на Тони, на его уверенное лицо, на глаза, полные веры в него. И медленно кивнул. Он подошёл к контейнеру. Фидель Кастро повернулся к нему всем телом. Хорошо, — сказал Тони, включая запись множества датчиков вокруг контейнера. — Простая команда. Мысленная. Не вербальная. Попробуй попросить его… поднять переднюю правую лапку. Питер закрыл глаза. Он пытался представить этот импульс, этот — приказ. Он мысленно сформулировал: Лапка. Подними. Вот эту. Он открыл глаза. Фидель Кастро не поднял лапку. Он начал двигаться. Быстро, виртуозно. Он спустился с ветки на почву и начал… плести. Но не обычную паутину. Он выводил что-то на песке. Сложные, геометрически правильные узоры, круги внутри треугольников, спирали. Это выглядело как сакральный символ, как письмена древней цивилизации. — Что он делает? — испуганно спросил Питер. Питер склонился над контейнером, его глаза расширились от изумления. — Он… Он не подчиняется команде. Он… демонстрирует. Это похоже на карту. Или… или на герб. Боже всемогущий. Он показывает тебе, кто он. Где его территория. Это… это ритуал представления. Питер отшатнулся от контейнера, как от раскалённой плиты. Его дыхание участилось. Видение этих чётких, почти интеллектуальных линий, сплетённых по его, Питера, невольному запросу, было страшнее, чем простое подчинение. Это был диалог. И он его инициировал. — Выключи, — хрипло сказал он. — Выключи, выключи, выключи… Его колени подкосились. Но прежде чем он мог рухнуть на пол, Тони был уже рядом. Он обнял его, крепко, уверенно, прижал к себе. — Всё, сеанс окончен, — твёрдо сказал Тони, глядя на паука. Фидель Кастро остановился, посмотрел на них обоих и спокойно убрался обратно на свою ветку, словно закончив важную презентацию. — ПЯТНИЦА, изолируй контейнер, непроницаемый режим. Он не стал говорить ничего больше. Не стал утешать словами. Он просто повёл Питера из лаборатории, не выпуская из объятий, через тихие коридоры Башни в их личные покои. Дверь закрылась за ними, отсекая внешний мир со всеми его сенсорами, голограммами и восьминогими проблемами. Здесь был только мягкий свет, знакомые запахи и огромная, тёплая кровать. Тони повернул Питера к себе, заглянул в его широко открытые, полные ужаса глаза. — Слушай меня, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. — Ты — Питер Паркер. Ты — удивительный, добрый, невероятно сильный парень, который случайно может приказывать паукам. Это — часть тебя. Но это не ВЕСЬ ты. Понимаешь? Питер кивнул, не в силах вымолвить слово. — И ещё кое-что, — продолжил Тони, его руки уже скользили под футболку Питера, касаясь горячей кожи. — Ты — мой. И это — тоже часть тебя. Самая важная для меня. И сейчас я собираюсь напомнить тебе об этом. Очень, очень настойчиво. Это не была нежность утра. Это было что-то другое. Более интенсивное, властное, заряженное энергией защиты и утверждения. Поцелуй Тони был жадным, требовательным, лишающим остатков мысли. Его руки двигались с уверенностью собственника, считывая каждую дрожь, каждый вздох Питера как инструкцию. Он раздевал его медленно, но без колебаний, касаясь губами каждого открывшегося участка кожи: ключицы, соски, линия пресса. Питер закрыл глаза, отдаваясь этому потоку ощущений, позволив Тони взять полный контроль. Ему не нужно было думать, решать, бояться. Нужно было только чувствовать. Когда Тони вошёл в него, Питер вскрикнул — не от боли, а от всепоглощающего чувства заполненности, принадлежности, заземления. Каждое движение было клятвой: — Я здесь. Ты со мной. Всё в порядке. Питер впивался пальцами в его плечи, отвечая каждым толчком бёдер, каждым стоном. Это был не просто секс. Это была битва против страха, и Тони вёл её за них обоих, используя единственное оружие, которое могло дойти до самой глубины Питера — свою любовь, грубую, страстную и безоговорочную. Когда волна отступила, оставив их в липкой, дышащей темноте, Питер лежал, прижавшись лбом к шее Тони, слушая, как его бешеное сердцебиение постепенно замедляется, сливаясь с ритмом сердца Тони. Страх отступил. Осталось только приятное, глубинное истощение и чувство… безопасности. — Ладно, — прошептал Тони в его волосы, его голос снова был бархатным, довольным. — Ты мой. На клетчатом, с биочипом и с паучьей печатью в паспорте. Питер слабо рассмеялся, его тело обмякло. — Только не говори им… паукам… об этом. А то они начнут приносить тебе в дар мои носки. — Договорились. Мёртвых комаров мне хватило с лихвой. Питер собирался что-то ответить, но сон уже накрывал его тяжёлым, тёплым одеялом. Последнее, что он почувствовал, прежде чем погрузиться в забытьё, — твёрдые губы Тони на своём виске и его тихий шёпот: — Спи, король. Я на посту. А за дверью их комнаты, на потолке тёмного коридора, несколько маленьких теней замерли в почтительном ожидании. Их восьмиглазые взоры были направлены на стальную дверь. Они стояли на страже. Потому что их странный, неуклюжий, боязливый вожак был внутри. И был в безопасности. И это было всё, что имело значение.

***

Жизнь, как оказалось, прекрасно адаптировалась к новой аномалии. Как плесень к сырости. Или, в случае Питера Паркера, как пауки к тёмным, тёплым углам его существования. Прошла неделя с инцидента в лаборатории. И если Питер надеялся, что всё как-то само рассосётся, то Вселенная, как обычно, имела на этот счёт своё, весьма саркастичное мнение. Первым делом пришлось иметь дело с Мстителями. Завтраки на общей кухне превратились в тихие, но напряжённые спектакли. Наташа, как и предполагалось, была самым проницательным зрителем. Она не задавала вопросов. Она просто наблюдала. Её взгляд, острый как бритва, скользил по Питеру, когда тот невольно вздрагивал, заметив паучка-сенокосца, замершего в углу возле холодильника. Паук не двигался, просто сидел, как часовой. Когда Тони встал, чтобы налить себе кофе, паук развернулся и пополз вдоль плинтуса, следуя за ним на почтительном расстоянии. — У тебя тень появилась, Старк, — невозмутимо заметила Нат, отхлебывая свой смузи. — Или это служба безопасности вышла на новый, микроскопический уровень? Тони, не оборачиваясь, махнул рукой. — Это фамильная черта Питера. Паучья преданность. Я к этому привыкаю. Стив смотрел на эту сцену с тем мягким, слегка озадаченным выражением, которое появлялось у него при столкновении с любой современной странностью, превосходящей его понимание. — Если… если они не опасны, и помогают, то это хорошо, сынок, — сказал он Питеру, который пытался уткнуться лицом в тарелку с хлопьями. — Во время войны у нас в окопах жил ёжик. Блох ловил. Полезный был зверёк. — Капитан, между ёжиком и колонией членистоногих, которые, кажется, поклоняются Питеру как божеству, есть небольшая разница, — сухо вставил Тони. — Но спасибо за поддержку. Я всегда знал, что твоё стратегическое мышление пригодится. Тор, услышав слово — божество, оживился. — Поклоняются? Значит, юный воин обрёл своих верных зверей! В Асгарде такие узы почитаются превыше многих других! Да будет известно: тот, к кому стекаются твари земли, обладает истинным сердцем правителя! — Он тяжело похлопал Питера по спине, чуть не отправив того лицом в хлопья. — Пируйте, мои маленькие друзья! Ваш король щедр! — провозгласил он в сторону плинтуса, где уже сидели три паучка, внимательно слушавших. Брюс лишь снял очки и медленно протёр линзы. — Фасеточное зрение, коллективный разум на базе феромонов или примитивной телепатии, реакция на специфические биоэлектрические импульсы, исходящие из лимбической системы Питера… Фасцинирующе. Совершенно фасцинирующе. Питер, ты не против, если я возьму несколько образцов? Не тебя! Их. Паутины, может быть… Клинт Бартон просто перестал появляться на общих завтраках. Через ПЯТНИЦУ он передавал, что — тренируется или — на дежурстве. Все понимали. Его боязнь пауков была легендарной. Однажды он случайно увидел, как крестовик с третьего этажа спускался по паутине прямо над местом Питера за столом, и с тех пор предпочитал питаться протеиновыми батончиками у себя на этаже или на стрельбище. Адаптация шла и на бытовом уровне. И тут главным сюрпризом оказалась тётя Мэй. Питер, преисполненный чувства вины за своё долгое отсутствие (ночёвки в Башне становились всё чаще), решил провести у неё целый день, помочь по дому. Он пришёл с тяжелым сердцем, ожидая вопросов, и приготовил убогую отговорку про — стажировку у мистера Старка. Мэй встретила его объятиями и яблочным пирогом. И лишь через час, когда Питер мыл посуду, а она вытирала пыль с полок, она негромко спросила: — Так, мистер. Давай поговорим об этих новых… друзьях. Питер уронил тарелку. К счастью, его рефлексы спасли фарфор от гибели. — Д-друзьях? — Да-да. Маленькие, многоногие. Последнюю неделю я наблюдаю тут небывалую чистоту. Паутины, которая обычно висела в углу под лестницей, — нет. Мух и моли — тоже нет. А сегодня утром я нашла на кухонном столе все свои потерянные за последний год серёжки, скрепки и одну пуговицу от моей старой блузки. Аккуратно сложенные в кучку. Рядом сидел тот усатый, прыгающий, милый такой. — Милый? – Питер не верил своим ушам. — Очень! Он на меня посмотрел, пошевелил лапками и убежал за холодильник. Я положила ему крошку пирога. Надеюсь, ему понравится. Мэй подошла и обняла его за плечи. — Я не знаю, что происходит, Питер. И знаешь что? Мне не обязательно знать все детали. Я вижу, что они тебе… помогают. И что ты не в восторге от этого. Но раз уж так вышло… может, просто скажи им — спасибо? И попроси в следующий раз не забирать мои сережки. Особенно жемчужные. Питер стоял, обняв тётю, и чувствовал, как комок страха и неловкости в груди понемногу тает, сменяясь странным, тёплым чувством. Возможно, это была благодарность. Не паукам, боже упаси, а Вселенной за то, что у него есть Мэй. — Они… они слушаются тебя? — осторожно спросил он. — О, нет, дорогой. Они просто… вежливые. Чувствуется, что они тут, в доме, с твоего позволения. Как почётные гости. — Она отпустила его и щёлкнула пальцами. — Кстати! Тот большой, с крестом на спине, вчера помог мне найти отвёртку. Она закатилась под диван. Он её выкатил! Я даже имя ему дала — Архимед. Питер простонал. У его кошмара теперь было имя. И тётя Мэй его любила. Вечером, вернувшись в Башню, он застал Тони в лаборатории. Тот что-то паял, но взгляд его был рассеянным. — Тётя Мэй назвала крестовика Архимедом, — без предисловия сказал Питер, плюхаясь на диван. — И подкармливает прыгуна яблочным пирогом. Тони фыркнул, не отрываясь от работы. — Отлично. Теперь у меня есть соперник в борьбе за звание самого эксцентричного покровителя Паркера. Чем я могу ответить? Золотым слитком? Алмазом размером с кулак? — Тони… — в голосе Питера послышалась усталость. Тони отложил паяльник, снял защитные очки и подошёл. — Что, паучок? — Я… не знаю, что с этим делать. Они везде. И они не просто слушаются. Они предугадывают. Сегодня в школе, прежде чем я даже подумал, что хочу пить, сенокосец уронил прямо в мой рюкзак бутылку воды. — Эволюция симбиоза, — задумчиво сказал Тони. — Они изучают тебя. Адаптируются. Это инстинктивно, но чертовски эффективно. — Он сел рядом, положил руку ему на шею, потирая большим пальцем напряжённую мышцу. — Мы можем это использовать. — Использовать? — Патруль. Сегодня ночью. Лёгкий маршрут, Квинс. Ты идешь как обычно. Но мы ставим эксперимент. Ты не отдаёшь команды. Ты просто… разрешаешь им быть рядом. А я смотрю со стороны и записываю данные. Без давления. Идея одновременно пугала и манила. Пугала — потому что это значило добровольно пустить их в свою жизнь на новом уровне. Манила — потому что в глубине души Питер уже начинал смутно понимать: игнорировать эту способность не выйдет. Её нужно было освоить. Как когда-то — выстрелы паутиной.

***

Ночь в Квинсе была тихой, по меркам города. Питер скользил между крышами, и знакомое чувство свободы, полёта, наконец, начало пробиваться сквозь слой постоянной тревоги. Он приземлился на водонапорной башне, оглядывая окрестности. И тут же почувствовал их. Они не были повсюду. Но он чувствовал их присутствие — лёгкое, почти невесомое жужжание на задворках сознания. Несколько точек, рассредоточенных по крышам вдоль его маршрута. Его личная, невидимая сеть раннего оповещения. Первая ситуация возникла у склада в промышленной зоне. Двое громил пытались вскрыть заднюю дверь. Не серьёзные преступники, просто воришки. Питер приготовился сделать изящный прыжок и оглушить их паутиной, как обычно. Но один из пауков — судя по ощущениям, тот самый прыгун с тёплыми, мохнатыми лапками — действовал быстрее. Он не нападал. Он просто материализовался из темноты прямо перед лицом того, что был побольше. Не шевелясь, глядя всеми своими восемью глазами. Громила замер. Потом издал тонкий, не мужской визг и отшатнулся, запутавшись в собственных ногах и с грохотом рухнув на мусорные баки. Его напарник обернулся, увидел на плече у своего оглушённого товарища уже не прыгуна, а солидного, медлительного паука-птицееда и, не мешкая, бросился бежать с криком — Они повсюду! Питер спустился, стоя над оглушённым воришкой. Птицеед с достоинством сполз с него и, кивнув Питеру (Питер поклялся бы, что кивнул!), скрылся в щели. Прыгун же прыгнул на перила и замер, ожидая. — Э… спасибо, — неуверенно сказал Питер. — Но… в следующий раз давай я первый, ладно? Прыгун пошевелил педипальпами, как будто что-то жуя, и спрыгнул вниз, растворившись в темноте. В наушнике раздался низкий смешок Тони. — Эффективно. Бескровно. И чертовски унизительно для преступного элемента. Я записываю: тактика «Паучий взгляд» успешна. Уровень устрашения — максимальный для цели с арахнофобией, который, как выяснилось, есть у 90% населения. — Это было не я, — пробормотал Питер, опутывая ошеломленного вора паутиной. — Они сработали сами. — Потому что ты позволил. Ты дал им понять, что это — твоя территория и твоя охота. Они действуют в рамках твоих… эээ… королевских полномочий. Охрана периметра. Вторая ситуация была серьёзнее. На дальней окраине его маршрута он наткнулся на попытку угнать фургон с электроникой. Преступников было трое, и один из них был вооружен не просто ломом, а тем, что выглядело как самодельный электрошокер. Питер уже вступил в бой, ловко укорачиваясь от ударов, когда нога одного из угонщиков попала в разлитое масло. Он поскользнулся и, падая, дико замахнулся шокером. Искры и напряжение в десятки тысяч вольт должны были ударить Питера в спину. Но удар не достиг цели. Внезапно, как по команде, на руку и лицо преступника с ближайшей стены сползли, словно чёрные капли, десятки маленьких пауков. Они не кусали. Они просто бежали по коже, лезли под одежду, щекотали, отвлекали, пугали своим внезапным появлением. Человек взвыл от омерзения и ужаса, выронил шокер и начал бешено отряхиваться, совершенно забыв о Питере. Этого было достаточно. Питер быстро обезвредил его и остальных. Когда последний угонщик оказался замотан в паутину, наступила тишина. Питер стоял, тяжело дыша, и смотрел, как пауки так же организованно, как и появились, исчезали в ночи. Он почувствовал нечто новое. Не только страх. Что-то вроде… признательности. И чувства вины за эту признательность. — Миссия завершена, — произнёс Тони в наушнике, и в его голосе звучала неподдельная гордость. — Возвращайся, солдат. Ты заслужил… ну, знаешь что. Питер вернулся в Башню уставшим, но на удивление спокойным. Страх отступил, уступив место глубокой, почти физической усталости и странному чувству завершённости. В лаборатории Тони ждал его с кружкой горячего какао (с зефиром, как Питер любил) и тем особенным, тёплым блеском в глазах, который появлялся только для него. — Данные просто потрясающие, — начал было Тони, но, взглянув на Питера, замолчал. Он видел это состояние — после серьёзной схватки, когда адреналин схлынул, оставляя тело чувствительным и немного разобранным. — Ладно. Разбор полётов позже. Он просто взял его за руку и повёл в их комнату. На этот раз всё было по-другому. Не было стремительности, не было желания — заземлить или утвердить. Была медлительная, почти ритуальная нежность. Тони раздевал его молча, касаясь губами каждого нового участка кожи, как будто заново составляя его карту. Его руки были твёрдыми, но движения — бесконечно терпеливыми. Когда он взял Питера в рот, тот закинул голову назад с тихим стоном. Это не было настойчивым требованием. Это было подношением. Даром за смелость, за принятие части себя. Питер лежал, полностью отдаваясь ощущениям, позволяя волнам удовольствия смыть остатки ночного напряжения. Он водил пальцами по коротко стриженным волосам Тони, по мощным плечам, чувствуя, как каждый мускул работает ради него. Когда он не выдержал и кончил, крича в кулак, это было не взрывное освобождение, а глубокое, долгое излияние. Тони поднялся, его губы блестели, а глаза сияли в полумраке. Он снял с себя одежду, не отрывая взгляда от Питера, и лег рядом, прижимая его к себе. — Ты был великолепен сегодня, — прошептал он ему в ухо, обвивая его ноги своими. — Не только в бою. Ты принял их помощь. Не испугался. Ну, почти. — Они… защищали меня, — тихо сказал Питер, прижимаясь лбом к его шее. — По-своему. — Да. И теперь я должен с этим жить, — в голосе Тони прозвучала лёгкая, игривая нотка. Питер отодрал лицо, чтобы посмотреть на него. — С чем? — С тем, что у моего парня есть целая армия обожателей, которые готовы за него порвать. Или, по крайней мере, напугать до обморока. Это бьёт по мужскому эго, знаешь ли. Как я могу соревноваться? Мне что, завести колонию нанороботов в виде ос? Питер рассмеялся, настоящим, лёгким смехом, который вырвался у него впервые за несколько дней. — Ты ревнуешь? К паукам? — Конечно ревную! — Тони перевернул его на спину, навис над ним, опираясь на локти. — Этот прыгущий мохнатый уродец сегодня смотрел на тебя такими преданными глазами! А птицеед? Он тебе кивал! Я видел! Я требую равного внимания, Паркер. И он поцеловал его, глубоко, властно, забирая себе весь его смех, всё его дыхание. Питер обнял его за шею, отвечая на поцелуй с новой силой. Теперь уже он чувствовал знакомый огонь, разгорающийся внизу живота. Ирония ситуации придавала пикантности. — Так покажи, кто тут главный, — выдохнул Питер, когда Тони переместил свои поцелуи на его грудь. — Докажи, что ты… лучше паука. Тони усмехнулся против его кожи. — О, малыш, это я тебе ещё в первую ночь доказал. Он вошёл в него одним медленным, неумолимым движением, заставив Питера выгнуться и вскрикнуть. На этот раз ритм был другим — не утверждающим, а… соревнующимся. Весёлым, почти дерзким. Каждый толчок будто говорил: Я. Вот кто. Не какой-то там восьминогий прыгун. Питер откинулся на подушки, захваченный этим неожиданным, игривым напором. Он смеялся, когда Тони находил особенно чувствительное место, стонал, когда тот замедлялся, почти выходя, и затем снова заполнял его до предела. Это была игра. Танец, в котором они знали все шаги и могли позволить себе импровизировать. Когда Тони наконец достиг пика, вскрикнув его имя хрипло и без всякой элегантности, Питер уже был на грани. Вторая волна накрыла его, более мягкая, но не менее всепоглощающая. Они лежали, сплетясь, тяжело дыша, потные и счастливые. — Ну что? — прошептал Тони, целуя его в мочку уха. — Кто лучше? — Ты… — выдохнул Питер, улыбаясь в полутьме. — Всегда ты. — Вот и умница. Тони удовлетворённо вздохнул и потянулся к одеялу, чтобы накрыть их обоих. За дверью, на потолке коридора, маленький прыгающий паучок замер, прислушиваясь к затихающим звукам. Он пошевелил педипальпами, развернулся и побежал по своему маршруту. Его вожак был счастлив, защищён и доволен. Миссия выполнена. Можно было идти патрулировать вентиляционные шахты на предмет комаров. Всё было в порядке в его маленьком, многолапом королевстве.

***

Слава, как выяснилось, имеет множество оттенков. Была слава Человека-паука — нервная, анонимная, сводящаяся к крикам «Смотрите, он летит!» и мемам в твиттере. А была новая слава — тихая, ползающая и вызывающая у Мстителей совершенно неожиданные реакции. Наташа окрестила Питера — Царьком. Это прозвище прижилось мгновенно и безжалостно. — Царёк, передай соль, — говорила она за завтраком, не отводя взгляд от планшета. — Царёк, твои подданные устроили баррикаду из паутины в тире. Клинт в истерике, — докладывала она позже. Питер только стонал и краснел, но возражать Нат было бесполезно. Особенно после того, как однажды утром она нашла на своём бронекостюме, висевшем в арсенале, идеально заплетённую в виде косички паутину вдоль молнии. Работа была ювелирная. — Знак уважения от твоей паствы, — прокомментировал Тони, разглядывая творение. — Или предупреждение. С Чёрной Вдовой шутки плохи даже для пауков. Нат лишь приподняла бровь. С того дня в углу её тренировочного зала иногда появлялась аккуратная сухая мушка. Она её не трогала. Стив отнёсся к ситуации с присущей ему прагматичной ответственностью. Он вызвал Питера на — брифинг. — Сынок, я понимаю, что это непроизвольная способность, — сказал он, сидя с прямой спиной в кабинете. — Но любая сила требует контроля. Особенно если эта сила… э-э… имеет множество лапок. Мы должны разработать протоколы. На случай, если они выйдут из-под контроля, или если противник попытается использовать их против тебя. Он показал Питеру планшет с чертежами — что-то вроде ультразвуковых отпугивателей, настроенных на — паркеровскую частоту, и протокол изоляции. Питер смотрел на это с благодарностью и ужасом. Капитан Америка разрабатывал тактику против паучьего апокалипсиса. Это было и трогательно, и сюрреалистично. — Спасибо, капитан. Я… постараюсь, чтобы до этого не дошло. — Я в тебя верю, — кивнул Стив. — И помни: даже самые странные дары можно обратить на пользу. Я читал, что паутина в несколько раз прочнее стали. Если бы у нас в сорок пятом было такое… Он ушёл в задумчивость, явно представляя, как солдаты союзных войск штурмуют укрепления, сплетая мосты из паутины. Тор был в восторге. Он воспринимал пауков как личную свиту Питера, достойную князя Асгарда. Однажды он явился на тренировку с огромным рогом мёда. — Для твоих зверьков! — провозгласил он, ставя липкую бочку посреди зала. — Пусть растут сильными и плетут крепкие сети! Пчёлы, привлечённые запахом, моментально облепили мёд. Через пять минут рог был опутан плотным, красивым коконом паутины, внутри которого бушевало жужжащее бедствие. Пауки трудились сообща, демонстрируя невероятную эффективность. Тор наблюдал за этим, сияя. — Воистину, достойные союзники! Они ловят крылатых разведчиков врага! Уборка заняла у бедного Брюса весь день. Брюс Баннер, как и предполагалось, жаждал научного понимания. Он подошёл к Питеру с набором стерильных пробирок и самым невинным выражением лица. — Питер, я совершенно не хочу тебя беспокоить… но не мог бы ты… попросить их… поделиться? Паутиной, например. Просто несколько образцов. Мне интересен химический состав, адгезивные свойства на разных поверхностях… И, возможно, слюна? Для анализа ДНК и потенциальных нейротоксинов? Питер, к своему удивлению, смог это осуществить. Мысленно попросив — добровольцев, он получил через час на столе в лаборатории Брюса аккуратную свёрнутую капсулу из паутины с каплей прозрачной жидкости внутри. Брюс был на седьмом небе от счастья и тут же заперся у себя, напевая. А Клинт… Клинт перешёл в состояние холодной войны. Он не просто избегал Питера. Он начал действовать. Первой ласточкой стал крошечный дротик с ультразвуковым излучателем, воткнутый в косяк двери в комнату Питера. Питер вошёл и чуть не вывихнул шею, когда с потолка на него посыпались десятки ошеломлённых паучков. Тони, обнаружив устройство, пришёл в ярость. — Он атаковал твою комнату! Это акт агрессии! — Он в панике, Тони, — пытался урезонить его Питер, собирая дезориентированных паучков на лист бумаги. — Он же их боится до чёртиков. — Это наш дом! И я не позволю какому-то лучнику с комплексом супергероя терроризировать моего парня и его… э… экосистему! Война обострилась быстро. Клинт начал носить с собой мини-огнемёт (с разрешения Стива, — только для устрашения). Пауки в ответ стали плести липкие нити на ручках его луков и внутри колчанов. Однажды он вытащил стрелу, все оперение которой было аккуратно замотано в шелковистый кокон. В столовой воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая только яростным хрустом морковных палочек, которые Клинт грыз, бросая на Питера взгляды, полные немой скорби и обвинения. Всё это довело Тони до состояния, которое ПЯТНИЦА в своих протоколах обозначал как «Повышенная протекционистская активность, граничащая с иррациональным собственничеством». Проще говоря, Тони ревновал. Сначала к паукам — это было ещё полбеды. Теперь он ревновал ко всему миру, который вторгался в их хрупко установившийся паучий мирок. Особенно его задела реакция Неда, когда тот в очередной раз пришёл в Башню поиграть в Lego. — Питер, это невероятно! — Нед был на грани экстаза, когда Архимед, гордый крестовик, лично (лично?) выкатил из-под дивана закатившуюся детальку от Звёздного Разрушителя. — У тебя есть своя команда! Как в Муравье и Осе, только круче! Они тебя слушаются, они тебя обожают! Ты для них как бог! Тони, наблюдавший за этим из-за угла, скрипел зубами так, что это было почти слышно. — Бог, — проворчал он себе под нос. — Я ему новые реакторы делаю, жизнь спасаю регулярно, а богом стал прыгающий волосатый мутант. ПЯТНИЦА тактично промолчал. Кульминация наступила во время первой совместной миссии Мстителей. Задача была рутинной — разобраться с бандой наёмников, захвативших лабораторию Роксон. Ничего серьёзного. До того момента, пока один из наёмников, хорошо подготовленный, не запер Питера в узком коридоре под шквалом огня из энергетической винтовки. — Паучок, у тебя проблемы, — раздался голос Тони в ком. — Удерживай, я пробиваюсь через перекрытия. Но Питер, прижатый к стене, уже чувствовал знакомое шевеление в сознании. Страх за себя смешивался с чем-то новым — ответственностью. Он видел, как наёмник перезаряжается. Мысли пронеслись вихрем: Он не должен выстрелить. Нужно отвлечь. На секунду. Совсем чуть-чуть. Это не был приказ. Это была отчаянная мысль-просьба, брошенная в эфир. Наёмник поднял винтовку, прицелился. И вдруг зашипел, дёрнулся и начал бешено трясти головой. С потолка, из вентиляции, из-под пола на него сползли десятки, сотни маленьких теней. Они не кусали. Они заползали под шлем, за воротник, в рукава. Они щекотали, пугали, лезли в глаза и уши. Это было живое, шевелящееся, ползающее наваждение. Наёмник завопил, уронил винтовку и упал на пол, катаясь и сдирая с себя броню. Питер, воспользовавшись моментом, оглушил его выстрелом паутины в голову. В наступившей тишине он стоял, тяжело дыша, и смотрел, как пауки так же стремительно, как и появились, исчезали, оставив на полу лишь судорожно дёргающегося, обмотанного паутиной человека, покрытого мурашками от ужаса. В ком наступила тишина, а затем голос Тони, ровный и холодный: — Цель нейтрализована. Всё чисто. Когда команда вернулась в Башню, обсуждение было бурным. Нат смотрела на Питера с новым уважением. Стив хвалил за быструю импровизацию. Тор хохотал, вспоминая, как маленькие воины обрушились на врага, словно гнев Фрейи! Брюс что-то бормотал о коллективной реакции на сигнал бедствия. Но Тони молчал. И это молчание было громче любых слов. Вечером в их комнате царило напряжение. Тони скинул броню и стоял у окна, спиной к Питеру, смотря на ночной город. — Тони? — осторожно позвал Питер. — Всё… всё в порядке? — Да, прекрасно, — ответил Тони, и его голос звучал как лезвие, завёрнутое в шёлк. — Моя вторая половинка чуть не получила энергетический заряд в лицо, но его спасли членистоногие. Всё просто замечательно. Питер подошёл к нему, но не прикоснулся. — Ты злишься? На меня? Тони резко обернулся. В его глазах горел не гнев, а что-то более сложное — боль, страх и та самая ревность, вывернутая наизнанку. — Злиться? Нет. Я… я бессилен, Питер. Я не был там достаточно быстро. А они — были. Они почувствовали тебя лучше, чем я. Защитили тебя там, где я опоздал. Питер понял. Это был не каприз. Это был страх воина, который не смог прикрыть своего товарища. И уязвлённая гордость того, кто привык быть первой и последней линией обороны для своих близких. — Тони, — тихо сказал Питер, делая шаг вперёд. — Это не соревнование. Они — часть меня. Как паутина. Как чувство опасности. Ты же не ревнуешь к тому, что я могу карабкаться по стенам без твоего костюма? — Это другое, — прошептал Тони, но уже без прежней жёсткости. — Они… они живые. И они смотрят на тебя так… — А ты смотришь на меня иначе? — Питер наконец прикоснулся к его руке. Тони взглянул на него. И в его глазах отразилась вся буря: любовь, страх, досада, обожание. — Нет, — выдохнул он. — Я смотрю на тебя… как на чудо. Которое иногда слишком пугает меня своей… независимостью от меня. И тогда Питер принял решение. Он больше не хотел быть пассивной стороной, за которую борются страх Тони и преданность пауков. Он хотел быть тем, кто управляет. И не только пауками. — Заткнись, — мягко сказал он и потянул Тони за руку к кровати. — Просто заткнись на секунду. На этот раз инициатива была полностью в его руках. Это была не страсть новичка, а уверенность партнёра, знающего силу своего влияния. Он толкнул Тони на матрас и встал над ним на коленях, снимая свою футболку. Взгляд его был твёрдым, прямым. — Они защищают меня, — сказал Питер, расстёгивая ремень на штанах Тони. — Но это — работа. Функция. А то, что между нами… это не функция, Тони. Это выбор. Мой выбор. Каждый раз. Понимаешь? Тони смотрел на него снизу вверх, заворожённый. Его дыхание участилось. — Понимаю. — И сегодня я выбираю тебя, — продолжал Питер, наклоняясь и целуя его, медленно, глубоко, вкладывая в поцелуй всю свою уверенность. — Не потому что ты меня спас или защитил. А потому что ты — Тони. И я хочу тебя. Его руки были решительными. Он снял с Тони одежду, не торопясь, исследуя знакомое тело как территорию, которую нужно заново утвердить за собой. Его прикосновения были не нежными, а властными. Он целовал его грудь, живот, внутреннюю поверхность бёдер, слыша, как Тони теряет контроль над своим дыханием, как его тело напрягается и подаёт сигналы полной капитуляции. — Питер… — простонал Тони, когда губы Питера нашли его эрегированный член. Но это не было мольбой остановиться. Это было признанием поражения. Полного и безоговорочного. Питер действовал медленно, тщательно, с наслаждением демиурга. Он доводил Тони до края, почти до кульминации, а затем отстранялся, заставляя его стонать от разочарования, чтобы через мгновение снова взять в рот, ещё глубже, ещё интенсивнее. Он играл им обоим, зная, что каждый стон, каждый вздрагивающий мускул Тони — это его победа. Не над ним. Над страхом. Над неуверенностью. Над всем, что пыталось встать между ними. Когда Тони был уже на грани, Питер отпустил его и, посмотрев в его затуманенные, полные страсти глаза, произнёс: — Я — твой. Полностью. И это — единственная команда, которой я подчиняюсь безоговорочно. И он сел на него, приняв его внутрь себя одним плавным, неумолимым движением. Тони вскрикнул, его руки впились в бёдра Питера. Они двигались в идеальном, яростном ритме, где уже не было места мыслям о пауках, миссиях или ревности. Был только жар, трение, стук сердец и взаимное, бездонное желание. Питер правил этим танцем. Он задавал темп, менял угол, контролировал каждую секунду их соединения. И Тони отдался этому контролю полностью, с восторгом человека, который наконец-то может перестать быть железным щитом для всего мира и просто быть любимым. Страстно, властно, без остатка. Когда волна накрыла их почти одновременно, это было похоже на взрыв сверхновой — ослепительный, всепоглощающий, стирающий всё на своём пути. Питер рухнул на грудь Тони, и тот обнял его, прижимая так сильно, как будто хотел вдавить в себя. Они лежали, не в силах вымолвить слово, слушая, как их пульсы синхронизируются. — Ладно, — наконец выдохнул Тони, его голос был хриплым и безмерно усталым. — Ты победил. Я сдаюсь. Ты… ты чёртов гений, Паркер. Питер улыбнулся в его кожу. — Я знаю. — Но одно условие, — Тони приподнял его голову, чтобы посмотреть в глаза. Его взгляд снова был острым, но теперь в нём светилась только любовь и твёрдая решимость. — Они — твоя армия. Ладно. Но я — твой генерал. Или, на худой конец, военный министр. Мы с ними — команда. Не соперники. Договорились? Питер рассмеялся и поцеловал его. — Договорились, сэр. За дверью, на стене коридора, сидел Архимед. Он пошевелил лапками, словно удовлетворённо потирая их, и пополз прочь. В его паучьем понимании всё встало на свои места. Большой Блестящий (так пауки, возможно, мысленно называли Тони) больше не излучал волны раздражающего соперничества. Он излучал покой и принадлежность. А раз так, то и его, Архимеда, можно было считать частью стаи. Может, даже почётным стражем. Он отправился на кухню — проверить, не оставила ли Чёрная Вдова ещё кусочков того вкусного сушёного сверчка. Всё было хорошо. Иерархия установлена. Королевство под надёжной защитой. И не одной, а двумя силами.

***

Идиллия, как выяснилось, была лишь затишьем перед бурей. Пока Питер и Тони налаживали хрупкий баланс в своём странном треугольнике — человек-техногений-армия членистоногих, за пределами Башни зрела угроза. И угроза эта была не просто злой — она была тематически соответствующей. Профессор Элистер Смайт, бывший учёный со специализацией в арахнологии и нейротоксинах, давно вынашивал план мести. Его уволили с позором после того, как его эксперименты по скрещиванию пауков и скорпионов вышли из-под контроля. Теперь он сидел в заброшенной лаборатории на окраине Бруклина, одержимый идеей создать идеального хищника и продать его тому, кто больше заплатит. Он следил за новостями. Он видел смутные кадры с мобильных, где преступники катались по земле, отбиваясь от невидимой напасти. Он читал сплетни на форумах о новой способности Человека-паука. И у него родился гениальный, с его точки зрения, план. Если пауки слушаются Паркера, значит, существует некий контроль на биологической или психологической основе. А что, если перехватить этот контроль? Создать существо, которое не просто будет слушаться его, Смайта, но и сможет подчинить себе пауков Паркера? Победить Человека-паука его же собственным оружием. Объектом эксперитов стал наёмник по кличке МакГарган — грубый, жестокий и отчаянно нуждающийся в деньгах. Смайт, используя украденные наработки Осборна и свои собственные, создал гибридный экзо-костюм, соединённый с нервной системой носителя. Костюм напоминал хитиновый панцирь скорпиона, с мощным хвостом, оснащённым жалом, впрыскивающим нейротоксин. Но главной фишкой был нейроинтерфейс, излучающий импульсы, имитирующие команды Паркера. Смайт назвал его Скорпионом. Задача была проста: найти Человека-паука, подчинить его пауков, а затем либо захватить, либо убить супергероя, доказав эффективность оружия. Первая же вылазка Скорпиона в поисках паука обернулась катастрофой для квартала Квинса. Он был груб, неуклюж и свиреп. Его хвост крушил стены, а яд, которым он поливал всё вокруг в поисках соперника, вызывал панику. Но самое главное — его импульсы работали. Не так, как хотел Смайт, но работали. Питер почувствовал это первым. Он был у тёти Мэй, помогал ей разбирать старые коробки на чердаке, когда его вдруг охватила волна тошноты и головной боли. Но это была не боль. Это был… крик. Тихий, высокочастотный, полный смятения и страха. Крик паучьих умов, на которые набросилось что-то чужое, грубое, рвущее их тонкую связь с ним. — Архимед… — прошептал Питер, хватаясь за виски. — Прыгун… Они… им больно. Мэй увидела его бледное лицо. — Питер? Что случилось? — Я… мне нужно выйти. Срочно. Тони узнал о происходящем почти одновременно — от ПЯТНИЦЫ, засекшей энергетические всплески и хаотичные сигналы в зоне, где обычно молчали паучьи кластеры Питера. — Паучок, у тебя в районе происходит что-то очень нехорошее, — его голос в коме был напряжённым. — На место выдвигаюсь. Не лезь без меня, это… это пахнет ловушкой. Но Питер уже выпрыгнул в окно. Он не мог ждать. Он чувствовал, как связь рвётся, как его подданные в панике разбегаются или, что хуже, замирают в ступоре, подчиняясь чужой, железной воле. Он прибыл на место, где Скорпион устроил погром. Улица была пустынна, машины перевёрнуты, в стенах зияли дыры. И в центре этого хаоса стоял он — массивный, блестящий, с шипящим хвостом, на конце которого капал яд. — Наконец-то! — проревел искажённый голос из-под шлема. — Паучок! Я тебя искал! Давай, позови своих маленьких дружков! Посмотрим, кто кого! Питер попытался. Он сконцентрировался, посылая мысленный приказ: Атаковать! Отвлечь! Но в ответ пришла лишь волна хаоса и боли. Часть пауков, особенно тех, что были ближе к Скорпиону, замерла, а затем, дёргаясь, развернулась и поползла… к Питеру. Медленно, против своей воли, словно марионетки. — Вот так-то лучше! — захохотал Скорпион. — Видишь? Я теперь их хозяин! Ваш король теперь — я! Жало хвоста взметнулось, выплеснув струю яда. Питер едва увернулся. Он отскакивал, стрелял паутиной, но костюм Скорпиона был прочен, а тот, кто внутри, силён и яростен. Более того, Питер был скован. Он боялся использовать силу, чтобы не раздавить подконтрольных противнику пауков, которые теперь ползли по его костюму, пытаясь, по чужой воле, найти щели, добраться до кожи. Его собственная фобия, смешанная с ужасом от предательства собственной способности, парализовала его. Внезапно с неба, разрывая воздух рёвом репульсоров, обрушился золотой и красный снаряд. Железный Человек влетел в Скорпиона с такой силой, что отбросил его через всю улицу. — Отстань от моего парня, урод! — прогремел усиленный динамиками голос Тони. Началась яростная схватка. Тони использовал всё: микро-ракеты, репульсоры, ультразвук. Но костюм Скорпиона оказался удивительно устойчивым к энергетическим атакам, а нейротоксин, брызгавший из хвоста, разъедал даже броню Старка. — Тони, осторожно, яд! — крикнул Питер, пытаясь отлепить от себя одурманенных пауков. — Я вижу! — отозвался Тони, уворачиваясь от удара хвоста. — ПЯТНИЦА, анализ! Что за сигнал он испускает? — Обнаружены хаотичные низкочастотные импульсы, схожие с энцефалограммой мистера Паркера в состоянии стресса, но усиленные и искажённые, сэр, — доложил ИИ. — Они создают помехи в нейронной сети арахнидов, перехватывая приоритет команд. — Значит, нужно заглушить! — рыкнул Тони. — Питер! Концентрация! Ты должен перекрыть его сигнал своим! Не приказами! Чувством! Они тебя знают! Они тебе доверяют! Напомни им, кто их настоящий король! Это был единственный шанс. Питер отполз за угол, спрятавшись от прямого боя. Он закрыл глаза, игнорируя звуки сражения, рёв репульсоров и злобные выкрики Скорпиона. Он отогнал страх. Он отогнал брезгливость. Он погрузился в то самое паучье чувство, что жило в нём с того самого укуса. Он вспомнил Архимеда, выкатывающего отвёртку. Прыгуна, стоящего на страже. Сенокосцев, чинивших проводку. Тысячи маленьких жизней, которые приняли его в свой мир, каким бы страшным он для него ни был. Он не послал приказ. Он послал… зов. Призыв о помощи. Признание. Принятие. Я ваш. И вы — мои. Нас пытаются разъединить. Не дайте. Помогите мне. Помогите нам. Это был не импульс. Это была волна. Тихая, но невероятно мощная, исходящая из самого сердца его способности. На улице что-то изменилось. Пауки, ползущие по Питеру, замерли. Затем, дрожа, развернулись и сползли с него, как бы прося прощения. По всему кварталу, из каждого укрытия, из каждой щели, с крыш и из подвалов, начало появляться движение. Не десятки. Не сотни. Тысячи. Разные виды, размеры, цвета. Они не набрасывались на Скорпиона. Они начали плести. Быстро, слаженно, с нечеловеческой (непаучьей?) точностью. Они опутывали его ноги тончайшими, но невероятно прочными нитями. Они залепляли датчики на его шлеме. Они сплетали сеть прямо перед его глазами. Они не кусали — они ограничивали, связывали, ослепляли. Скорпион взревел от ярости и отвращения, захлёбываясь в живой, шевелящейся массе. Он бил хвостом, давил их, но на место раздавленных сразу же приползали новые. Его импульсы теперь лишь усиливали хаос, но не могли подчинить — пауки слушали только один голос. Голос своего испуганного, неловкого, но настоящего короля. — Тони, сейчас! — крикнул Питер, выскочив из укрытия. Тони, воспользовавшись моментом, когда Скорпион был почти полностью опутан и обездвижен, сконцентрировал весь заряд репульсоров в один мощный луч и ударил в спину гибрида, в место соединения костюма с нервной системой. Раздался взрыв искр и короткое замыкание. Скорпион замер, издал хриплый звук и рухнул на землю, погребённый под коконом из паутины и тел своих бывших подданных. Тишина. Питер стоял, тяжело дыша, глядя на результат. Вся улица, машины, стены, фонари — всё было покрыто тончайшим слоем паутины, сверкающей в свете уличных фонарей и фар подъехавших нарядов полиции. Это было одновременно красиво и сюрреалистично, как сон. Пауки, закончив работу, начали тихо расходиться. Некоторые, проходя мимо Питера, почтительно замирали на секунду, словно отдавая честь, а затем исчезали. Архимед, жирный и невредимый, спустился по нити с фонаря и устроился у ног Питера, глядя на него снизу вверх. Питер медленно опустился на колено и, преодолевая последний барьер, протянул руку. Он не дотронулся. Он просто позволил Архимеду понять. Паук пошевелил лапками, затем развернулся и важно пополз к ближайшей канализационной решётке, растворяясь в темноте. Работа сделана. Король признал его службу. Чего ещё желать? Тони приземлился рядом, шлем откинулся. Его лицо было серьёзным, закопчённым, но в глазах горело нечто большее, чем просто победа. — Вот это да, — тихо сказал он. — Это… это было что-то. Питер посмотрел на него. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь в коленях и пустоту в голове. Но сквозь эту пустоту пробивалось новое, твёрдое чувство. Принятие. Не фобии. Себя. Всего себя. Со всеми пауками, со всем страхом и со всей этой невероятной, ужасающей силой. — Давай домой, — просто сказал Питер. — Пожалуйста. Обратный путь в Башню прошёл в молчании. Тони не шутил. Питер не говорил. Они просто были вместе. В лаборатории Тони молча помог ему снять костюм, осмотрел на предмет царапин (яд не попал), затем просто обнял его, крепко и долго, чувствуя, как-то напряжение, что сковало Питера с самого начала этой истории, наконец-то начало уходить, уступая место глубочайшей усталости и… покою. Они добрались до своих покоев. Тони наполнил огромную ванну горячей водой с пеной. Они молча забрались в неё, сидя друг напротив друга. Горячая вода смывала грязь, пот и остатки страха. Тони смотрел на Питера, и в его взгляде не было ничего, кроме нежности и гордости. — Ты сегодня… Ты был потрясающим. Не потому что победил. А потому что принял. Себя. Их. Всё. Питер кивнул, не в силах говорить. Он потянулся через пену, коснувшись щеки Тони. Это прикосновение было вопросом и ответом одновременно. Они вытерлись огромными пушистыми полотенцами и упали на кровать, всё ещё молча. Но это молчание было насыщенным, густым, как мёд. На этот раз не было игры, не было борьбы за доминирование, не было попыток что-то доказать. Это было воссоединение. Ритуал причастия после битвы. Тони начал первым. Его поцелуи были бесконечно нежными, исследующими, как будто он заново открывал каждый сантиметр кожи Питера. Он целовал его ладони — те самые, что сегодня послали зов целому городу. Он целовал его запястья, где когда-то вошли кантионы. Он целовал его веки, шею, ключицы. Питер откинул голову, позволяя этому потоку нежности смыть последние осколки ужаса. Он отвечал тем же — медленными, глубокими поцелуями, касаниями, полными такой благодарности и доверия, что у Тони перехватило дыхание. Когда Тони взял его в рот, это не было действием страсти. Это было таинство. Питер лежал, глядя в потолок, чувствуя, как каждый нервный узел, каждая зажатая мышца в его теле расслабляется под этим вниманием. Он не спешил. Он позволил наслаждению нарастать медленно, волна за волной, пока оно не заполнило его целиком, не оставив места ни для чего другого. Когда он кончил, это было тихо, с долгим, счастливым выдохом, словно он наконец выпустил воздух, который держал в груди целую вечность. Тони поднялся, его губы были влажными, а глаза — тёмными от любви. Он достал лубрикант (их лубрикант, специально разработанный в лаборатории Старка, с оптимальной проводимостью и температурной стабильностью), и его движения по нанесению его на себя и на Питера были медленными, почти церемониальными. Он вошёл в него, и оба замерли на мгновение, чувствуя абсолютную полноту соединения. Не было спешки. Не было яростных толчков. Было медленное, плавное движение, как прилив и отлив. Каждое движение было клятвой. Каждый вздох — молитвой. Они смотрели друг другу в глаза, и в этом взгляде было всё: и пережитый ужас, и радость победы, и бездонное облегчение, и та самая, железная уверенность — они вместе. Прошли через самое страшное для Питера испытание и вышли из него не сломленными, а сплочёнными сильнее, чем когда-либо. Тони нашел его губы в поцелуе, глубоком и бесконечном, и их дыхание смешалось. Ритм ускорился, но не потерял этой одухотворённой глубины. Они двигались как одно целое, как два полюса одного магнита, неразрывно притягивающиеся друг к другу. Когда кульминация наступила, она была не взрывной, а всеохватывающей. Тихий, сдавленный крик Тони, глубокий стон Питера, и затем долгое, трепетное затишье, в котором они лежали, сплетённые так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается одно тело и начинается другое. Тони не выходил из него сразу. Он оставался внутри, прижимая Питера к себе, его дыхание постепенно выравниваясь. Он целовал его висок, шепча что-то несвязное, бессмысленное и оттого невероятно важное: — Мой мальчик… мой храбрый, нелепый, удивительный мальчик… Я так тебя люблю… Питер не мог ответить. Он только прижимался ближе, чувствуя, как слёзы — не от горя, а от огромного, переполняющего облегчения — катятся по его вискам и растворяются в подушке. Это были слёзы окончания долгой войны. Войны с собой. Они заснули так, не разъединяясь, в том самом положении, которое когда-то казалось неудобным, а теперь было единственно верным. За дверью, в Башне Мстителей, царила тишина. Даже Клинт не ворчал. Все знали, что сегодня случилось что-то важное. Не просто победа над очередным сумасшедшим в костюме. А нечто большее. А в городе, в своих тёмных углах, пауки тоже успокоились. Их король прошёл испытание и утвердился на троне. И они могли спать спокойно. Их мир был в безопасности. Потому что он — их странный, боязливый, добрый король — наконец-то перестал бояться самого себя. И в этом была самая большая победа.

***

Последствия битвы со Скорпионом были неожиданно… бытовыми. После ночи, проведённой в абсолютном, целительном молчании и близости, Питер и Тони проснулись в одно и то же мгновение, будто связанные невидимой нитью. И первое, что они увидели, был не взгляд друг друга, а… идеально симметричную паутину, сплетённую над их кроватью от стены до стены. Она сверкала в утреннем солнце, как хрустальный полог, усеянный крошечными капельками росы (откуда в комнате с контролируемой влажностью взялась роса?). Питер замер, ожидая привычного укола страха. Но его не было. Было лишь лёгкое недоумение и… признательность. Это был не знак вторжения. Это был подарок. Самостоятельный, может, даже дерзкий, но подарок. Его пауки — нет, их пауки — поздравляли его с победой. Или просто украшали покои своего короля. Он посмотрел на Тони. Тони, не отрывая взгляда от этого произведения искусства, медленно сказал: — Если бы я не знал, что это биологический материал, я бы запатентовал технологию плетения оптических волокон. Это чертовски красиво. — Они… они рады, — прошептал Питер. — Или хвастаются, — Тони повернулся к нему, и в его глазах зажглась знакомая озорная искра. — Смотри-ка, нашёл время для декора после вчерашнего апокалипсиса. Ответственные ребята. Они вдруг рассмеялись одновременно. Смех был лёгким, очищающим, смывающим последние следы напряжения. Питер понял: страх не исчез. Он просто перестал быть хозяином положения. Он стал чем-то вроде старого, чудаковатого соседа, с которым можно сосуществовать. На общем завтраке их ждал триумф. Не просто похлопывания по плечу. Настоящее, немое признание. Нат, проходя мимо Питера к кофемашине, положила ему на плечо руку и слегка сжала. Без слов. Это был высший знак одобрения от Чёрной Вдовы. Стив поставил перед ним тарелку с гигантской порцией оладьев. — Для восстановления сил, сынок. После вчерашнего… — он поискал слово, — …стратегического развёртывания вспомогательных сил. Впечатляюще. Тор, конечно, был красноречивее всех. Он встал, поднял свою кружку с кофе (который пил теперь, уважая земные традиции, хоть и называл его — слабым отваром бодрости). — Слушайте все! Вчера юный воин Питер Паркер доказал, что истинная сила правителя — не в грубой мощи, а в верности его народа! Пусть даже народ этот мал и многоног! Мы видели, как звери Мидгарда сплели ему победный балдахин! В Асгарде такую преданность воспевали бы в сагах! За Питера! За его верных восьминогих друзей! Все, даже Клинт, сидевший в самом дальнем углу за столом с наушниками в ушах (но явно слушавший), подняли свои кружки. Питер покраснел до корней волос, но внутри расправлялись крылья гордости. Не за силу, а за то, что преодолел. Брюс мирно жевал тост. — Интересно, коллективная паутина над вашей кроватью имеет повышенную прочность на разрыв? Может, мне взять образец? Тони фыркнул. — Попроси вежливо. Через официального представителя королевства. Архимеда, например. После завтрака они вдвоём отправились в лабораторию Тони. Не для работы. Для разбора полётов, который, как оба знали, будет больше похож на терапию. Тони запустил голограмму с записью вчерашнего боя. Они смотрели молча, как Скорпион пытается подчинить пауков, как те сначала поддаются, а затем, по зову Питера, восстают. — Вот этот момент, — Тони остановил запись. — Ты не приказывал. Ты… звал. В чём разница? Питер откинулся на спинку кресла, глядя на своё голографическое изображение с закрытыми глазами. — Приказ — это когда я знаю, чего хочу. А тогда… я не знал. Я только знал, что не могу их потерять. Что они — часть меня. И я просил их остаться. Не как король. Как… как часть стаи. Тони долго смотрел на него, его взгляд был мягким и понимающим. — Ты перестал бороться с этим. С этой частью себя. И она ответила тебе взаимностью. Полной преданностью. — Да, — просто сказал Питер. И это было освобождением. Признание вслух. — Я их боюсь. Возможно, всегда буду немного бояться. Но я… принимаю их. И то, что они со мной делают. Кем они меня делают. Тони встал, обошёл стол и сел на его край рядом с Питером. — Ты знаешь, что самое сексуальное в этом всём? Питер удивлённо поднял бровь. — Что? — Не сила. Даже не этот нелепый и ужасающий контроль над целой экосистемой, — Тони наклонился, его губы оказались в сантиметре от уха Питера. — А то, что ты наконец-то перестал от себя бегать. Ты встал и сказал: Да, вот я какой. Со всеми тараканами… точнее, пауками в голове. И это, — он отодрался, чтобы посмотреть ему в глаза, — делает тебя самым сильным человеком, которого я знаю. И в этот момент что-то щёлкнуло. Не в сознании. Глубже. Все барьеры, все последние остатки стыда, неловкости, сомнений — рухнули. Питер почувствовал не просто влечение. Он почувствовал голод. Не физический, а душевный. Жажду слиться с этим человеком настолько полностью, чтобы никакие страхи, никакие пауки, никакие угрозы не могли бы найти между ними даже микроскопическую щель. Он не поцеловал Тони. Он встал, взял его за руку и без слов повёл из лаборатории. Его шаги были твёрдыми, решительными. Тони, следуя за ним, лишь ухмыльнулся, но в его глазах вспыхнуло понимание и предвкушение. Они не пошли в спальню. Питер повёл его в душ — огромный, с тропическим ливнем и паром. Он толкнул Тони под струи воды, ещё в одежде, и прижал к кафельной стене. Вода моментально промочила их насквозь. — Питер… — начал Тони, но Питер заглушил его поцелуем. Это был не поцелуй. Это было заявление прав. Властное, жадное, без тени неуверенности. Его руки рвали мокрую футболку Тони, его пальцы впивались в его плечи. Он отстранился, чтобы сбросить с себя одежду, и Тони, захваченный этим вихрем, сделал то же самое. Вода лилась на них, смешиваясь с дыханием, с поцелуями. Питер не давал Тони ни секунды на передышку. Он прижался к нему всем телом, чувствуя, как под мокрой кожей бьётся сердце, учащённое и готовое к повиновению. Он опустился на колени прямо под струями воды, и его взгляд, полный тёмного огня, встретился с взглядом Тони. — Сегодня всё по-моему, — сказал он, и его голос звучал низко, почти как у Тони в самые серьёзные моменты. — Никаких слов. Никаких шуток. Только ты и я. И то, что между нами. И он взял его в рот, не закрывая глаз, глядя снизу вверх на Тони, который откинул голову назад с хриплым стоном, вцепившись пальцами в кафель. Питер правил этим процессом абсолютно. Он знал каждую реакцию, каждую уязвимую точку. Он то замедлялся, почти останавливаясь, чувствуя, как Тони дрожит от нетерпения, то ускорялся, доводя его до самого края, но не позволяя упасть. Это была пытка наслаждением, и Тони сдался ей полностью, отдаваясь воле Питера, как никогда раньше. Когда Тони был уже на пределе, Питер поднялся, его тело блестело от воды и собственного желания. Он развернул Тони лицом к стене, и тот, понимая, безропотно подчинился, опершись на предплечья. Питер взял лубрикант с полки (всегда там лежащий), подготовил его быстро, почти грубо, и вошёл в него одним мощным, неостанавливающим движением. Тони вскрикнул, но крик этот был полон не боли, а освобождения. Питер взял его за бёдра, задавая безжалостный, властный ритм. Не было нежности прошлой ночи. Была первобытная, животная страсть, вырвавшаяся на свободу после долгого заточения. Это был танец доминирования, в котором Питер наконец-то позволил себе быть тем, кем стал: сильным, уверенным, неудержимым. Он одной рукой обхватил Тони за шею, притягивая его к себе, чтобы дышать в одно дыхание, а другой продолжал держать его, направляя каждый толчок. Его губы нашли чувствительное место на шее Тони, и он прикусил кожу, оставляя метку. Свой знак. — Мой, — прошептал он хрипло в его ухо. — Только мой. Никакие пауки, никакие угрозы, никакие сомнения. Ты понимаешь? — Да, — выдохнул Тони, его голос сломанный, прерывистый. — Да, чёрт возьми, да… Ритм стал неистовым, яростным. Кафель дрожал под их телами. Вода продолжала литься, смывая пот, скрывая всё, кроме звуков их соединения: хлюпающий звук, тяжёлое дыхание, приглушённые стоны. Питер чувствовал, как нарастает волна внутри него, огромная, неконтролируемая. Но на этот раз контроль был не нужен. Он доверился ей полностью. С последним, сокрушительным толчком он погрузился в пучину, выкрикнув имя Тони так громко, что, казалось, его услышат на других этажах. Его оргазм потянул за собой Тони, который, кончая со сдавленным рыком, почти подался вперёд, но Питер удержал его, не отпуская, пока последние спазмы не прошли через их тела. Они остались так: Питер, прижавшись лбом к мокрой спине Тони, тяжело дыша. Вода остывала, но жар между ними был всё ещё ядерным. Тони первым нарушил тишину, его голос был хриплым, но полным насмешливого восхищения: — Ладно… Я официально… сдаю все титулы… включая — гения, миллиардера, плейбоя, филантропа… Теперь я просто… собственность Питера Паркера… И знаешь что? Мне это нравится. Питер слабо рассмеялся и медленно, осторожно вышел из него. Он повернул Тони к себе и поцеловал, уже мягко, нежно, снимая остатки напряжения. — Не собственность, — прошептал он ему в губы. — Дом. Ты мой дом, Тони. Единственное место, где мне не нужно ничего контролировать. Они помылись уже спокойно, помогая друг другу, и вышли, закутавшись в огромные полотенца. Когда они вернулись в спальню, паутина над кроватью была… аккуратно убрана. Осталась лишь одна, идеально ровная нить, натянутая поперёк дверного проёма на уровне колена — явный знак — вход воспрещён для всех многоногих. Питер и Тони переглянулись и снова рассмеялись. Даже в этом было что-то глубоко правильное. Они устроились в кровати, Питер пристроился головой на груди у Тони, слушая его сердцебиение. Наступила мирная, полная тишина, нарушаемая лишь их дыханием. — Знаешь, что мы сделаем завтра? — спросил Тони, играя пальцами в мокрых завитках Питера. — М-м? — Мы устроим пикник. На лужайке у Башни. С шашлыками, который будет жевать Капитан, с моим идеальным стейком и твоими сэндвичами с арахисовым маслом. И мы пригласим всех. Даже Клинта. Особенно Клинта. — И пауков? — с усмешкой спросил Питер. — Особенно пауков. Пусть охраняют периметр от настоящих насекомых. Им же нужно официальное признание в обществе. Мы представим их как… Отдел экологической безопасности и противокомариной обороны Башни Мстителей. Питер засмеялся, и это был самый счастливый звук, который Тони слышал за долгое время. — Они это оценят. — А потом, — продолжил Тони, его голос стал тише, серьёзнее, — мы займёмся тем, что я спроектирую для них микро-доспехи. Ну знаешь, на всякий случай. Мало ли что. А для Архимеда — что-то вроде нагрудного знака. Мэр паучьего квартала Квинса, всё-таки. Питер поднял голову и посмотрел на него. В его глазах стояли слёзы, но на этот раз — только от счастья. — Ты — самый безумный и самый лучший человек на свете. — Вот потому-то ты меня и любишь, — Тони поцеловал его в лоб. — А теперь спи, король. Твоё королевство в безопасности. И твой Железный заступник никуда не денется. Питер закрыл глаза, и на этот раз сон настиг его почти мгновенно — глубокий, без сновидений, без страхов. Он был дома. А за дверью, на той самой предупредительной нити, сидел тот самый прыгающий паучок с мохнатыми лапками. Он сидел неподвижно, охраняя покой своих людей. В его крошечном, сложном сознании царил мир. Иерархия была установлена. Связи — укреплены. Угроза — нейтрализована. Можно было просто быть. Частью чего-то большего. Частью этой странной, шумной, прекрасной семьи, которая, как он теперь понимал, простиралась далеко за пределы стен, охватывая и людей в железных оболочках, и людей в паутине, и таких, как он. Всё было на своих местах. Всё было хорошо.

***

Прошло три месяца. Достаточно времени, чтобы невероятное стало обыденностью, а кошмар — особенностью быта. В Башне Мстителей установился новый, слегка сюрреалистичный порядок вещей. Питер Паркер больше не вздрагивал при виде паутины в углу. Он… делал замечание. — Архимед, старина, это неопрятно, — говорил он, указывая на свежую сеть в углу гостиной. — У нас гостиная, а не буфет для мух. Пожалуйста, в технические отсеки или к Тору — у него всегда крошки. Крестовик, сидевший на своём излюбленном месте на книжной полке (рядом с первым изданием Властелина Колец), медленно шевелил лапками, будто вздыхал, и через час паутина бесследно исчезала. Вместо неё на подоконнике появлялась аккуратно сформированная сухая мушка — словно извинение. Прыгуна с мохнатыми лапками Питер, скрепя сердце, назвал Чипом — за способность моментально появляться и исчезать, как микрочип. Чип взял на себя обязанности курьера. Он переносил записки от Питера к Тони по вентиляционным шахтам, всегда аккуратно складывая их в угол стола, никогда не теряя. Однажды он притащил оброненную Тони контактную линзу, завёрнутую в паутинный кокон, чистую и сухую. Сенокосца, самого пронырливого, прозвали Сэмюэлем (Сэмом) — в честь одного из библейских пророков, который — внимал голосу. Сэм действительно был отличным — ухом. Он первым обнаруживал приближение Клинта к общим помещениям и подавал сигнал остальным, после чего все видимые пауки моментально скрывались. Это был жест доброй воли, который Клинт, хоть и не признавая, начал понемногу ценить. Тони Старк, как и обещал, устроил пикник. И пригласил всех. Даже Клинта, которому вручили специальный, лично спроектированный Тони, браслет-отпугиватель с мягким ультразвуком, — настроенным только на неизвестных науке, потенциально враждебных членистоногих. Клинт носил его не снимая, но на том пикнике впервые за долгое время сел за общий стол. И не вздрагивал, когда с ближайшего куста на край его тарелки (пустой) прыгнул Чип, замер на секунду, словно отдавая честь, и скрылся в траве. Но истинным шедевром Тони стала не пикниковая колбаса Стива, а проект — Панцирь-М. — Официально — Микро-Броня для Повышенной Экологической Безопасности, — объявил он на очередном утреннем собрании, выставив на стол голографическую модель. — Неофициально — самые адски крутые доспешки для паукообразных во вселенной. На экране вращались миниатюрные, изящные конструкции. Для Архимеда — что-то вроде нагрудной пластины из углеволокна с логотипом Старк Индастриз размером с булавочную головку и микро-камерой. Для прыгунов типа Чипа — лёгкие экзо-каркасы на лапки, увеличивающие силу толчка. Для сенокосцев — тончайшие сенсорные антенны. — Зачем? — спросила Нат, скрыв улыбку. — Во-первых, идентификация. Мои пауки должны выглядеть солидно. Во-вторых, данные. Представьте: сеть мобильных камер и датчиков по всему городу, не требующая подзарядки. В-третьих… — Тони бросил взгляд на Питера, который смотрел на голограммы с откровенным недоумением, — …это весело. И это мой подарок. Королевской гвардии. Питер просто закрыл лицо руками. — Ты подарил моим паукам броню. У них теперь броня круче, чем у половины наёмников, с которыми мы сражаемся. — И они её заслужили! — парировал Тони. — Архимед, кстати, уже протестировал. Ему нравится. Камера работает. Мы получили потрясающие кадры из вентиляции на 38-м этаже. Брюс, конечно, был в восторге. Он тут же начал колдовать над образцами паутины, произведённой бронированными особями. — Прочность увеличилась на 15%! Адгезивные свойства скорректированы! Тони, ты гений! Тор заявил, что это достойно оружейников Асгарда, и предложил выгравировать на пластинках рунические обереги. Мэй Паркер стала неофициальной крестной матерью паучьего сообщества Квинса. Она завела на кухне специальную баночку с сушёными сверчками (подарок от Нат, которая нашла поставщика корма для рептилий) и подкармливала своих мальков, как она их называла. Её квартира стала самой чистой и свободной от насекомых во всём районе. Соседи спрашивали секрет, и Мэй, подмигивая, говорила: — Экологически чистые методы, дорогие. Очень трудолюбивые… ассистенты. Отношения Питера и Тони перешли на какую-то новую, невероятно прочную стадию. Не было больше проб и ошибок, ревности или необходимости что-то доказывать. Была лёгкость. Глубокое, молчаливое понимание. И страсть, которая не нуждалась в драме для разжигания — она тлела ровным, жарким пламенем, готовым вспыхнуть от одного взгляда, одного прикосновения. Однажды вечером, после долгого и утомительного дня, посвящённого скучным, но необходимым миссиям по обеспечению безопасности, они оказались в личной мастерской Тони. Тони что-то паял, а Питер, растянувшись на кожаном диване, смотрел, как его пальцы ловко управляются с микроскопическими деталями. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Питер, переворачиваясь на живот. — О том, что мои руки — произведение искусства и заслуживают поэмы? Или о том, что пора бы уже заменить динамики в твоём костюме? — О том, что… я, наверное, никогда их не полюблю. Пауков. Но я люблю то, что они — часть меня. И часть… нас. Это как… — он искал слова, — как любить родинку или шрам. Ты не любишь сам шрам. Но ты любишь историю, которая за ним стоит. Или то, что он — часть человека, которого любишь. Тони отложил паяльник. — Глубокая мысль для парня, который час назад сражался с роботами-помощниками за последнюю пиццу-ролл. — Я серьёзно! — Я знаю, — Тони улыбнулся, подходя к дивану. Он сел на край, положив руку на поясницу Питера. — И это самая здравая мысль, которую я слышал за весь день. Принимать, не обязательно обожать. Это мудро. Почти по-стариковски. Питер толкнул его ногой. — Сам старик. Тони поймал его ногу, пальцы скользнули под штанину, коснувшись икры. — Старик, у которого хватит сил кое-что тебе доказать. — Опять? — Питер приподнял бровь, но уже поворачивался, чтобы освободить ногу, и его взгляд стал тёмным, заинтересованным. — Всегда — опять, — прошептал Тони, наклоняясь. Это был не стремительный порыв. Это было медленное, сладкое исследование. Они целовались на диване, постепенно сбрасывая одежду, не торопясь, как будто у них впереди целая вечность. И она у них и правда была. Тони уложил Питера на спину и начал свой путь вниз — поцелуями, прикосновениями языка. Он не просто делал ему приятно. Он как будто заново подтверждал свои права на каждую клеточку его тела. Особое внимание он уделил внутренней стороне бёдер, тому чувствительному месту, от которого Питер всегда содрогался. Он делал это так медленно, так изобретательно, что Питер скоро потерял дар речи, только хрипло стонал, впиваясь пальцами в кожу дивана. Когда Тони взял его в рот, это было уже не действие, а состояние. Полная отдача. Питер закрыл глаза, отдаваясь волнам наслаждения, чувствуя, как каждый мускул, каждый нерв расслабляется под этим мастерским, внимательным напором. Он кончил с долгим, прерывистым выдохом, не крича, а именно выдыхая всё напряжение мира. Тони поднялся, его губы блестели, а глаза сияли триумфом. Он достал лубрикант (все тот же, усовершенствованный), и его движения по нанесению были ритуально медленными. Он смотрел Питеру в глаза, когда входил в него, и в этом взгляде не было ничего, кроме абсолютной любви и принадлежности. Они двигались в идеальном, знакомом ритме. Не быстро, не медленно — в ритме их сердец. Питер обвил ногами его талию, руками — шею, притягивая его ближе, чтобы чувствовать каждый вдох, каждое биение сердца. Они целовались, глубоко, влажно, теряя границы между собой. Это не было сражением за доминирование или утверждением власти. Это было празднование. Празднование того, что они нашли друг в друге, того, что пережили, того, что построили. Каждое движение было благодарностью. Каждый стон — клятвой. Когда они достигли кульминации почти одновременно, это было не взрывом, а слиянием. Тихий, сдавленный крик Тони, глухой стон Питера, и затем долгое, трепетное затишье, в котором они лежали, сплетённые, не в силах и не желая пошевелиться. — Знаешь, — прошептал Тони спустя долгие минуты, его губы касались виска Питера, — иногда я думаю, что мы создали свою собственную вселенную. Со своими законами. С пауками в роли мистических защитников. С броней для насекомых. Со мной в роли… чего я там? — Безумного гения, который всё это придумал, — устало улыбнулся Питер. — И моего безумного гения. — Да. Именно. И это… идеальная вселенная. Они заснули прямо в мастерской, на узком диване, прижавшись друг к другу так тесно, что не было места даже для воздуха. Им было тепло. И безопасно. А в вентиляции над ними, на своей новенькой, блестящей нагрудной пластине, сидел Архимед. Микро-камера, к счастью, была выключена. Он просто сидел, охраняя покой. Рядом, на соседней трубе, дремал Чип, его лапки в микро-экзоскелетных каркасах были сложены. Сэм патрулировал периметр этажа, его новые сенсорные антенны улавливали лишь мирные вибрации спящей Башни. Внизу, в Квинсе, в квартире Мэй, паучий отряд доедал последних сверчков из баночки. В Башне, в своей комнате, Клинт спал, и ему снились не пауки, а что-то приятное — возможно, бесконечные стрельбища без единой паутины на мишенях. Вселенная Старка-Паркера действительно оказалась идеальной. Не идеальной в смысле отсутствия проблем. А идеальной в своей странной, нелепой, совершенно уникальной гармонии. Где супергерой боялся своих верных подданных, но принял их. Где железный гений ревновал к паукам, но построил им броню. Где самые сильные защитники Земли мирно уживались с крошечными, многоногими стражами, которые оберегали их сон, ловили комаров и иногда, совсем немного, помогали с уборкой. И всё было хорошо. Потому что в этой вселенной царила любовь. И паукам было за что любить своих людей.