Призрачная сделка

      Лучи холодного весеннего рассвета пробивались сквозь шторы и скользили по строгой, безупречно чистой комнате. Они коснулись календаря на стене — не простого, а скрупулёзно нарисованного от руки, где каждый квадратик обвели тушью. В нём не выделяли праздники, выходные или памятные даты. Даже нет разделения на месяц и недели. Только дни. Сто на сто квадратиков. Множество аккуратных крестиков перечёркивали квадратики одной и той же гелевой ручкой чёрного цвета. Незачёркнутым оставался нижний ряд.       Хуа Юн, уже одетый в простые домашние брюки и светлую рубашку, подошёл к календарю. Его лицо спокойное, фарфоровое, как и три года назад. В его движениях нет ни волнения, ни тоски — лишь привычная, отточенная ритуалом точность. Он взял ту самую ручку, лежавшую в подставке из красного дерева, и провёл две ровные линии через девятисотый день.       Осталось: сто.       Он вернул ручку на место, поправил идеально ровный край календаря и беззвучно вышел из комнаты — своей комнаты, в их общем дэ-юре, но никогда дэ-факто пентхаусе.       Кухня, огромная и сверкающая сталью и редким мрамором, встретила стерильным холодом. Юн не стал включать верхний свет — ему хватило тусклой подсветки панелей и первого утреннего солнца. Пальцы, длинные и утончённые, двигались автоматически: кофемолка, капельная ручная кофеварка, вода определённой температуры. Господин Шэн терпеть ненавидел капсульный или любой другой аппаратный кофе. Аромат свежемолотых зёрен, горький и насыщенный, начал наполнять пространство — привычный запах обязанности.       Пока варился кофе, руки Хуа Юна занялись завтраком. Омлет из фермерских перепелиных яиц на пару, два ломтика безглютенового тоста, половинка авокадо, нарезанная веером. Никаких специй, кроме щепотки морской соли. Европейское меню на завтрак господина Шэна такой же нерушимый договор, как и их брак.       Юн расставил всё на поднос, поправил салфетку. Его собственный завтрак — простая овсянка — уже ждал его на дальней столешнице. Он никогда не ел вместе с мужем. Совместный прием пищи не входил в протокол. И в первые дни брака Шаою четко расставил границы.       В воздухе, под ароматом кофе, витал едва уловимый, холодный шлейф — его собственные феромоны, слабый запах белой орхидеи. Когда-то Шэн Шаою сказал, что аромат орхидеи приятен, но не более. Теперь, кажется, он его и вовсе не замечал. Или делал вид, что не замечает. Как и всё в данном браке по расчёту, заключённом под давлением долга, шантажа и корпоративных интересов Байхао Холдинга и Шэнфан Биотеха.       Сто дней. Всего сто крестиков. Всего одна линия. Последняя.       Хуа Юн взглянул на безупречный поднос, затем — на дверь в главную спальню. За ней находился человек, являющийся его законным мужем, владельцем его тела и финансов на бумаге и абсолютным хозяином его нынешней жизни. Но не сердца и тела в реальности. Никогда.       Он взял поднос и пошёл по холодному каменному полу, не издавая ни звука. Призраком в собственном доме. Призраком, который отсчитывал дни до своего воскрешения.       Где-то в глубине, под слоем ледяного спокойствия, кольнуло что-то острое и горькое. Не страх перед свободой. И не тоска по золотой клетке. А что-то третье, чему он отказывался давать имя все эти три года.       Юн остановился перед дверью, сделал глубокий, беззвучный вдох и накрыл на мгновение лицо привычной, бесстрастной маской идеального супруга. Осталось всего сто раз.       Хуа Юн вошёл в приоткрытую дверь без стука: тоже часть ритуала. Шэн Шаою уже не спал. Он сидел на краю кровати, спиной к двери, склонившись над планшетом, его мощные плечи немного напрягались даже в расслабленном состоянии. Утренний свет выхватывал из полумрака резкий контур его профиля, жёсткую линию сжатых губ. Воздух в комнате обволакивал густыми феромонами — тяжёлый, доминирующий аромат выдержанного рома и тёмного апельсинового дерева, который за девятьсот дней стал для Хуа Юна синонимом рабства.       — Кофе, — тихо произнёс юноша, ставя поднос на низкий столик у окна.       Шаою не обернулся. Его пальцы продолжали бегать по экрану.       — Отчёт по слиянию отделов Икс Холдинга и Шэнфан Биотех за прошлый месяц. Там ошибка в аналитике на третьей странице. Исправь до одиннадцати. — Не просьба, а приказ, брошенный через плечо супругу и, по совместительству, номинальному владельцу своего же наследства.       Ирония судьбы. После смерти отца Хуа Юна выяснилось, что тот завещал свой ценный исследовательский фонд и все патенты не кому-то из тринадцати детей, а зятю по контракту объединения. Который «сумеет удержать активы от раздела». Шэн Шаою, как муж лучшего омеги-наследника, по договору Шэна и Хуа старших, брал на себя и эти обязанности. Теперь он управлял империей Шэнфан Биотех и фондом супруга, которого ему подсунули в день бракосочетания вместо сбежавшего четвертого брата Хуа Юна.       — Хорошо, — Хуа Юн моргнул, прогоняя воспоминания, и направился к гардеробной. Тёмно-синий костюм, галстук цвета чернённого серебра. Всё выглаженное, разложенное в определённом порядке ещё с вечера, ждало своего часа.       Шэн Шаою наконец оторвался от планшета и встал. Его взгляд скользнул по фигуре Хуа Юна у гардероба — быстрый, оценивающий, без намёка на тепло.       — Вечером приезжает делегация из страны П. Ужин в Икс отеле. Ты должен присутствовать. Одежду выбери соответствующую. Не ту, что в прошлый раз. — Шаою скривил губы в лёгком презрении.        «Не ту, что в прошлый раз» — скромный серый костюм, который, по словам Шаою, «делал его блёклым и невыразительным». Ведь главная задача Хуа Юна сиять рядом с мужем. А на что еще способны омеги?       — Я понимаю, — кивнул Юн, протягивая брюки. А когда Шаою подставил шею, пальцы, завязывающие галстук, не дрожали. Они почти никогда не дрожали. Он научился.       — Сто дней осталось, — произнёс Хуа Юн вдруг, голос низкий, лишённый интонации. Не вопрос, а констатация. Как отчёт о погоде.       Шаою замер на секунду, застёгивая пуговицу на манжете, а потом, хмыкнув, подтвердил:       — Да. Сто. Вернёшься в свой родной дом? В страну П? — в голосе звучала привычная, едкая язвительность.       — К братьям, которые так «удачно» избежали чести стать Госпожой Шэн? Как там всё произошло? Один вспомнил, что помолвлен, второй сбежал с любовником за месяц до свадьбы? — воспоминание о том дне до сих пор жгло сердце Юна.       Тринадцать детей Хуа, и омегами оказались трое. Именно один из омег по завещанию отца наследует семейный бизнес и заключает стратегический брак для его сохранения. Но когда старейшины объявили имя жениха — Шэн Шаою, ледяного альфу, про которого уже слагали легенды в мире крупных денег — братья испугались. Хуа номер десять сбежал с любовником, номер шесть вспомнил, что заключил помолвку с подругой детства. А четвёртый брат, альфа, которого представляли на банкете, загримировав под омегу Хуа Юна, в день свадьбы просто выбил окно в комнате ожидания и сбежал. Юна тут же переодели в ритуальные белые одежды и почти силком притащили в зал, напичкав седативными. Он видел взгляд Шэн Шаою тогда — не торжество, а холодное, безграничное презрение. Презрение к фарсу, к семье и к нему, беспомощной пешке.       — Мои планы не касаются семьи, — тихо, но чётко закончил Хуа Юн после паузы. — И не касаются Вас. После истечения срока договора мы станем чужими людьми, господин Шэн.       Он встал на цыпочки, чтобы поправить воротник рубашки альфы. На мгновение их лица оказались опасно близко. Хуа Юн почувствовал дыхание, всепроникающий запах пьянящей ветви. Шэн Шаою не отвёл взгляда. Его глаза, тёмные и нечитаемые, изучали каждую чёрточку на бесстрастном лице омеги.       — Чужими, — эхом повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Да. Разумеется, — он резко развернулся, поймав своё отражение в огромном зеркале. — Проследи, чтобы Чан Юй прислал исправленный отчёт до моего отъезда на банкет. И предупреди секретаря Ченя, чтобы водитель забрал тебя в пять.       — Сделаю, — Хуа Юн уже отошёл в сторону, пропуская мужа в коридор, его задача на сегодняшнее утро выполнена.       — И, Хуа Юн, — Шэн Шаою остановился, не оборачиваясь. — Вечером. Не опаздывай. И… постарайся не выглядеть так, будто тебя ведут на казнь. Дурной тон.       Дверь закрылась за ним почти бесшумно. Хуа Юн прислонился к холодной стене в пустой гостиной, сделав первый за сегодня глубокий, прерывистый вдох. В груди сжалось что-то острое и привычное. Не страх. Не печаль. Гнев? Нет. Ледяное, беспощадное унижение.       Юн посмотрел на свои пальцы, только что касавшиеся его кожи. Через сто дней он больше никогда не будет завязывать ему галстук. Не вдохнёт больше душащий аромат феромонов Господина Шэна. Не будет ловить на себе взгляд, в котором нет ни желания, ни ненависти — лишь привычная власть и лёгкое раздражение.       — Постарайся не выглядеть так, будто тебя ведут на казнь, — Хуа Юн тихо рассмеялся, беззвучно, одними губами. — А что это, как не долгая, растянутая на тысячу дней казнь? И палач, и зритель, и формальный муж — одно лицо.       Он выпрямился и пошёл на кухню, чтобы доесть свою овсянку. Потом — исправлять отчёт с секретарём Чаном. Потом — забрать из ателье «соответствующую» одежду для ужина, где ему снова придётся блистать как украшению, молчаливому приложению к могущественному Шэн Шаою.       Сто дней. Осталось всего сто раз сыграть эту роль. Он досчитает до конца. Он должен. Потому что в конце отсчёта его ждала не семья, не братья-предатели. Его ждала тишина. И свобода. Горькая, одинокая и долгожданная.

***

      Сшитый на заказ костюм лежал в бархатном чехле на пассажирском сиденье. Ещё одна деталь к образу «идеального супруга Шэн Шаою». Яркий с пайетками, безупречный, дорогой. Хуа Юн завёл двигатель своего серебристого седана, но вместо того, чтобы повернуть к дому, плавно выехал на кольцевую трассу, опоясывающую город. Скорость круиз-контроль держал ровной, разрешённой. Юн просто ехал, глядя на мелькающие за стеклом однообразные пейзажи промзон и новостроек. Здесь, в металлической капсуле, под тихий гул мотора, он мог позволить лицу оставаться пустым, а мыслям — блуждать. Здесь он ни наследник Хуа, ни супруг Шэна, ни номинальный владелец. Здесь и сейчас он просто никто. Почти свободен.       Он уже собирался повернуть на привычный съезд, когда руль вдруг сам дёрнулся в руках. Легонько, почти незаметно. Хуа Юн нахмурился, списав на неровность асфальта. Но через секунду всё повторилось — машина сама подрулила, корректируя траекторию. На бортовом экране мигнул индикатор, который он раньше не замечал — стилизованный значок спутника.       Леденящий ужас пронзил душу. «Взлом». — Пронеслось в голове Хуа Юна. Взлом системы автопилота, навигации, всей электроники его новенького навороченного авто.       Он резко нажал на тормоз — педаль ушла в пол без сопротивления, а машина продолжила набирать скорость. Сработала блокировка руля. Седан, теперь управляемый чужой волей, плавно, как призрак, сменил полосу и свернул на неприметный съезд, ведущий в индустриальную зону. Хуа Юн потянулся к телефону — темный потухший экран. Хотя ещё в ателье батарея показывала заряд больше половины. Глушилка или тоже взлом.       Сердце забилось чаще, но разум как ни странно оставался ледяным. Паника и нервозность не накрыли, а феромонная железа начала зудеть. Хуа Юн не обратил внимания на пульсацию, а продолжил невольно наблюдать, как знакомые силуэты небоскрёбов сменяются унылыми коробками складов и гаражей. Машина замедлилась и подкатила к одному из таких ангаров — серому, без опознавательных знаков. Ворота бесшумно разъехались, впуская её внутрь, в полумрак. Захлопнулись. И двигатель заглох. Юн дёрнул дверь — заблокировано.       Тишина. Хуа Юн пытался разглядеть или понять хоть что-то. Его нос уловил запах машинного масла, пыль и холодный металлический привкус.       Раздался щелчок центрального замка. Юн дёрнул ручку, но она оказалась заблокированной. Значит разблокировалась другая дверь. Но зачем? Хуа Юн замер и продолжил прислушиваться и осматриваться. Он увидел в зеркало заднего вида, как из тени отделился силуэт. Невысокий мужчина в чёрной одежде, лицо скрывали балаклава и тёмные очки. Он двигался легко, без суеты. Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое запылённое окно ангара, выхватил его силуэт. И в следующее мгновение мужчина скользнул в легко поддавшуюся дверь и оказался на заднем сиденье сразу за спиной Юна. Холодное лезвие прижалось к горлу слева от железы, чуть выше края подавителя феромонов. Давление оказалось настолько идеальным, что боль пришла позже осознания угрозы. И лезвие не оставило следов. Лишь холодное ощущение опасности.       — Поехали, — низкий голос механически искажённый, через маску со встроенным вокодером. — Спокойно. Молча. По моему маршруту.       Хуа Юн видел, как похититель нажал какие-то кнопки на смартфоне, и двигатель снова ожил. Машина, всё ещё ведомая невидимым пилотом, развернулась и выкатилась из ангара обратно на свет. Нож не отдалялся ни на миллиметр.       Они снова выехали на кольцевую, но теперь двигались в противоположную сторону — прочь от центра, прочь от дома, прочь от всего, что выучил за три года Хуа Юн. В салоне пахло чужими феромонами, металлом и чем-то ещё — едва уловимым, химическим, словно антисептиком. Альфа с подавителем?       Похититель свободной рукой достал из кармана не прежний телефон, а нечто больше похожее на спутниковый терминал — неуклюжий, с увеличенным корпусом.       — Смотри, какая игрушка! — альфа говорил с восхищением. — Айпи-телефония с антиопределителем высшего порядка. Номер не опознать. А программа изменения голоса защитит меня от преследований твоего муженька.       Он набрал номер одной рукой и перевёл телефон на динамик, не отводя ножа от шеи омеги. Хуа Юн услышал гудки на громкой связи. Один, два, три…       — Алло. — Голос Шэн Шаою в трубке звучал раздражённо и отстранённо. Фоном слышались голоса — совещание.       — Шэн Шаою, — искажённый голос похитителя прозвучал громко и чётко. — Мы забрали твоего муженька. Если хочешь увидеть его живым, доставь сто миллионов…       Хуа Юн замер, невольно прислушиваясь. Что-то в нём, глупое и давно задавленное, ждало… он даже не знал, чего. Паники в голосе мужа? Его участия?       Но, перебивая похитителя в трубке, раздался короткий, сухой, почти презрительный смешок.       —… ха. Очень смешно, — голос Шэн Шаою прозвучал холодно и раздражённо. — У меня нет времени на розыгрыши. Если это ты, Ким Сон, передай своему брату, что его жалкие попытки саботажа патентов мне надоели. Решайте свои семейные дрязги без меня.       Тональный сигнал и линия разорвалась. Глухая тишина, нарушаемая только шумом двигателя, повисла в салоне, более тяжёлая и звонкая.       Нож у горла дрогнул — на долю миллиметра, но Хуа Юн почувствовал. Не из-за злости. Из-за недоумения. План, казалось, дал первый сбой. Похититель тихо выматерил Шаою. Если быть честным с самим собой, то Юн с ним полностью согласен.       Сам Хуа Юн не почувствовал ни боли, ни страха от слов мужа. Он почувствовал лишь знакомое, горькое подтверждение. Тринадцатый ребенок клана Хуа настолько незначителен, настолько призрачен в жизни Шэн Шаою, что даже известие о его похищении восприняли как дурной розыгрыш или дешёвую провокацию одного из подрядчиков. Ким Сон — младший брат бывшего делового партнёра Шэн Шаою.       Похититель медленно опустил телефон. Его дыхание, ранее ровное, теперь стало чуть слышнее, а феромоны тяжелее. Он смотрел на затылок Хуа Юна, будто заново оценивая добычу, которая оказалась… бракованной.       — Интересно, — прошипел искажённый голос прямо у его уха, и лезвие чуть сильнее впилось в кожу, выступила капля крови, горячая на холодной шее. — Он действительно думает, что я шучу. Или он просто… совсем не ценит то, что имеет?       Машина мчалась по трассе, унося их всё дальше в неизвестность. А Хуа Юн смотрел на дорогу перед собой, и в его глазах, наконец, промелькнуло что-то живое — не страх за свою жизнь, а леденящая, беспощадная ясность. В глазах мира и даже в глазах собственного мужа он уже давно похищен. Просто никто не собирался платить выкуп за призрака.       Тишина после оборвавшегося звонка оглушала. Хуа Юн чувствовал холод лезвия на коже, чувствовал, как намокает воротник рубашки. Но ещё более ясно ощущалось ледяное равнодушие на том конце провода. Горькая усмешка застыла у него на губах. Хуа Юн воспринимался не как ценный заложник, а как разменная монета в игре двух корпораций.       — Видишь? — голос Хуа Юна прозвучал на удивление спокойно, почти устало. Он не пытался обернуться и смотрел прямо на дорогу, убегающую под колёсами. — Я ему не интересен. Ни как заложник, ни как муж. Ты прогадал с целью.       Нож слегка дрогнул.       — Заткнись. — Механический голос перестал напрягать.       — Нет, серьезно, — продолжил Хуа Юн, его тон стал почти задушевным, каким он говорил, выслушивая пустые светские беседы других омежек на банкетах. — Ты хоть понимаешь, зачем тебе меня похищать? Или ты просто наёмник, который выполняет заказ, не вдаваясь в подробности? Может, тебе заплатили, чтобы напугать? Чтобы сорвать какую-то сделку? Шэн Шаою сейчас на совещании по слиянию трех корпораций. Это даже логично.       Он вёл себя не как жертва, а как равный, уставший участник абсурдной ситуации. Такое поведение должно сбить с толку похитителя, если предположение Шаою верно.       — Мне всё равно на конечные цели, — сквозь вокодер прорвался раздражённый шипящий звук. — Мне платят за результат. А результат — ты, в нужном месте, в нужное время. Так что сиди тихо.        «Нужное место. Нужное время.» Значит, не импульс, а чёткий план. И он, Хуа Юн, ключевой элемент в нём… который Господин Шэн только что объявил бракованным. Идея провалилась в момент, когда Шаою бросил трубку.       В груди у Хуа Юна что-то ёкнуло — не страх, а холодная решимость. Если он не ценность для мужа, то и для похитителей — лишь проблема, от которой нужно избавиться, как только станет понятно, что выкупа не будет. Его время испарялось как бензин в раскалённом двигателе.       Он мельком взглянул в зеркало. Пластырь-подавитель на его шее, что он носил постоянно, уже истончился, края отклеились. За всю жизнь его организм адаптировался к подавлению, но сейчас, под адреналином, железа пульсировала, требуя выхода феромонам. Сила подавления упала до жалких 25%, если не меньше. Обычно в таком состоянии Хуа Юн направился бы в туалет, чтобы обновить пластырь.       Юн сделал вид, что пошатнулся от толчка на кочке, и резко, с силой, дёрнул головой назад и вбок — прямо на лезвие, так что острие зацепило пластырь. Острая боль, горячая струйка по коже. Но он рассчитал всё точно — не глубоко. Но достаточно, чтобы напугать похитителя. В тот же миг, превозмогая боль и выработанный годами внутренний запрет, он сознательно отпустил феромоны. Не просто позволил им вырваться — он толкнул их наружу, сконцентрировав всю свою ярость, унижение и отчаянную волю к жизни в одном импульсе. Не зазывающем омежьем, а постарался выпустить агрессивный запах.       Аромат белой орхидеи, нежный и чистый, вырвавшийся из клетки, на глазах преобразился. Он стал гуще, тяжелее, темнее. В нём появились ноты холодного влажного леса, коры, невидимых в темноте лепестков: запах призрачной орхидеи, редкой, опасной и манящей. Он ударил волной, ощутимой почти физически.       Похититель за его спиной резко втянул воздух и издал хриплый, удивлённый звук. Его рука с ножом дрогнула, давление ослабло. Для альфы, а Хуа Юн теперь чувствовал, что похититель точно альфа А-класса, такой внезапный мощный выброс омежьих феромонов в состоянии стресса должен ошеломлять. Но происходило что-то ещё… что-то, что заставило хватку похитителя ослабнуть сверх ожидаемого.       Адреналин пел в крови Хуа Юна. Он не заметил изменения в своём запахе. Он видел только цель: короткий участок перед мостом, где ограждение ремонтировали. Они уже проехали машину дорожной службы.       — Прости, — тихо сказал Хуа Юн самому себе и со всей силы, на которую оказался способен, рванул руль вправо, в сторону изгиба дороги, куда хакерская система сама немного поворачивала.       Машина, всё ещё на автопилоте, попыталась скорректировать курс, но её реакция запоздала на долю секунды. Бампер с грохотом и металлическим визгом встретился с водяным временным отбойником. Лобовое стекло посыпалось градом осколков. Подушка безопасности вырвалась навстречу Хуа Юну, ударив в лицо и грудь, но он успел ослабить хватку на руле и отклониться в центр салона, так что удар пришелся на щёку.       Удар в сидение. Глухой стон сзади. Кроме шипения радиатора и треска пластика Хуа Юн ничего не мог различить. Голова гудела, в глазах плясали чёрные точки. Но сознание не покинуло его.       — «Выбраться. Сейчас», — мысль сформировалась быстро, он отстегнул ремень, с лёгкостью толкнул треснувшую дверь. Свежий ветер ударил в лицо, смешиваясь с запахом бензина, пыли и… его собственными, всё ещё витающими в воздухе, странно-тяжёлыми феромонами.       Адреналин пел в его крови громче сирен. Увидев искорёженный металл и неподвижное тело сзади, Хуа Юн не стал проверять пульс. Инстинкт кричал одно: исчезнуть. Но исчезнуть — значит стать беглецом. А беглеца ищут. Его, незначительного супруга Господина Шэна, начнут искать только если разразится скандал. Взгляд упал на сиденье. Рядом с бархатным чехлом лежал его собственный, заглушенный телефон. А на торпеде, вылетев из руки похитителя, валялся тот неуклюжий спутниковый терминал.       Мысль пронеслась, холодная и чёткая. «Номер не опознать, программа изменения голоса.» Он потянулся, схватил оба устройства и, пошатываясь, вывалился из разбитой машины на асфальт.       Вдалеке, на фоне шума города, уже явственно слышался двигатель машины дорожной службы, приближающейся сзади. Хуа Юн направился навстречу звуку, к съезду с трассы, медленно, делая вид, что находится в шоке. Хотя ему даже притворятся не нужно. Руки тряслись, тело задеревенело. Только шок не от аварии.       Когда машина поравнялась с ним, Хуа Юн уже стоял на обочине, бледный, с тонкой полоской запёкшейся крови на шее, беспомощно сжимая в руках два телефона. Он выглядел идеальной жертвой ДТП.       — Вы были за рулём? Что случилось? Вы ехали один? — вопросы градом сыпались от работяг.       Хуа Юн медленно поднял на них глаза, сделав их максимально пустыми и растерянными.       — Я… я, кажется, задремал. Не справился с управлением. — Его голос дрожал ровно настолько, чтобы звучать правдоподобно. Он показал на свою машину. — Я ехал один. Больше никого не было.       Он сунул оба телефона в карманы пиджака, стараясь, чтобы движение выглядело естественной попыткой утереться. И очень надеялся, что похититель сбежит и не вступит в драку за его тушку с группой дорожников.       Они вызвали полицию. А уже приехавшая патрульная служба осмотрела место аварии. Разбитая машина, пустой салон, следы резкого торможения и столкновения с ограждением. Всё сходилось с версией уснувшего за рулём водителя. Никаких следов пассажира или борьбы, никаких посторонних — похититель исчез, словно его и не было. Как тень из того ангара. Остался только слабый, странный химозный запах в воздухе, который быстро развеял ветер.       — Вам нужна медицинская помощь? — офицер протянул протокол на подпись.       — Нет, нет, — поспешно покачал головой Хуа Юн, прижимая ладонь к виску. — Просто удар… и испуг. Я хочу быстрее попасть домой.       Оформление происшествия заняло немного времени. А затем Хуа Юн назвал адрес. Его машину забрал эвакуатор, а самого Хуа Юна на служебном автомобиле довезли до холодного, сияющего фасада его небоскрёба-тюрьмы.       Только когда входная дверь закрылась за ним, и Хуа Юн оказался в гулкой, безмолвной тишине пентхауса, дрожь наконец прорвалась наружу. Он прислонился к стене, скользя вниз, пока не сел на холодный пол. Достал оба телефона. Свой — мёртвый, без признаков жизни. И тот, другой — тяжёлый, чужой, с царапинами на корпусе. Ключ. Возможно, единственная ниточка к свободе. Сумма, названая похитителем, оказалась слишком подходящей. Совпадение?       Он прислушался. В доме стояла привычная тишина. Шэн Шаою скорее всего ещё на том ужине с делегацией, где Хуа Юн, по плану, должен сидеть рядом, улыбаться и «соответствовать».       Юн медленно поднялся, дошёл до спальни, спрятал чужой телефон в потайное отделение своего сейфа, где лежали копии брачного договора и старые фотографии мамы. Потом подошёл к зеркалу в ванной. Пластырь-подавитель висел лоскутом в районе спины. Он отклеил его и выбросил. На шее, рядом с тонким шрамом от лезвия, под кожей пульсировала слабым жаром железа. Запах в комнате стал чуть гуще, темнее, но Юн не обратил внимание на изменения. Он видел только глаза — больше не пустые как раньше, а сосредоточенные и очень, очень холодные.       Он выяснит, кто пытался его похитить. И почему тот альфа в машине не просто оглох от удара, а обмяк, как подкошенный, ещё до столкновения с баками.       Хуа Юн поставил телефон на зарядку, дождался, когда заработает аккумулятор. И зажал кнопку питания. Экран ожил. Заставка. Рабочий стол… И… Ни одного пропущенного звонка от Шэн Шаою. Ни одного сообщения. Тишина. Он тихо усмехнулся. Идеально. Пока все считали его никем, у него появилось пространство для манёвра. И придется меньше выдумывать оправданий опозданию. И первое, что ему нужно сделать сейчас — разобраться со странным похищением. Адреналин медленно отступал, сменяясь холодным, кристальным расчётом. У него в сейфе лежало нечто важное — ключ к собственной свободе.       Его план, созревший в тишине патрульной машины, простой, дерзкий и в тоже время очень шаткий, как карточный домик. Но сегодняшние события придали ему уверенности. Шэн Шаою отказался платить выкуп? Прекрасно. Отказ сделает его план ещё убедительнее.       Хуа Юну, конечно, хотелось узнать зачем его похищали. Но гораздо больше ему сейчас нужны деньги. Конкретная сумма: сто миллионов юаней. Ровно столько, сколько прописано в брачном договоре. Отступные при расторжении по инициативе одной из сторон в сто пять дней после достижения тысячного срока. Та сумма, которую Шэн Шаою никогда не заплатил бы добровольно, потому что пришлось бы подтвердить развод публично. А в кругах элиты такое не приветствуется.       Но, если сумма будет взята с общих счетов не Хуа Юном, жаждущим развода, а Шэн Шаою для «опасных третьих лиц». У которых якобы находился его муж… Если бы эти «третьи лица» угрожали не жизнью Хуа Юна, что явно не сработало, а скандалом, утечкой компрометирующих данных о слиянии компаний или личных тайнах Шэн Шаою… Да, может сработать. Альфа ценил свою репутацию и контроль выше всего. Заплатить, чтобы замять историю и избавиться от проблемы разом.       А телефон похитителя… Идеальный инструмент. Анонимный, незарегистрированный, уже использованный для одного звонка с угрозами. На нем можно отправлять требования, вести диалог. А потом Хуа Юн получит свои деньги и сам, как «освобожденная жертва» вернётся. И тринадцатого июня предложит Шаою подписать бумаги о разводе. Чисто, элегантно. Шэн Шаою купит свою иллюзию контроля, а Хуа Юн купит свою свободу.       Хуа Юн быстро привёл себя в порядок. Кровь с шеи удалось скрыть высоким воротником новой тёмно-бордовой блузки с открытой спиной. На шею он наклеил свежий подавитель, виднеющийся сквозь фривольную сетку с пайетками, заглушил любые странности в запахе и в зеркале на него уже смотрел идеальный, собранный супруг Шэн Шаою. Ни следа аварии, только легкая бледность, которую можно списать на усталость.

***

      Хуа Юн прибыл в Икс отель точно к окончанию переговоров и началу ужина. Шэн Шаою в окружении японских инвесторов и своих топ-менеджеров толкал речь с важным видом. Его взгляд скользнул по Хуа Юну, задержавшись на лишнюю секунду — не из-за беспокойства, а из-за едва уловимого несоответствия. Хуа Юн знал причину: он выглядел… собраннее обычного. Но Шэн Шаою лишь кивнул на пустое место рядом, давая понять, чтобы тот включался в светскую беседу.       Весь вечер Хуа Юн играл свою роль безупречно. Улыбался, поддерживал разговор, его руки не дрожали, когда он поднимал бокал. Внутри же всё горело холодным огнем. Каждый взгляд Шэн Шаою, каждое его брошенное через стол распоряжение секретарю Чэню лишь укрепляли решимость.       — «Наслаждайся последней сотней дней, Шэн Шаою», — думал Юн, смотря, как тот непринужденно заключает очередную сделку. — «Скоро ты заплатишь за каждый из этих тысячи дней. За каждый холодный одинокий завтрак, за каждый приказ, за твое ледяное безразличие сегодня. Я заплачу за свою свободу от брака твоими же деньгами!»       Ужин тянулся бесконечно. Хуа Юн механически улыбался, кивал и ощущал, как под воротником блузки ноет свежий порез. Он позволил себе отлучиться под предлогом посещения туалета, чтобы хоть на минуту сбросить маску. И начать игру.

***

      Шэн Шаою, отхлебнув виски, с раздражением ответил на звонок с незнакомого номера. Странным показалось то, что высветился код Страны П, как и днём во время звонка-шутки.       — Шэн Шаою, — раздался механически искаженный голос. — Твой муж сегодня очень напугался. А ты даже не поверил в случившееся. Жаль, что его жизнь тебя не волнует. Но, возможно, тебя заинтересует кое-что другое.       — Я предупреждал, шутки мне надоели, — голос Шаою стал опасным, шутники не поняли с первого раза.       — Это не шутка. Сто миллионов юаней. Не за его жизнь. Хм. Раз она тебе не дорога. Хотя его огромные плаксивые глазищи паниковали, когда я приставил нож к горлу. Ты повесил трубку, когда твой муж истекал кровью. Тогда уж изменим ставки. Молчание. И сохранение твоего семейного фасада, который, кажется, уже дал трещину. — Даже сквозь программы изменения чувствовалось, что шантажист смеется.       — Говори яснее, — Шэн Шаою слушал, и ярость медленно, как лава, начинала заполнять его. Но не из-за угроз. Из-за слов «нож к горлу», «истекал кровью», «паниковали». — Где ты? Давай поговорим тэт-а-тэт, — тихо спросил Шаою, его взгляд метнулся по залу, выискивая Хуа Юна. Муж в зале не наблюдался.       — О, я совсем рядом, — голос стал сладковато-ядовитым. — Наслаждаюсь прекрасным меню. Изумительные закуски с тунцом, надо сказать. Рекомендую гребешки в трюфельном соусе.       Меню. Закуски из тунца. Гребешки. Он на банкете. Сейчас. Здесь. Шаою поднялся из-за стола и направился в сторону уборных. Там должен менять очередной пластырь его бракованный омега.       — Проверь свой мессенджер. — Голос наслаждался своей властью.       Вибрация у уха. Уведомление. Шэн Шаою открыл его. Фотография, сделанная в полумраке, но интерьер он узнал мгновенно. Элегантные, минималистичные полки с циклом любимых романов Хуа Юна, светильник в виде ветки — спальня мужа в их пентхаусе. На переднем плане — мужские ноги в дорогих подтяжках со спины. Видно, что владелец идеально бледных жилистых ножек упёрся руками в стеллаж. Ткань, фиксированная подтяжками и залитая мягким светом ночника, — тёмно-бордовая шёлковая блуза. Та самая, в которой Хуа Юн пришёл на приём. Фотография снята так, словно автор лежал в постели и снимал своего… любовника, исполняющего что-то соблазнительное, выгибая спину! Снимок кричал об интимности, об измене!       Голос в трубке стал сладковатым и язвительным:       — Красиво, правда? Похоже, ваш супруг ищет утешения не только в одиночестве. Интересно, что скандальнее для репутации Шэн Шаою — история с похищением, которую он проигнорировал, или новость о том, что его омега-супруг заводит интрижки на стороне от скуки и безразличия? Сто миллионов — скромная цена, чтобы эта картинка и всё, что было до и после, не стали достоянием общественности.       Шэн Шаою слушал, и холодная ярость начала закипать у него внутри. Не из-за шантажа. Не из-за возможной измены. Из-за того, что этот голос знал про нож, а он — нет. И из-за той наглой уверенности, с которой шантажист говорил о его безразличии. И ещё — закуски, гребешки в специфическом соусе. Блюдо из меню сегодняшнего банкета!       — Где ты? — тихо, но отчетливо повторил Шэн Шаою, он уже заглянул во все уборные, те что оказались не заперты, выискивая Хуа Юна. Не нашёл. Ярость поднималась из глубины. Парочка скромных омег разбежались в стороны, когда Шаою пронёсся мимо них.       — О, я совсем рядом. Наслаждаюсь прекрасным видом на твоего мужа. Бедняга… он даже пластырь себе меняет сам. — Звонок резко оборвался. Прошло ровно пять минут.       Шэн Шаою резко остановился. Его взгляд нашел фигуру, только что вышедшую из коридора у туалетов. Хуа Юн, в той самой тёмно-бордовой блузке. Шаою пересёк коридор быстрыми шагами, схватил мужа за руку выше локтя и, не говоря ни слова, затащил его в ближайшую подсобку для персонала. Дверь захлопнулась.       В тесном, полутёмном помещении Шэн Шаою прижал Юна к стене, не отпуская руки. Его лицо было совсем близко, глаза горели холодным огнём.       — Почему ты мне ничего не сказал? — его голос звучал как лезвие, обоюдоострое.       Хуа Юн опешил от внезапности и силы и попытался вырваться:       — Отпусти! Что происходит?       — Про нож! Про то, что тебя сегодня похитили! — Шэн Шаою другой рукой грубо оттянул воротник его блузки. Кнопки отскочили. На бледной коже левее только что приклеенного пластыря он увидел телесный пластырь. Отогнув, Шаою обнаружил свежий тонкий порез. Шэн Шаою замер, глядя на шрам. Его дыхание стало тяжёлым. Ярость смешивалась с чем-то другим, но Юн, напуганный такой агрессией, не хотел разбирать эту смесь чувств мужа. Он перестал сопротивляться, выпрямился и посмотрел на Шаою, его глаза стали пустыми и бездонными, как всегда, когда он прятался за своей стеной.       — А разве господину Шэну мое похищение интересно? — его голос тихий, плоский, без единой эмоции звучал как набат. — Вы же сбросили тот звонок. Решили, что это чья-то глупая провокация. Какой смысл что-то говорить? Чтобы снова услышать, что у вас нет на меня времени?       В этих словах, в этом взгляде не читался упрек, а должен. Лишь усталая, окончательная констатация того, какое место Хуа Юн занимал в жизни Шэн Шаою. И этот факт виделся чем-то новым на фоне фотографии возможной измены. Удар для Шаою — неожиданно сильный удар. Он взял мужа за руку и почувствовал, какая холодная кожа у Хуа Юна, почти безжизненная. И напускная холодность оказалась страшнее любой истерики.