Морбидность

Зимний Невермор напоминал Уэнсдей готический снежный шар, который стоял у нее на подоконнике в детстве — с тем лишь различием, что в маслянистой жидкости шара плавали хлопья праха какого-то литературного критика, а не искусственный снег. Но округ Джерико уже несколько дней заметал настоящий снег, очаровывающе холодный и колючий, оседающий на черных косах россыпью битого стекла. Одна снежинка медленно спланировала на кончик точеного бледного носа и не растаяла, пришлось смахивать ее рукой — и напрасно, потому что секунду спустя ей, нежданно зазевавшейся, расслабившейся на целое мгновение на приятно пронизывающем до костей морозе, в лицо прилетел снежок. — Есть! — завопила Энид, и беззлобно рассмеялась, подбегая ближе — полосатый шарф в расцветках Гриффиндора развевался за ее спиной, путаясь в порывах метели, — Теперь ты! Давай, ну попробуй хоть разочек! — Тебе бы больше подошел Пуффендуй, — с неодобрительным видом отряхивая снег с лица и пальто, холодно сказала Уэнсдей. — Ты смотрела «Гарри Поттера»? — искренне удивилась Энид, уже лепя в пушистых розовых варежках следующий снежок, но под строгим убийственным взглядом подруги предусмотрительно (и прицельно) швырнула его в другую сторону — в затылок какой-то горгоне. — Читала, — поморщилась Уэнсдей. — А почему Пуффендуй? В Гриффиндоре отважные, я вот — отважная. — Кто тебе такое сказал? — Твой парень, которому я надрала задницу, — ехидно подмигнула Энид, уворачиваясь от ответного снежного залпа. Уэнсдей с пистолетным щелчком раскрыла зонт и загородилась им как щитом, стреляя мрачным взглядом поверх остро наточенных спиц. — Он не мой парень. Пошли отсюда, хватит игр. — То есть то, что я отважная, уже не обсуждается? — Не понимаю, что хорошего в Гриффиндоре и в отваге, — прикрываясь черным куполом зонта, они быстро зашагали через двор, надеясь избежать возмездия со стороны кучки горгон, которые уже начали споро лепить новые снаряды. — Ты-то точно из Слизерина. Хотя стой, — фыркнула Энид, — Ты наверняка сейчас заявишь, что ты когтевранка, потому что считаешь себя умной. — В мире «Гарри Поттера» я не школьница. Я Волан-де-Морт, — отрезала Уэнсдей, вовремя пригибаясь под идущими по дуговой траектории снежками. — С ума сошла! Не произноси его имя вслух! — Энид пихнула ее в плечо, и тут же едва не нырнула носом в снег, когда ей в спину прилетел тяжеленький снежный снаряд, — Эй! Ледышками бросаться нечестно! — крикнула она, — Давай быстрее, сейчас у давинчи пара закончится, они тут весь снег в воздух поднимут! Они подбежали к широким ступенькам, оставляя за собой размазанные следы. Напоследок убедившись, что в них никто не целится, Уэнсдей сложила зонт, ее взгляд пробежался по окнам двора-колодца… за ними наблюдали. Тайлер стоял за мутным стеклом, ему в спину бил слишком теплый желтый свет, и лица было практически не различить за тенью и кружком испарины от дыхания; но рост, легкая сутулость и вихры кудрей Аддамс легко распознала — так же легко, как поняла, что он смотрел на нее. Ничем не выдав, что подобное внимание хоть малость что-то всколыхнуло в ее мертвой грудной клетке, она отвернулась, стряхивая с зонта налипший снег, и вслед за Энид прошла в холл. — Долго они его там держать будут? — зло пропыхтела Синклэр — очевидно, чем-то Уэнсдей себя все-таки выдала, но это вовсе не значит, что она так просто сдастся. — О чем ты? — равнодушно спросила Аддамс. Слава ненормальной детективши, доставшей своими расследованиями всю школу и шерифа Джерико в придачу, продолжала окружать ее, как трупный запах, так что им удалось пройти холл без толчеи — все расступались перед ними, как перед прокаженными. — О твоей Беллатрисе Лестрейндж, по всей видимости. Уэнсдей хмуро покосилась на нее. — О Тайлере! — взмахнула руками, рассыпая налипший на варежки снег, Энид, — Они его там заперли, в той комнате! Во-первых, это небезопасно, тут же школа все-таки, а во-вторых, я-то, как оборотень, прекрасно знаю, что это такое — когда тебя запирают в клетке! — с присущей ей непоследовательностью добавила она, тряхнув головой — цветные пряди разлетелись на мгновение, словно раскрытый перьевой веер. — Ты с момента своего обращения всего два раза там была, не преувеличивай. Одиночество и возможность поразмыслить без белого шума социума ещё никому не навредили. — Ты хотела сказать — ещё никого до добра не доводили… я бы с ума сошла, честное слово, я ночь полнолуния-то в клетке еле переношу без общения, даже тик-ток и инсту надоедает листать. А там еще и Wi-Fi плохо ловит. По три минуты одно видео грузит! А самое обидное, когда ждешь, пока рилс загрузит, а оказывается, что это фигня какая-то, какой-нибудь тупой тренд, вроде того, где… Уэнсдей успешно отключила слух на все время, что они шли в столовую. Незаменимый навык для вынужденной общественной жизни. К тому же, если говорить о Тайлере у нее не было никакого желания, то думать о нем и его судьбе было куда проще — зная, что столь фривольные и пагубные мысли никто не услышит. В Неверморе же нет телепатов, кажется?.. Она действительно не видела ничего нелогичного или жестокого в том, чтобы запереть хайда до, как туманно выразилась Уимс, «выяснения обстоятельств». Выяснять, естественно, уже нечего: первое судебное заседание касалось временной меры пресечения, на нем обсуждались степень опасности, уровень самоконтроля и риска побега (спасибо Вещи, который любезно задокументировал весь ход суда в огромный скоросшиватель с множеством пометок); основными доводами защиты был тот факт, что Тайлер сам обратился за помощью к психологу и в полицию, а так же его сотрудничество со следствием и доказанное влияние третьих лиц (вернее, одного-единственного лица в крупных роговых очках), и этого оказалось достаточно, чтобы его отпустили под залог до следующего суда, где уже деяния будут признаваться умышленными или совершенными под контролем. «Отпустили». Как же. Переместили из тюремной камеры в школьную. Интересно, кто внес залог? Вряд ли у шерифа Галпина внушительный банковский счёт. Накопленные чаевые бариста? Даже подумать смешно. Раз его поместили в Невермор, наверняка дело не обошлось без Уимс — хотя к чему бы ей такие проблемы? Ожидание утомляет. Неизвестность раздражает. Особенно когда осознаешь, что одного прикосновения достаточно, чтобы выяснить, что будет дальше… но как туда попасть? Прикинув в голове карту школы, Уэнсдей безошибочно установила нужную ей комнату — третий этаж, коридор Лавкрафта, пятое окно, дверь номер триста три. Сразу у лестницы. Наверняка заперта и охраняется — на случай, если хайд захочет тоже выйти поиграть в снежки. Смятыми в кулаке студентами. Она не видела его с тех пор, как поцеловала во «Флюгере» — помнила лишь, как после прикосновения губ электрическим разрядом выгнуло тело, и в видении вырисовался обращающийся в хайда Тайлер, прямо на приеме у Кинботт. Уэнсдей до сих пор корила себя за то, что убежала тогда, как последняя трусиха — позор, который не смоешь кровью; когда на следующий день от нападения хайда пострадала Энид, едва обратившаяся впервые в волка (как бы она ни храбрилась — травмы оказались довольно серьезными), Аддамс захлестнула паранойя, но именно тревожные ощущения после бессонной ночи, проведенной в метаниях и угрызениях (не совести — стыда за собственную слепоту), вывели ее на главную злодейку всей этой истории — и почти к собственной смерти. Хоть что-то позитивное. На следующий день, очнувшись в Неверморе, она узнала, что Тайлер незадолго до событий в склепе во всем признался Кинботт на очередном приеме. От волнения (а может, по приказу хозяйки, опасавшейся подобного расклада) обратился в хайда — повезло, что психолог, одной из специализаций которой была работа с оборотнями, всегда держит под рукой шприц с лошадиной дозой снотворного: Тайлер был для нее пациентом-человеком, но именно осторожность и предусмотрительность помогли ей выжить. Усыпить хайда ей не удалось, но препарат оказался толчком, который помог Галпину затолкать свою вторую обессилевшую сущность обратно под кожу — после этого он добровольно сдался собственному отцу. Это вся информация, которую удалось добыть Уэнсдей и Вещи. Учитывая нелюбовь Аддамс к излишним проявлениям эмоций, она надеялась, что Тайлер сдался спокойно, без слез сожаления и без наигранного героизма. Хотя какое ей дело? Девяносто процентов вероятности, что его посадят — он успел убить двоих человек, и дело уже просочилось в новости, просто так никто этого не оставит. На себя такую ответственность не возьмет ни Джерико, ни Невермор, пусть и славящийся склонностью защищать своих. «Изгои должны держаться вместе», ага. Где же были эти изгои, когда Уэнсдей в практически полном одиночестве пыталась выявить монстра? А он все это время был под носом — и у нее, и у шерифа. Как в глупых фильмах ужасов или дешевых детективах, где сценарист даже не попытался дать намек зрителю — лишь ради того, чтобы в итоге почувствовать себя самым умным. Нечестное кино. Нечестная жизнь. Обиднее этого было только то, что идиотке-Торнхилл не удалось в итоге пробудить Крэкстоуна — частей тела не хватило, ведь Тайлера она потеряла в самый ответственный момент, да и ритуал проводила в спешке, боясь попасться из-за его наводки. В итоге Крэкстоун встал, но не весь, успел только пробормотать что-то про Гуди Аддамс, пырнул Уэнсдей ножом и рассыпался обратно прахом. Патетично. Вот что бывает, когда за дело берутся дилетанты. Когда их нашли в склепе, все, что за этим последовало — дополнительный пунктик к делу Торнхилл с пометкой «осквернение захоронений». Уэнсдей подала официальный запрос, чтобы пополнить свое досье такой шикарной статьей, но ей отказали, пояснив, что она была всего лишь жертвой сумасшедшей фанатички. Итог: в Неверморе ни одна живая душа не поверила в то, что произошло на Вороньем острове (Аддамс, впрочем, и не стремилась никого убедить), а Гуди пожертвовала своим эфирным обликом, чтобы не дать своему потомку умереть глупой смертью, и оставила ее без проводника (и уж это-то Уэнсдей выводило из себя похуже шмыганий носом и липких дверных ручек). В этой школе ее удерживали только расследования, все эти ниточки, ведущие сквозь нее и ее предков прямиком к воскрешению поехавшего пилигрима. Ниточки эти обрезал своими острыми когтями сдавшийся властям хайд. Хайд, которого заточили в школе, словно провинившегося ученика. Стыд и позор для того, кто сносит с петель дубовые двери одним ударом. В столовой было уже почти пусто — первая смена уже закончилась, вторая ещё не началась. Энид с аппетитом набросилась на стейк с кровью, Уэнсдей же не притронулась к своему привычному белому рису и черным щупальцам осьминога, все еще слабо, агонически извивающимся на тарелке. Подруга продолжала что-то трещать про свой сегодняшний день (будто они расставались хоть на полчаса), а мысли Уэнсдей витали где-то на третьем этаже, недалеко от лестницы. Его совершенно точно должны кормить — это шанс хотя бы заглянуть в комнату, или даже увидеть, каким образом открывается дверь. Но в какое время ему приносят еду? До ужина или после? Или между сменами? Уэнсдей вся обратилась в слух, надеясь сквозь трескотню Энид расслышать с кухни что-нибудь полезное. Конечно, можно отправить Вещь проследить за обстановкой — мелькнула здравая мысль. Он-то точно выяснит, есть ли охрана, во сколько она сменяется, как часто отпирают дверь, и отпирают ли вообще — может, там дверца, вроде собачьей? Эта мысль едва не вызвала у нее сардоническую полуулыбку — ведь Тайлера наверняка приковали цепями. Вещь можно отправить проследить за обстановкой… но куда интереснее заняться этим самостоятельно — мелькнула менее здравая мысль. Он и так был не слишком рад участвовать в расследовании, и наличие в школе хайда его явно беспокоило — заметно по дрожи безымянного пальца всякий раз, когда в его присутствии заходила речь за монстра. Да, определенно, не стоит вообще никому знать о ее планах — мелькнула совсем уж нездоровая мысль, и это в значительной мере успокоило. Здравомыслие слабо вязалось с ее образом жизни, и нотки бесшабашного сумасшествия приятно острили на языке. Как хабанеро чили. Наконец слуха коснулось знакомое слово. — …для хайда, а то я не успеваю. — Ладно, давай. С тебя два бургера. — Один, не наглей. Из дверей с грохотом выехала железная тележка, ее вез кто-то из официантов в заляпанном фартуке. Уэнсдей выскользнула из-за стола, бросила замолкшей от неожиданности Энид на колени свой рюкзак: — Отнесешь в комнату. Я потом приду. — Ты даже не поела! — Я и так иду на ужин, — не оглянувшись, ответила Уэнсдей. На ужин с хайдом. Свидание с осужденным убийцей — в ее стиле. Официант двигался неторопливо, так что Аддамс пришлось тоже замедлиться — не погоня с преследованием, а выматывающе неспешная прогулка. У лестницы официант проявил способности давинчи — поднял тележку в воздух и доставил сразу на третий этаж, сам поднимаясь следом пешком. Удивительное расточительство — обладать столь мощными способностями, и коротать жизнь на работе в кухне школы в глубинке. А говорят ещё, что давинчи творческие изгои. Вычисления оказались верны — тележка с дребезжанием, балансируя подносом с тарелками и стаканом, приземлилась у двери с табличкой 303. Уэнсдей притаилась за резными перилами, наблюдая, как официант, насвистывая примитивный мотивчик, отпирает дверь ключом (поразительное безрассудство, рядом даже охраны нет!) и заносит поднос в помещение. Не видно, что происходит за дверью — только растянутые тени на стене. Довольно скоро официант выходит обратно в коридор, запирает дверь и укатывает тележку обратно к лестнице — Уэнсдей выпрямилась и с подчеркнуто нейтральным выражением прошла мимо него, в последний момент впечатавшись в его плечо; официант что-то пробормотал, извиняясь, даже не взглянув на нее. Когда шаги на ступеньках стихли, она остановилась перед дверью, глядя на тусклые цифры на табличке, пытаясь услышать, что происходит за ней. Ключи звякнули в руке — раззява официант даже не удосужился сунуть их поглубже в карман: вытащить их оказалось проще, чем выдернуть из скользкой ручки младенца чупа-чупс. Быстро оглядевшись, Уэнсдей вставила ключ в замок и повернула, нажимая изогнутую ручку. Помещение оказалось наспех переделанным под спальню кабинетом кого-то из преподавателей: округлое окно с раздвинутыми занавесками, за которыми видно завихрения снега в темноте, дубовый стол с лампой и подносом с ужином, пара стульев, пустые книжные шкафы, инородно выглядящая здесь кровать, походный умывальник… возле которого сидит Аякс с расширенными от удивления глазами. — Уэнсдей? Ты что здесь делаешь? — он взволнованно вскочил на ноги. Услышав его голос, за шкафами у окна кто-то шевельнулся, темная тяжелая занавесь дрогнула, и в круг желтого света вышел Тайлер — с не менее недоуменным лицом. — Пришла навестить узника, — произнесла Уэнсдей, мгновенно расслабляясь. Они поставили охрану внутри помещения — и поступили удивительно мудро, выбрав для этой цели горгону, который может в любой момент заставить хайда закаменеть. Вопрос только в том, успеет ли среагировать в момент опасности известный своей тормознутостью парень Энид. Кстати, почему Энид, при всей ее болтливости, ни разу не упомянула, чем занят ее парень? Может, он и ей не сообщил? — Тебе нельзя здесь быть! Как ты вошла вообще? — Уэнсдей, — тихо, отдаленно, будто звал издалека, сквозь туман, произнес Тайлер, и Аддамс мгновенно повернула голову в его сторону, теряя всякое прочее внимание. Он выглядел изможденным и каким-то беспомощным — неприятно видеть его, высшего хищника, таким. Скулы заострились, складки между бровей углубились, цвет кожи бледноватый, землистый — почти очаровательно. Губы искусаны… но главное — взгляд: потускневший, какой-то больной, словно в лихорадке. — Рад тебя видеть, — ломким голосом сказал он, сведя брови. — Жалкое зрелище, — вырвалось у Уэнсдей — из самозащиты психики: в груди шевельнулось что-то незнакомое. Что-то липкое и теплое. Надо будет потом поискать в словаре эмоций, который ей на Хэллоуин подарила Энид. Хотя черт, зачем ей это вообще знать? Как ни странно, Тайлер растянул сухие потрескавшиеся губы в болезненной улыбке: — Приятно знать, что произвел впечатление. — Уэнсдей, лучше уходи, пока тебя кто-нибудь тут не увидел, — встрял Аякс, — Мне влетит за то, что ты здесь! — Никому не расскажешь — не влетит, это же простейшая арифметика, — не взглянув на него, отозвалась Уэнсдей. Присутствие горгоны не позволяло ей говорить с Тайлером прямо и открыто — да и, строго говоря, она не знала вовсе, что собиралась ему сказать. Ей хотелось только увидеть Галпина и спровоцировать у себя видение его будущего, а вот о чем с ним разговаривать — не придумала. Выигрывая время, она косо взглянула на Аякса: — Оставь нас на минуту. — Я вообще-то на службе! На работе! — Энид ужинает совсем одна. Аякс заколебался — простейшие манипуляции для простейших организмов. — Если пойдешь сейчас, успеешь до прихода ее подружек, — добавила Уэнсдей. — А если он обратится? Ты же ничего не сможешь сделать. — Я не причиню ей вреда, — с нажимом возразил Тайлер — одновременно со словами Аддамс: — Если он обратится, плохо тут будет не мне. Они переглянулись. Их разделяли три метра спертого воздуха, два месяца разлуки (что за ужасное, не подходящее их ситуации слово!) и пропасть недосказанностей. Видимо, Тайлер за все это время начал подзабывать, как остра на язык столь нежданно понравившаяся ему девушка; но, похоже, его эти слова мало расстроили — скорее разъедающе восхитили. — Ну и что ты сделаешь? — Аякс заметно колебался — вряд ли так уж весело целый день сидеть безвылазно, в напряжении, словно он второй преступник, а не сторож, — Если он обратится? — Пусть обратится, вот и посмотрим. — Я тоже здесь, вообще-то, — заметил Тайлер, — И обращаться не собираюсь. Горгона помолчал, почесал макушку, по рассеянности едва не сдвинув прикрывающую змей шапку, и наконец сдался: — Ладно! Может, хоть поесть его заставишь, а то я не могу. Пять минут, ладно? Я туда и обратно. И вот ещё что… — он огляделся, затем просиял лицом, сдернул со стены за своей спиной подвешенную саблю и сунул Уэнсдей в руки, — Для самозащиты. Затем, зыркнув строго на Тайлера, выскочил в коридор и плотно прикрыл за собой дверь. Уэнсдей, приподняв саблю, с сомнением рассмотрела лезвие, испещренное сколами, мутную рукоятку, давно не видевшую полировки. — Восемнадцатый век, Германия, — заключила она, совершив быстрое вращение в руке, наблюдая за залапанным множеством прикосновений блеском, — Неплохо сбалансирована. Опасна только для тех, кто делает резкие движения. — Значит, мне лучше не дёргаться, — произнес Тайлер, покорно принимая правила игры и пока не решаясь приблизиться. — Лучше — предупреждать, — произнесла она, проверяя пальцем гарду. Смотреть в лицо своему собеседнику теперь, в отсутствие свидетелей, ей почему-то совсем не хотелось. Повисла тишина, и Уэнсдей уже было собралась опустить саблю и начать импровизированный допрос, как вдруг Тайлер тихо, как-то вымученно спросил: — А если я не успею? Они говорили не об оружии. Вернее, не о холодном оружии. Уэнсдей подняла на него глаза, удерживая саблю так, чтобы она находила на шею стоящего на другом конце комнаты Галпина: — Тогда это будет не случайность. Он понимающе кивнул — не оправдываясь, не стремясь переубедить. Он знал ее совсем недолго, но прекрасно изучил ситуации, которые могут ее оттолкнуть. — Ты доверяешь ей больше, чем мне, — с горечью улыбнулся Тайлер. — Нет, — Уэнсдей наконец опустила саблю, удерживая ее параллельно бедру — чтобы при случае удобно перейти в замах, — Она хотя бы не притворяется, что безопасна. — А ты? — Я держу её на виду. Тайлер вздохнул. Затем, обойдя стол (звякнула тяжелая цепь, прикованная к кольцу на ноге), опустился в кресло и указал на стул, где сидел Аякс, иронично усмехнувшись: — Присаживайся, пожалуйста. Чувствуй себя как дома. Квад эспрессо, конечно, не могу предложить… — Почему ты не ешь? — спросила Уэнсдей, не сдвинувшись с места. Галпина вопрос явно удивил — он даже дернул бровями, не найдя сразу, что и ответить. Сообразив, что ее слова можно было расценить как проявление заботы, она тут же продолжила: — Продолжительная депривация пищи вызывает всплеск адреналина, что может спровоцировать обращение. Это твоя цель? — Думаешь, я когда-нибудь снова захочу обратиться монстром? — Я бы тоже выждала, пока снимут обвинения и выпустят на волю. Тогда-то и разгуляешься? — О чем ты? — Тайлер явно недоумевал и даже не злился на ее слова — то ли сил не хватало на банальное проявление эмоций, то ли больно хорошо играл свою роль. Такой талант пропадал все это время за барной стойкой захудалого кафе, а мог бы блистать в Голливуде. — Хочу понять, что тобой движет. И кстати, как тебе живется без хозяйки? Она ожидала, что уж этот-то вопрос точно вызовет у него яркую реакцию — но Тайлер только закатил глаза, будто вопрос был самым обычным: — Если честно, не очень хорошо. Хайд, он… он же внутри меня, я чувствую, как он растерян. И, как и любая другая эмоция, эта растерянность почти мгновенно превращается в ярость. Думаю, если бы я сейчас обратился, он бы рванул искать ее, убивая всех на своем пути. Поэтому… — он взглянул на поднос, где стояло что-то не весьма аппетитное, — Поэтому я стараюсь заказывать еду, которую не люблю. Чтобы не было соблазна поесть и тем самым придать ему сил. Транквилизаторы… помогают, — его взгляд скользнул к кровати, и Уэнсдей, стараясь не выпускать его из поля зрения, посмотрела туда же — увидела капельницу и россыпь каких-то склянок и баночек с капсулами, — Даже если я обращусь, хайд будет медленным и слабым, пока вся эта гадость не выведется. Но я стараюсь перестраховаться. — Ты убиваешь себя, — строго заметила Аддамс, вновь посмотрев на него, пытаясь разгадать — говорит он правду, или играет снова? — Не думаю, что в таком случае есть смысл дожидаться результатов расследования и суда. — Ты же любишь похороны, — усмехнулся Тайлер, — Значит, могу рассчитывать, что придешь на мои. — Моя бабушка держит сеть похоронных бюро. Твоему отцу сделаем скидку. Прямо в яблочко: Тайлер поморщился, отворачивая искаженное болезненным отвращением лицо. Свет слишком яркой лампы очерчивал его профиль — если бы не поднос с гадко выглядящей кашей на столе перед ним, легко было бы принять его за писателя, страдающего над очередным деепричастным оборотом под покровом ночи. — Я так и не успел основательно проработать это с мисс Кинботт, — произнес он, глядя куда-то в стену, — Теперь она вряд ли согласится работать со мной дальше. А больше психологов в Джерико нет. — Почему ты не убил его? — А почему не убил тебя? — без выражения отзеркалил он, — Торнхилл нужна была только твоя кровь, всего несколько капель, а из мертвой тебя можно было выкачать литра три. И все же… — Насчет крови согласна. Но не разводи тут сентиментальность, иначе меня стошнит. — Просто отвечаю на твой вопрос, — наконец он снова повернулся к ней, — Не смог. В твоей системе координат это, наверное, слабость? — Совершенно верно. Какой смысл в отношениях, если не возникает желания убить друг друга? — Уэнсдей прикусила себе язык до крови, чего с ней не случалась уже очень долго — но боль не смогла заглушить черный липкий ужас, захлестнувший горло после произнесенных слов. И расширившиеся от изумления зеленые глаза напротив ничуть не улучшали положение. А расцветшая на сухих искусанных губах улыбка — только ухудшала. — Уэнсдей, — протянул он с раздражающей игривостью в голосе, — А мы в отношениях? — Конечно. В отношениях преступника и детектива, — отрезала она — пожалуй, слишком поспешно. С размаху воткнув саблю между половиц, проткнув вытертый ковер, она круто развернулась к двери. — Любишь ролевые игры? — развеселился Тайлер. Скрипнуло кресло, звякнула цепь — он поднялся на ноги, и все равно, несмотря на опасность, она не обернулась, в пару шагов оказавшись у двери и покинув помещение. По лестнице как раз поднимался Аякс — Уэнсдей издалека бросила ему стащенные ключи: — Передай официанту, чтобы следил за карманами. — Все в порядке? — взволнованно спросил Аякс, наклоняясь за, разумеется, упущенными ключами, — Он тебя не обидел? Аддамс красноречиво сверкнула глазами: — Последнего, кому удалось меня обидеть, я скормила сколопендрам. — Ну понятно. Не забудь потом пригласить нас с Энид на свадьбу, — будничным голосом попросил горгона, скрываясь за дверью от очередного убийственного взгляда.