Люфт

Он расклеился. Спикермен-Титан не приходит к данному заключению самостоятельно. Радист старательно обходил подобные мысли, позволяя обстоятельствам брать контроль свои кривые руки. Указывает на это их учёный при очередной диагностике систем. Делает столь бесстрастно, что кажется, будто Второй снова где-то облажался и теперь должен догнать где именно. Он понял. Ему нравится Камерамен-Титан. Даже слишком, чем просто нравится. Слово «нравится» неправильное. Странное… Отвратительно дешёвое. Ненастоящее. Напоминает богохульство. Ему нравится ТВмен-Титан, Палач и учёный их фракции. А Камерамен-Титан… Любить его он недостоин. Он мало чего вообще достоин. Устраивает быть на втором плане, командным игроком без сольного дебюта. Устраивает всё, если Камерамен-Титан рядом — радисту приятно просто быть в его компании.

***

— Бля, мне уже зрение режет от пейзажа, — раздаётся голос ТВмена-Титана по ту сторону связи. — Я как будто в аду, чес слово. Радист пожимает плечами, пусть данный жест не виден. Он молчит, потому что разделить точку зрения товарища не может. — Когда возвращаюсь на базу, сдерживаюсь, чтоб не зареветь, — добавляется оператор к нытью телевизионщика. Спикермен-Титан удивлённо поворачивается к нему. — Снаружи всё красное, штаб красный, спикермены красные. Первый сжимает голову неудачливого астро, и довольно быстро расправляется. Его плечи дрожат в усмешке и в эфире вновь разливается голос. Радист пропускает мимо, задумавшись. Ждёт окончания обмена фразочками, задавая вопрос: — Как понять — красный? Он видит, что Камерамен-Титан приостанавливает движения, медленно поднимая взгляд. Он слышит, что ТВмен-Титан замолкает, в связи слышны лишь скрипы его механизмов. Телевизионщик отмирает. — В смысле как? Красный — это… Красный, — тот недоверчиво усмехается. — Чувак, ты себя видел со стороны? — Я… Мне много раз пытались объяснить концепцию цветов, — он удобнее перехватывает нож, вытаскивая из чужой глазницы. — Но это было та-ак нудно, и я очистил память. Я толком ниче не догнал. — Пиздец, как ты живёшь вообще? — ТВ на несколько секунд затихает, в следующей реплике присутствуют лёгкие извиняющиеся нотки. — Парни, у меня тут нарисовалась пара десятка ублюдков. Палач возникает сбоку, информируя о подкреплении астро, надвигающихся с севера. Оператор показывает палец вверх, вскидывая молот. — Аналогично. Отбой. Огонь начинается открыто и грязно, пространство моментально сжимается до мелкой зоны действии и видимости. Спикермен-Титан выбрасывает звуковые волны, заставляющие захватчиков трещать по швам, своеобразно очищая местность вокруг них, дав больше времени камерамену замахнуться и подготовиться для атаки. Мелкие товарищи скачат, как горные козлы, с одного на другого, в лучшем случае пуская головешки под лезвие, в худшем…пуская по кругу, долго забивая тварь до смерти. Радист не имеет ничего против, но помнит, как Камерамен-Титан недоумевающе замер, когда армада демонстрировала технику боя при первом знакомстве. Неловко вышло. Он синхронизируется под чужие замахи и движения, концентрируя внимание на напарнике, а не на ебнутых битах, которые якобы поднимали боевой настрой колонкоголовых. На деле… Ниче подобного, врубали музло, ибо нравилось, иногда становившееся причиной потери какой-либо конечности. Работать с Камераменом-Титаном легко. Они подходят друг к другу. Он подходит Второму. С ним… безопасно. Настолько, насколько эта жизнь позволяет ему. От подобных мыслей Спикермену-Титану болезненно жарко. Это отвлекает. Оператор стреляет в сторону сзади него, предотвратив атаку астро, решившего покуситься на спину. Опасненько. Обычно они не говорят «спасибо». Ну или точнее: не успевают. Первому хватает простого кивка. Ещё одна черта, которую он безмерно уважает. Камерамен-Титан ничего не ждёт и не просит, но ему всегда достаточно того, что получает. Почему-то ему хочется дать больше. Если быть честным, Камерамен-Титан заслуживает большего. Но ему нечего дать. Кроме неуставных и лишних чувств, в которых он сам толком не разобрался. Какое жалкое слово. Чувства. Бесполезные подарки на Рождество никто не любит. Навряд ли кто-то вроде Первого заинтересован в нём кроме как в боевом товарище на заданиях. Рассуждая прагматично — Спикермен-Титан ему не сдался. Так что… Оператор расправил плечи, наконец выпрямляя горб, перестав напоминать зашуганного зверька. В нём миллионы щёлканий, и ещё больше скрипов: новой стали о старую, шестерёнок о мусор или мусора о шестерёнки. Первый совмещает в себе все периоды войны. Грузный, оглушающий любым телодвижением — он целая симфония, которую благоговейно слушаешь. — Не задел? И Спикермен-Титан слушает. Больше, чем собственный, трепетно созданный, плейлист. — Э… Нет, — гудит частотами он, разминая застывший позвоночник. — Всё в норме. Спасибо. Первый быстро кивает, осматривая поле боя. Настоящий военный пёс. В сформировавшейся атмосфере радист невольно уходит в фантазии. Окажись Камерамен-Титан на его месте тогда… Там… Во время заражения. Смог бы он избежать участи спикермена? Смог бы не купиться на ловушку в лице двух паразитов? Смог бы убить Учёного раньше? Смог бы… Смог бы. Палач услужливо интересуется о продолжении маршрута, раз работёнка здесь была окончена. Оператор предоставляет выбор ему. Спикермену-Титану тяжело. Ему кажется, что это неправильно — позволять нести ответственность… голос ему. После всего совершенного. Не боится ли Первый довериться ему? Себе бы он ничего не доверил. — Тебе нужно подлататься? Оператор особо не думает. — Ничего критического. Только дозаправка. — Тогда не будем сворачиваться, — чем больше убьют, тем лучше. Легче. — Проинформируй главного, — обращается к Палачу. — Запроси заправку для нас с Камерой и вертолёты вам. Каратель кивает. Хороший малый. Немногословный, уверенный и слегка ленивый. Всегда вежлив с ним, добродушен к товарищам, любит джаз с металлом, иногда включая попсу на афтепати. Не самое лучшее, но и не худшее. Спикермен-Титан знает, что Палач был создан для уничтожения паразита и миссии по обеззаражению. Смотря на него, затылок пронзает вина и ощущение оскорблённого достоинства. Он не может предъявлять Полутитану, он и не собирается, ведь это… Неправильно. Слабо. Он должен научиться отделять свои наклонности от работы. От Палача. От Камерамена-Титана. — Сьерра-1-1, это Оратор, как слышно? — спрашивает их учёный-инженер-координатор-бог-знает-кто-ещё. — Громко и чётко, сэр, — молвит Спикермен-Титан, внутреннее поёживаясь. Лишь бы не решил отчитывать по общей связи. — Отлично, — к сожалению, это «отлично» длится недолго. — Спешу огорчить, но маршрут изменён. Взгляд оператора становится тяжелее. Половина армады кислый настрой поддерживает. — Придурки из пятого отряда вляпались в юге Кувейта, под Эль-Ахмади. Радист понимает, куда клонит разговор. Какой нахрен Кувейт? — Бляди их знатно зажали. Они запрашивают помощь. Что же… Отправляем вас. Камерамен-Титан прерывает чужой трёп. — Разве там не найдётся отпрысков Джи? На кой чёрт нам переться туда? — Скибидисты временно без командования, — раздражённо отвечает спикермен-учёный. — Вы лучше меня должны знать, что Джи свинтил в закат. — Я понимаю, — недовольствует оператор. — Но может вы там… Устроите им взбучку? — он сжимает оставшуюся руку в кулак. Да, в последнее время стабильность Альянса, кхм… «Союза», хромает. Изменения в самый последний момент способствует нервозности среди солдат. — Какой, блять, от них толк, если они ни на что не годятся? — Скибидисты не подчиняются нам. И… Это правда. Их дохуя и много. Контролировать весь сброд задача тяжёлая. В свои лучшие периоды войны Учёный-скибидист и Джи справлялись частично. Четверть туалетных действовала в собственных интересах и вела диковатый образ жизни. Улучшение, опасность или хоть какое-то снаряжение было по нулям, жили они соответственно коротко, если не успевали сплотится друг с другом в руинах городов. С вторжением астро началась полная вакханалия. Дисциплина что там, что здесь, держалась на честном слове и отголосках воспитания. Ну… Из всего нужно искать плюсы — скибидистов стало меньше. Но отсюда вытекал и минус — они же их союзники и основное мясо, как никак. — Замечательно. — Можем понадеется на элиту, — тоже вариант. Члены Джи-сквада активно участвовали на передовых операциях, оказывая некую поддержку даже после потери соратника. — Но они… Их покоцало недавно. Сомневаюсь, что они годятся на роль ангелов-спасителей. — Но, сэр, — пробует Палач, сделав вид, что не заметил, как Второй покачал ладонью у шеи, мол, плохая идейка. — Э... Мы в грёбанной Словакии. Мы не можем свернуть на восток на ровном месте. — В Кувейте нефтебаза, Палач, — устало выдыхает учёный, словно объяснял что-то столь явное ребёнку. — Не защитим её, потеряем куда больше, чем можешь представить. И ваш новогодний курорт в Гренландию не состоится. Камерамен-Титан разочарованно качает головой. Большой палец по очереди надавливает на остальные, раздаются привычные хрусты. Нервничает. Да уж. Ситуация патовая. — И вообще, какого хрена я вас уговариваю? — ворчит учёный, голос наполняется помехами. — Сколько справлялись и без них. Вы слишком быстро привыкаете к комфорту. К выгоде. В целом плевать рядом скибидисты или нет, в какой-то степени его взгляды на этот счёт консервативны и слабую малость ксенофобны. Хотя кому легко, да? У него есть причины. Пусть и звучащие, как детские отговорки… Может, потому Второй предпочитает молчать. — Титан, задачу понял? Не спрашивают оператора. Радист хрипит голосовым модулем. Звук выходит надломленным. — Так точно, сэр.

***

Он душит кого-то. Никогда не помнит кого. У него длинные руки и странная, неподходящая одежда, висящая лохмотьями. Он сжимает хватку достаточно сильно, чтобы ощущать чужой пульс под материалом перчаток и металла. Не всматривается в лицо. Не хочет видеть жизнь какого человека он загубил. Дело не в жалости. Он не жалеет террористов. Они его враги. Ладони у него вытянутые и дрожащие, местами торчит проводка с валящим дымом. Он не проводит анализ, мысль вспыхивает сама. Старая модель. Возможно, его четвёртое тело до Титана. Как грязно. Он медленно встаёт с колен, пластины корпуса дребежат от принятых пуль. Они обычно отскакивают, но парочка грубо вошла, неприятно щекоча внутренности. Это до войны. Он ещё не знает ни о скибидистах, ни о астро. Он просто выполняет заказ правительства. Рассеянно мотает колонкой в поисках чего-то. А потом слышится писк. Громкий писк. И, честно сказать, долгий, дающий ровно столько времени, сколько требуется, дабы понять. Он во сне. Ну или скорее в его подобии. Перемотка заархирвированных воспоминании, вытащенных из глубин памяти. Абсолютно бесполезная штука. Находись он в глубоком режиме, может наслаждался бы чёрным экраном. Он видит горящий дом. Ох… Компьютер с его сознанием имел высокое напряжение и… В общем создателю пришлось искать новую квартирку. Где-то в этот промежуток времени Альянс одобрил резюме того. Пищание увеличивает громкость. Оно не перешло в ультразвук, но очень близко. Ему нужно проснуться. Пока не… Затылок бьёт током. Спокойно. Он знает развязку наизусть. Это уже произошло. Это рано или поздно кончится. Это кончится. Удар электричеством прошибает от динамиков до кончиков пальцев, неперестающих дрожать. Конечности сводят судорогой. Это больно. Но не сильнее того, что будет дальше. Он знает. Ему нужно проснуться. Паразит впускает лапки, раздвигая металл у зазора, пытаясь забраться глубже. Малость оглушает. Происходит быстро, оттого менее церемонно — у них не было цели тянуть кота за яйца. Внутренние системы шлют отчёт о критическом положении. Кошмар эпилептика. Когда паразит отбирает контроль полноценно, тот опускает взгляд на ладони. Блять, да чего он прицепился к этому? Ну ладони и ладони — каждое второе воспоминание о них. А ведь он пожимал ими руку Камерамену-Титану. Оттянул пилу от его шеи. Держался, когда оператор нёс его на себе. Касался. И хочет прикасаться дальше. Что? Фоновый писк резко затихает, оставляя его одного в тишине. Блять. Что за хрень? О чём он думает? В какой момент он думает?! Он чокнулся. Его пугает осознание. Он… Заражение не его воля. А это… Спикермен-Титан видит собственное отражение, подозрительно приближающееся. Яркость слепит, дезориентируя. Где он? Это… Реальность. Ему удалось проснуться. И водичка на готове. Не жизнь, а сказка. Второй теряет высоту и рискует позорно болтыхаться, если не соберётся, но он не делает ничего, чтобы выровнять полёт. Катушка, одолженная у астро, ныне заменяющая привычный джетпак, разгоняет скорость, под ногами ни клочка твёрдой почвы, радист накореняется вбок. Бездна моря стремительно приближалась. И он думает, что это правильно. Исчезнуть. Или хотя бы смыть накопившуюся грязь с себя. Наивно пытаясь выставить руки перед собой, опять ловит себя на прежней мысли о касаниях. Боль подкатывает к горлу. Как омерзительно. Их тела сталкиваются оглушительным лязгом. Клешня упирается под ядро, а оставшая рука оператора тянет его за локоть, тем самым подхватив. Спикермен-Титан чувствует чужую вибрацию, тепло и неровный гул вблизь мотора, если они не сильно отличаются по строению. Это аналог людского дыхания. Очаровательно. Очаровательно…? — Поймал, — голос с глухим облегчением пронзает эхосенсоры. Звучит негромко, стараясь не привлечь внимание пилотов или солдат, радист ценит подобную мелочь. — Постарайся выровнится, — он резко кивает, сжимаясь, что не скрывается от Первого. — Не бойся. Я держу. Знал бы оператор… Он боится вовсе не падения. Если бы узнал… Что бы он сказал? Что бы сделал? Как отреагировал? Послал бы его? Остерегался? Въебал? — С-спасиб, — Спикермен-Титан давится словами, пытаясь побороть чёртову гибкость голоса. Палится. — Всё окей. Оператор кивает на соответственно сложенный жест, спрашивая, чтобы отпустить окончательно. Почти как с живым. Вдали виднеется полоска суши, осталось пролететь Ирак, а за ним до Кувейта рукой подать.

***

— Фу, бля, я во век эту херь не отмою с себя, — жалуются снизу. И какая-то развязная часть Спикермена-Титана согласна. Воздух тут не просто чёрный, а жирный, копоть оседает на пластинах, с учётом, что они ещё ниче не сделали. — Мне кажется, или у меня песок в заднице. — Завались, — советует Спикервумен, оттягивая ворот костюмчика. М-да. Все одеты не по погодке. Негатив заразен. Но вместе с ним накатывает и усталость, пригвоздающая к земле. Второй откашливает клубы пыли, успевшей забить динамики, отворачиваясь от отряда. Их груши для битья задерживаются. — Никак нет, Сьерра-1-1, разведданные подтвердились. Ошибки быть не должно. — Тогда где они, мать твою? — шипит Второй, царапая пластины затылка. Зуд ото сна становится более невыносимым, перчатки скребут вязкое масло. Песчаная буря застилает итак неширокий обзор. Он старается держаться за фигуру Первого, повернувшегося спиной с неподдельным интересом ищущим что-то явно за пределами их кругозора. Палач недоверчиво сжимает косу, постукивая пальцами по основанию, изредка оборачивая колонку на звук. Видимо, насторожен, обычно предпочитает экзистенциально втыкать себе под ноги. Тишина напрягает. Спикермен-Титан вытаскивает катану из ножен, прислушиваясь к завыванию ветра. Потом придётся вытряхивать горы песка часами. Он прикрывается оружием в тот момент, когда перехватчик сокращает дистанцию. Зубы упираются в лезвие, Второй применяет силу, отправляя его вниз к своим. Пускай потешутся. — Слышите остальных? Коса разрезает лицо с хирургической точностью, выставляя начинку напоказ. Некоторые изумленно улюлюкают. Палач поднимает взгляд. — Нет. Камерамен-Титан отступает ближе к ним. — Их тут прилично, метаются туда-сюда, — информирует, оборачиваясь на радиста. — Тепловизоры кричат. Спину и бок пронзают удары влетевших на полном ходу туш. Ребята вопят, стреляют, словно никогда не слышали о правилах использования и безопасности, о том, что нужно не задеть своих так вообще никто думать не собирался. Ну началось. — Я так понимаю плана нет? — равнодушно интересуется учёный. — Как видишь, — сообщает женщина, обезглавив ассасина. — Флаг в руки, — он бесцветно посмеивается. — Кончайте с ними, да побыстрее. Супер. Кто-то влетает в его плечо левой, рабочей, руки, чуть не вывернув шарниры. Энергия в пушках напоминает о былых временах, и Спикермен-Титан решает забыться. В пару прыжков исчезает в завесе пыли. Ему не нужна видимость, если он может слышать. На секунду проигрывается воспоминание, где его, ещё только-только сформировавшемся Альянсе, сознание переносят в модель среднестатистического спикермена, уверяя на обалденные звуковые и слуховые способности. Частично да, но… Рвать плоть успокаивает. Когда улучшения длились продолжительное время, он начинал раздражаться и много думать, чего делать настоятельно не рекомендуется. Если Спикермен-Титан думал, то сомневался ещё больше. Хорошо, что у него есть цель. Пусть и нечеловечная, неблагородная. Убивать. Само по себе, это трудно назвать целью. Но её наличие возвращает к истокам. Он расправляется с астро на автомате, толком не поглядывая. Его не интересует ловить кайф от эстетики резни, как меньших боевых товарищей. Это воспринимается работой, а не развлечением. Нанизывает тело на катану, не удосужившись вытащить лезвие, прилетая по башке следующего. Ноги вязнут в песке, и приходится отталкиваться аудиосенсорами. — Сука, — шепчет в пустоту, проходя тыльной стороной ладони по динамику, размазывая грязь. Меч остаётся торчать насквозь во рту ещё одного неудачника, когда он решает идти в рукопашку стоило врагу сократить минимальную дистанцию. Руки вытягиваются во всю длину, останавливая пасть от своей колонки, ультразвук которой заставляет кожу течь по лицу, мясо с шлепком падает на землю, оставляя только хрупкие кости. Они даже в таком состоянии способны дрыгаться и пытаться спастись. Уморительно. Спикермен-Титан проламывает череп одним точечным ударом. Зачистка выходит длительной. Он уже не понимает, что делает, пока нож тупо хлюпает на повторе в чужой разбитой голове. Второй осознает, живность сдохла, и занимается он явно не самым полезным делом, но не прекращает. В этом нет забавы. Он ничего не чувствует. Выглядит глупо. Колени упираются в землю, испачкался, думает отстранённо. Астро валяется в перекошенной позе, опознать не сможет даже мать родная. Нож скользит в мокрых перчатках, он сжимает рукоятку до боли в суставах. Если выронит, то не сможет поднять. У него нет сил. — Как в день нашего знакомства. Камерамен-Титан приседает на корточки напротив с завидной грацией. Его потрепало. Наплечная пластина торчит из-под одежды, пар валит из шейных сочленений, на линзе царапины и от перчатки осталось лишь название. Подолы плаща собирают грязь, но его это не заботит, оператор кладёт ладонь на своё колено. — О чём ты? — модуль дрожит от использования голоса, словно успел отвыкнуть. — Тогда ты тоже психанул, — Камерамен-Титан смотрит на армаду спикерменов, наклоняя голову к плечу. И радист может себе позволить совсем немного понаблюдать за ним. Это тоже успокаивает. — И мочил скибидистов направо-налево. Не знаю, заметил или нет, но я следовал за тобой. Второй раздражённо фыркает, и оператор поворачивается к нему. — Трудно не заметить, когда ты висишь гильотиной. Камерамен-Титан вяло приподнимает ладонь. — Не злись. Просто не хотел оставлять твою спину неприкрытой. Он догадывался. Помнит, как раздражался, когда фигура новоиспеченного соратника всплывала рядом, но даже сквозь пелену ярости, Спикермен-Титан пытался смягчиться в ответ на попытки найти общий язык. И это ценно для него. Он позволит опускать камерамену все его подколы. Он много чего готов позволить. Настолько, что пугается сам. — Спасибо. — Пустяк, — уверяет оператор, наконец опуская взгляд вниз. Второй ощущает жгучий детский стыд, расплывающийся по спине. — Ты с ним всё? — Д-да. — Давай закругляться, — он поднимается на ноги и вновь горбатится. — У меня от этого места мурашки… У него, признаться, тоже. — Нужен перерыв? — Я быстро, — отвечает Спикермен-Титан, оператор не возражает и говорит, что сообщит Палачу. Перед тем, как уйти он втыкает перед ним катану.

***

По пути на север они оставляют горстку раненых и спасенных роботят в Европе. Холодный ветер обдувал щели, мокрая, от нефти и грязи, одежда липла к пластинам. Металл стонет под собственным весом, стрекоча изнутри, пощёлкивая с каждым шагом. Они здесь для заправки и замены масла. В Гренландии нужно вытащить комплекс. Изначально планировалось, что вся эта техническая морока будет там, но задумка полетела к чертям, когда астро обнаружили доки. Теперь они в Исландии. Если всё пройдёт без происшествий, они отправятся поглядеть на руины базы телевизионщиков, в Аляску, оттуда в Сибирь и может потом слягут на боковую. Спикермен-Титан подумывает над тем, чтобы выбить разрешение встать на пару с Третьим, или на крайняк с Джаггернаутом, пока оператор будет законно отдыхать. Тропики ничуть не привлекательнее пустынь, но ему нужно быть в гуще событий. Внутри теплее. Камерамены резво бегают по ярусам ремонтного блока и лесам, поторапливая их. Если сделают быстро, то вылетят через часа три, не учитывая починку наработанных повреждений. Процесс выматывающий и унизительный. Он приподнимает толстовку, высовывая колонку из ворота. Холод иглами впивается в сталь, радист тянет ещё тёплую ладонь к лопаткам. Пальцы касаются борозд, вмятин и трещин, поверх которых красовалось клеймо фракции. Ему не нравится выставлять спину открытой. Вынужденно держит её прямой, не позволяя себе слабость вроде поникших плеч. Он не может быть ещё меньше. Легче для нападения. Это называют профдеформацией? Или это долбоёбизм? Да впрочем, неважно. Местные операторы видят его в первый и последний раз в жизни. Не о чем беспокоиться. Почти. Камерамен-Титан мечется где-то между наплевательством и подчёркнутой вежливостью. Он максимально вжал устройство съёмки в плечи, ссутулясь, как нахохлившийся петух. Клешня лежала у стены, рука потирала культю. — Я надеюсь, одежда пойдёт на сушку? Ему показывают лайк. И это удовлетворяет интерес Первого. Радист стаскивает штаны, до этого разбираясь с ножнами на бёдрах и наколенниками. Его возня утомляет остальных, отчего бляшка сапог вылетает из дрожащих пальцев. — Сейчас, — раздражённо бросает он. Работники находят занятие веселее, проверяя что-то в панелях. Начать побыстрее в приоритетах Титанов. Ноги тоже картина маслом бля. Обувь постоянно давит из-за специально меньшего размера. Комфорт не хромает, а ездит на коляске. С логической точки зрения причина есть — рискует остаться с вылетевшими суставами и шарнирами при очередном прыжке, так что он не мучается для драмы. Но да, больновато. — В балерины записался? — Съеби, — вяло бормочет, легонько отталкивая любопытную камеру справа. Он пытается выпрямить что-то отдалённо напоминающее пальцы ног. Стальные зацепы для отталкивания скрючились, прижимаясь друг к другу, отказывась возвращаться в удобную для передвижения форму. Мысли и тело кажется находятся в взаимном чёрном списке. Будь он в сидячем положении, было бы легче, но приходится горбиться над стопами, вручную вправляя суставы обратно. — Могу? Можешь. Проносится в голове, до того, как вопрос распознается окончательно. — Не нужно, — обеспокоенно вздыхает он. Ещё не хватало получать помощи. Это… — Нет, правда. Харе. — Спокух, — он похлопывает по внешней стороне сжатой голени. — Я не кусаюсь. Держись за плечо, — Камерамен-Титан наклоняется над его стопой, приподнимая за щиколотку с прорванной горфой, до того, как радист успевает отдернуть его. Никакой гордости. Второй внимает, осторожно кладя голую ладонь на место соединение плеча и шеи, опасаясь касаться вылетевшей пластины. Под рукой он чувствует кривые сварочные швы, оператор не отправился на починку после того, как чуть не обезглавил самого себя, получив помощь полевых техников спустя несколько часов. — Скажешь, если будет больно. Согласно гудит колонкой, изучая чужое нагое тело. Это странно, видеть его таким открытым, чистым и ничуть не напряжённым. Хотя обычно застывшая фигура Первого настораживала своей безучастностью. Что было в корне не так. Реакция, стоит признать, хороша. В Камерамене-Титане не было ни намёка на симметрию и аккуратную работу. Может там, за слоем приваренных листов, швы которых напоминали следы пыток, хранятся истоки начала, но сие зрелище недоступно. Поверхность грудных и боковых пластин изъедены кавернами, скорее всего, от кислот или сильных лазеров скибидистов. Руки пестрят пятнами… Ржавчина, окалина, старая смазка, не отходящая даже при наилучшей шлифовке, которая невозможна последние года три (кого парит эстетика), и разводы возле ядра от перегрева, у него тоже такие есть, но в меньших количествах. Он не различает их по цветам, это происходит интуитивно. Резкий щелчок едва не заставил его навалиться назад. Нога дрогнула и отшатнулась. — Тише, — голос Камерамена-Титана заземляет. — Больно? Да. Пиздецки больно. Больнее, чем все атаки врагов, годы жизни, существования или смерти, пытки, стыд. Заражение. Ужасно больно, когда Первый спрашивает о его состоянии. Когда так мягко прикасается. Когда обжигает приятным теплом. Когда… — Н-нет, — он сильнее сжимает хватку на плече, достаточно, чтобы не навредить. — Едва… Я... Не больно. — Ушёл в облака? Хочется увильнуть, но не хочется врать. Он вечно выбирает из двух зол. — Заметно? — есть ли название у явления, когда ты знаешь ответ, но всё равно спрашиваешь? Первый неопределённо пожимает одним плечом. — В последнее время ты тише некуда, — очередное клацанье будто возвращает оторванную часть тела обратно. — Волнуешься? — посмеивается он, оператор перешёл к другой ноге. — Не скромничай, Спикермен-Титан. Остаток проходит в тишине. Он помогает Первому встать, дружески ударяет кулаком перед тем, как уйти в свою часть блока для выкачивания жалкой пародии масла, в которое то превратилось после Кувейта. Оператор с радостным скрипом садится на выступ. Ему бы расслабиться где-то. В Багамах. Пески говорят лечебные. Он отбрасывает кандидатов в топ десять туристических мест, когда замечает, что Камерамен-Титан уходит в энергосбережение. Они не договариваются присматривать за сном друг друга. Однако всегда молча остаются на охрану.

***

— И ради этого мы просиживали часами в той криокамере?! — вопит рядовой, махая рукой с нунчаками, чуть не прилетев по диффузору женщины. — Тут даже нихрена не осталось. Ублюдки превратились в блядские ледышки вместе с говном. А мы... Своя правда. Когда они пришли к шапочному разбору из боевиков остались единицы. Скука смертная. Никто даже оружие не хотел доставать, кроме Первого с его правильностью и ответственностью. Смешнее понимать, что лидером их шайки он точно не был. Возможно после Палача, Спикермена-Титана и Спикервумен… — Не жалуйся, — говорит Каратель, изучая местность. — Походи, может найдёшь пингвинов. — В Гренландии нет пингвинов, — добавляет оператор, потирая линзу перчаткой, со стороны напоминающей половую тряпку. — Они в Антарктиде. — А мы где? — спрашивают снизу. — Ну точно не в Африке, — язвит Спикермен-Титан. — У тя географический кретинизм? — Не груби, — цедит Спикервумен, решившая занять место на плече своего Титана, покачивая ногами, пытаясь согреться. Антифриз справлялся слабовато. — Только вчера научился отличать Южное полушарие от Северного. И уже тявкаешь. — Пф, — ворчит Второй, махнув ладонью. — Девочка, я живу перелётами. Конечно, я умею отличать полушария, нашлась умная. Главный сказал, что передохнуть в целом можно, небольше четырёх с половиной часов. Палач предлагает ребятам погреться в шаттлах, раз угрозы нет. Титаны, само собой разумеещееся, остаются на стрёме, если астро решат вернуть свои войска для сбора сырья или добивки выживших. Непрофесионально, если так подумать — облетать уже уничтоженные земли. Джи и Джаггернаут не раз указывали на туговатый ум бывших коллег, фиговое распределение солдат и взаимосвязь. Перед тем как развернуться за толпой, Полутитан спрашивает у него: — Вам не холодно босиком? Да, он оставил те хреновины в Исландии, в которую навряд ли вернётся в ближайшее будущее. — Нормально, — успокаивает Второй, с облегчением рассматривая стопы, частично провалившиеся в снег. Свобода пьянит. — Не отставай. — Как скажете, сэр, — Палач кивает им обоим, и уходит к самолёту. Воздух отрезвляет. Здесь чисто, и произошедшее за сегодняшний день кажется таким отдалённым и ненастоящим, будто в другой жизни и не с ними в главных ролях. — Пойду прогуляюсь, — пар идёт из участков неприкрытых тканью. Камерамен-Титан наконец плотнее укутывается в плащ. Стеснялся публики? — Через сколько мне бить тревогу, если ты не вернёшься? — спикермен присаживается у подножия горы, часть снега сугробами падают на плечи. Ничего страшного. Он даже ладонь не сдвигает, чтобы оттряхнуть. — Восемь минут, — немного погодя, отвечает оператор. — Поспишь? — Рискую побить все рекорды. — Что с твоим чутким сном? Теряешь хватку, — саркастично бросает оператор, делая шаги в сторону горизонта. Плащ поднимает клубы снега над землёй. — Займу позицию в хребтах. Можешь расслабиться, я прикрою. — Мой герой. Камерамен-Титан салютует двумя пальцами, резво уходя из вида. — Повеселись, — шепчет вполгоса в след. Радист не признается, что ему легче погружаться, если Первый рядом. Так что парочка записей на прокрутке и он проваливается в поверхностную фазу, упираясь спиной о камни, склоняя колонку к теплу ядра.

***

— Спикермен-Титан, — зовёт знакомый голос. Оператор склонился над ним, похлопывая по руке. Он непременно напрягся бы в любой другой момент, но звучание напарника спокойное, подрагивающее не от страха, а от положительной реакции. — Я должен тебе кое-что показать. Оператор воодушевлён и взволнован одновременно. — Что-то серьёзное? — Да. То есть не прям, — прелестно. Видеть, как Первый теряется, путается, привычно заглатывает окончания слов. — Не… Не враги. Просто кое-что очень важное. И Спикермен-Титан встаёт. Камерамен выдавливает из себя звук, схожий с выдохом. И берёт его ладонь в свою. У радиста что-то переворачивается в груди от этого жеста. Он озадачен, но Первый всегда возвращает его в реальность. Длинные пальцы крепче сжимают ладонь в перчатке, о наличие которой Спикермен-Титан жалеет как никогда. — Пошли. Оператор дарит тепло справа, как в Исландии. И у него развязывается язык. Явление редкое. Каждый миг подобных открытий — памятный день для Второго. — Видел Северное сияние? Не видел. Его интерес не сверху, а сбоку. Но он поднимает голову, сталкиваясь с тёмным небосводом с разными оттенками серого, расплывающиеся как нефть в воде. — Зелёный, — говорит оператор, смотря под ноги. Внимание Спикермена-Титана разлетается во все направления: прислушаться к окружению, ощущать треск зацепок о снег при каждом шаге, тон голоса Первого. — И голубо-лазурный. Ему кажется, что это выдуманные слова, но он покорно заглатывает. — Правда? — понижает громкость воспроизведенного. — И какие они? Оператор задумывается. — Зелёный цвет лесов и полей до войны, свежесть и духовная связь с природой. Так говорит большинство, — он пожимает плечом с левой стороны, потягивая руку радиста вверх. — Цвет денег, кислоты, камней… М. Резко и пафосно. — Тебе нравится? Он колеблется. — Не очень. — Что насчёт голубого? — пробует вновь. Первый меняет курс. — Небо до вторжения астро, океаны и моря, такие яркие… — трудно не согласиться. — Цвет невинности, спокойствия… нежности. Как стекло. Мягко. Не знаю, пригодится тебе или нет, но... — он посмеивается. — Моя энергия тоже голубая. Кажется, у него появился любимый цвет. — Мило, — бормочет он, поглаживая большим пальцем чужой металл. — Твой фаворит? — На самом деле, предпочту красный. — Да ну? — радист не верит собственным эхосенсорам, сдерживаясь, чтобы не усмехнуться с такой наглости. — Что-то не заметил твоей любви утром. — Долгая история, — отмахивается Камерамен-Титан. — Просто понравился. — И какой он? — Раньше казался больным, — равнодушность сквозит в нотках. — Цвет крови, внутренностей, нынешнего неба, астро, спикерменов, ран и… — их руки скрипят от сильного сжатия. — Укуса. Я потом расскажу… Я... Ты… Спикермен-Титан ожидает окончание фразы, но они продолжают идти, замолкнув. — …я? — Тебе идёт красный, — быстро пролепетал Первый до того, как голова радиста успевает переварить сказанное. — Мы пришли. Виднеются бьющиеся о берег волны океана. В тишине природы они смотрятся нелепо. Гул механизмов теряется на фоне завывающего ветра. Камерамен-Титан поворачивает голову в разные стороны, и это не обходится без звука. Именно сейчас Второй решает опустить взгляд. — Ты заходил в воду? — голос комично-истерический дрожит. Ему почти стыдно, но мысль, что оператор самовольно полез в лёд в одиночку, не позволяет сохранить контроль. — Лучше видно, — не отрываясь от изучения водной глади, отвечает он, больше обеспокоенный этим «кое-чем», нежели собственным состоянием. — Освежает вообще-то. Не хочешь? — вопросительно кивает кверху, устанавливая зрительный контакт. Значит, и затвердевшая линза голубая. Ему на деле плевать, будет ли он мокрым или нет. Если оператор зовёт, то почему бы нет. — Могу попробовать. Первый одобрительно притягивает его за собой. Он с шипением пара и металла опускает ногу в густую воду, отходя на несколько шагов. — Боишься промокнуть? — Камерамен-Титан старается держать их по-прежнему сцепленные руки над уровнем водной поверхности. — Не особо, — радист делает шаг с правой ноги, он не суеверен, если что — так везёт больше. — Я держу. Как тогда в полете над Чёрным морем. Необязательная реплика, Спикермен-Титан всё видит сам. И может, будь на его месте кто-то другой, он огрызнулся. С оператором всё хлипкое самолюбие и остатки достоинства летят к чертям. Второй находит это утешительным. — Они были здесь недавно. Надеюсь, не ушли, ты не можешь пропустить. Спикермен-Титан близок расчувствоваться. Оператор думает о нём за пределами миссии и работы. Что бы это не было, он постоит в ледяной воде столько, сколько потребуется, пока Первый так горит. — Кто они? — разбавляет паузу он, следя за чужим взором. — Вон! — слегка оглушает. Камерамен-Титан сжимает его ладонь, вскидывая руку, чтобы показать пальцем. — Смотри. И он смотрит. В полусотнях метрах вода взрывается на осколки, разлетаясь кристальными брызгами. В это мгновение голова Спикермена-Титана пустеет. Кит. Вышел подышать. Гладкая спина, израненная шрамами от естественных врагов, блестит от лунного света. Хвост старой особи поднимается, ударяя по глади, заглушая шум прибоя за ними. — Двое, — шепчет оператор. Видимо, парочка, для ребёнка маловат. Он слышит самую сюрреалистичную мелодию. — Они… Они поют… Тяжёлые стоны и низкий гул, слышный ступнями издали. Звук заставляет его корпус щекотать. Первый раз, когда он видит какую-либо живность за время войны. Ещё и двоих. Свист пролетает в открытых щелях. — Чёрт, — бормочет Камерамен-Титан, вновь пытаясь согреть иней на линзе. — Записи все в шакальном качестве. — Не переживай... Я запомню. Киты слегка высовываются над водой, прощально взмахнув хвостом, перед тем как исчезнуть. Звонкая тишина теперь не напрягает. Он дрожит, ему ужасно холодно, руки и ноги отказываются слушаться, мысли разбредаются и ком подкатывает к голосовым модулям. Но это самый счастливый момент в его жизни. — Всё в норме? — спрашивает Камерамен-Титан. Так искренне и беспокойно, потому какая-то часть радиста чувствует стыд за то, что тревожит напарника по пустякам. — Тебе холодно? Ты… Скажи, если больно. Он отпускает его ладонь. И довольно резко обнимает оператора за шею, он умещает колонку в чужое плечо, не переставая крепко вжиматься. Первый замер в замешательстве, но не отталкивает, потому Спикермен-Титан позволяет себе эту вольность. — Спасибо, — он захлебывается в собственном голосе. И всё равно говорит. — Спасибо тебе, mon cher. Он чувствует, что это его максимум. Если Второй произнесёт ещё хоть слово, то не сдержится, скажет что-то сопливое и жалкое по типу: «никогда не бросай меня» или «я люблю тебя». Так что просто молчит. Ладонь оператора опаляет прохладой его поясницу, притягивая ближе. — Всё хорошо, душа моя, — Первый склоняет камеру под нужным углом, стукаясь боковой частью с колонкой. — Всё хорошо. И Спикермен-Титан верит. У него…них всё хорошо. Всё будет хорошо. — С Рождеством тебя.