Рождественский вояж

      «Дорогие мама, папа и Джейкоб…»       Пальцы сами потянулись стереть это слащавое начало. Слишком пафосно, слишком по-детски, словно ее можно было удержать парой сентиментальных фраз. Эти слова были стерты из всех видов памяти — оперативной телефона и ее собственной, переполненной обманом и страхом быть пойманной.       В тишине уединенного уголка в зале вылета зазвучало быстрое постукивание пальцев по стеклу экрана. Маленькие пальчики набрали новое сообщение:       «Со мной все хорошо. Не ищите меня, я позвоню сама. Люблю. Ваша Несси»       Вот и все. Точка. Финал ее старой жизни.       Невысокая рыжеволосая девушка с облегчением выдохнула, отключила телефон и решительно засунула его на дно сумочки. Мир сузился до единственной цели — вперед. Она подхватила ручку новенького, слишком пафосного для бегства дорожного чемодана, подарок Элис на прошлое Рождество, и направилась к стойке регистрации. Ее походка была легкой, но девушка внимательно оглядывалась по сторонам, словно за ней кто-то гнался.       За стойкой молодой сотрудник аэропорта Уилл Стюарт, от скуки разглядывающий пассажиров, вдруг смущенно зарделся, засмотревшись на очередную пассажирку. Девушка была и правда хороша, какой-то хрупкой, неземной красотой. Медные волосы, как расплавленное золото, струились по её спине, контрастируя с фарфорово-молочной кожей, на которой играл нежный румянец. В её больших карих глазах можно было раствориться. Уилл мог поклясться, что никогда не встречал никого прекраснее и печальнее некой Ванессы Вольф, чье имя он только что прочитал на посадочном талоне. Сейчас Ванесса разглядывала носы своих черных лодочек от Шанель, в нетерпении отстукивая какую-то мелодию пальцами по стойке регистрации, пока молодой человек оформлял документы. Девушке явно не терпелось попасть на свой рейс.       — Летите в Лондон, мисс? — улыбаясь, спросил юноша.       — Да, — она натянуто улыбнулась, старясь быть предельно вежливой. — Что-то не так, мистер…? — мисс Вольф подняла свои огромные карие глаза и прочила надпись на фирменном бейдже. — Мистер Стюарт.       Уилл отрицательно покачал головой, грустно вздыхая. Вдруг его охватило отчаянное, иррациональное желание задержать ее, сказать что-то важное, выставить себя в выгодном свете перед этой испуганной феей. Возможно, если бы они встретились не возле стойки регистрации, Уилл непременно позвал бы ее на свидание.       — Нет, напротив. Приятного отдыха, мисс Вольф, — выдавил он, чувствуя, как глупо это звучит.       Она не ответила и даже не улыбнулась в ответ. Лишь ловким движением, словно тот ничего не весил, закинула свой чемодан на конвейерную ленту, подхватила документы и легкой, стремительной походкой, словно боясь, что земля уйдет из-под ног, направилась в сторону выхода на посадку.       Уилл еще долго провожал девушку взглядом, пока медные волосы не растворились в толпе. А внутри рождалось какое-то странное, гнетущее беспокойство, холодный комок в горле. Словно он только что, по своей глупости, совершил непоправимую ошибку.       И только спустя сутки, когда его смену прервал неформальный визит двух людей с бледными, испуганными, но нереально красивыми лицами, Уилл все понял. Он сидел в полицейском участке, на столе перед ним лежала фотография той самой девушки, и он, запинаясь, рассказывал ее обеспокоенным, через чур молодым и отчаявшимся опекунам, как по чистой случайности, ослепленный красотой незнакомки, посадил на рейс «Нью-Йорк — Лондон» несовершеннолетнюю Ренесми Карли Каллен.

***

      Ренесми с самого начала отдавала себе отчет, что побег по поддельным документам, да еще и за границу, самая безумная и отчаянная идея в ее не такой уж длинной жизни. Этот план созревал в ней месяцами, обрастая подробностями, которые она как могла скрывала от отца. Мысль о побеге заставляла сердце бешено колотиться, перемешивая страх с острым чувством свободы.       Признаться, это было нелегко. Овладеть искусством сокрытия мыслей стоило ей невероятных сил, ведь так невыносимо трудно хранить секреты в семье, где твой собственный отец читает чужие мысли, как открытые книги. Его дар был для него таким же естественным, как дыхание для людей. Для Ренесми же это было постоянным испытанием, вызовом, который она должна была принять, чтобы сохранить хоть каплю личного пространства. Стоило ей только подумать о чем-то отдаленно опасном, как он тут же появлялся в дверях. Его взгляд, всегда полный тревоги и разочарования, был неизменным.       «Я просто волнуюсь, малышка», — говорил Эдвард.       За долгие годы жизни под одной крышей с Эдвардом Калленом она выработала свою собственную, сложную мысленную дисциплину. Ренесми научилась не просто отгонять нежелательные мысли, а строить целые ментальные лабиринты. Ее разум работал на двух уровнях: поверхностный поток сознания для отца — о книгах, уроках, о милом платье, которое она намеривалась надеть на школьный бал, о предстоящем шопинге с Элис. И второй, глубокий и тщательно охраняемый, где роились ее настоящие страхи, планы, подростковый бунт и щемящее чувство одиночества среди самых любящих людей на свете.       Ренесми приноровилась скрывать суть, маскируя ее яркими, шумными эмоциями. Если она думала о побеге, то тут же, поверх этой опасной мысли, набрасывала громкий мысленный вопль восхищения закатом или тревогу по поводу завтрашнего теста по математике. Это было похоже на постоянное жонглирование, изнурительное, требующее невероятной концентрации. Порой, ложась спать, девушка чувствовала себя так, будто целый день провела в спортзале, только усталость была не физическая, а какая-то внутренняя, душевная. Но именно этот навык, выстраданный и отточенный до автоматизма, сделал возможным ее побег.       Мама, Эдвард и Джейкоб, конечно, не поймут. Особенно Джейкоб. Она любила его, честное слово. Боже, она любила их всех, как и они ее! Они же были семьей, пусть и несколько странной в глазах окружающих. Но именно эта любовь, удушающая и всевидящая, заставила ее действовать. Ренесми должна была разобраться во всем сама, подальше от дома, от внимательных взглядов родных, от постоянных советов, которые часто звучали как приказы. Ей нужно было пространство, чтобы услышать собственные мысли без постороннего эха чужих голосов.       Несси обожала свою семью, каждого из бессмертных тетушек и дядюшек с их вековой мудростью и странностями. Но порой они сводили Ренесми с ума, превращая жизнь в прозрачный аквариум, где за каждым движением следят десятки глаз. Ей еще повезло, что Элис, со своим даром видеть будущее, была слепа в отношении племянницы, иначе побег был бы невозможен в принципе. Хотя… сколько времени потребуется Калленам, чтобы напасть на след беглянки? Они были настойчивы, умны и обладали безграничными ресурсами. Не так уж и много. Эта мысль гнала ее вперед, заставляя торопиться.       Почему именно Лондон? Потому что. Во-первых, он был далеко, не просто в другом штате, а на другом континенте, за океаном, отделявшим ее от Соединенных Штатов, в частности от Нью-Йорка. Там, в городе, что никогда не спит, ее горячо любимые, вечно юные родители в очередной раз играли в людей, учась в колледже и наслаждаясь своей причудливой версией нормальной жизни.       А она в это время была заточена в какую-то душную, элитную школу для девочек на Манхэттене. Эдвард настаивал: единственная дочь должна получить лучшее из возможного образования. Ренесми школу ненавидела. Там, среди отполированных до блеска наследниц с Верхнего Ист-Сайда, болтающих о брендах, вечеринках и мальчиках, она чувствовала себя инопланетянкой. Их заботы были ей чужды, дружба поверхностна и полна условностей. Ренесми была не просто новенькой, она была иной по своей природе.       Слишком быстро взрослеющей, слишком много видевшей для своего юного возраста, живущей в мире, где твоя тетя может сдвинуть машину легким касанием руки, а дядя манипулирует эмоциями, где родители никогда не постареют, а кровь пьют на завтрак вместо чая. Верхний Ист-Сайд был не ее мир. А туманный Лондон древний, полный истории и анонимности, казался девушке тем самым местом, где она, наконец, сможет найти свой собственный. Или хотя бы понять, кто она такая, когда рядом нет никого, кто бы уже знал ответ на этот вопрос.       Свое раннее детство девочка провела в изумрудной, вечно влажной чаще Форкса, где сосны, обвитые туманом, казались древними стражами. С утра до ночи она пропадала в лесу с Джейкобом, ее защитником и проводником в этот удивительный мир. Джейк знал и любил этот лес как-то по-особенному и лес, казалось, отвечал ему взаимностью: ветви расступались перед ним, тропинки проявлялись яснее, а птицы не умолкали при их приближении. В отличие от моментов, когда она была в лесу с кем-то из родни, тогда все замерало при приближении хищников.       Ренесми обожала слушать старинные легенды племени квилетов из его уст. Его низкий, спокойный голос наполнял магией шелест листьев и журчание ручьев, и каждая история о древних духах находила живой, трепетный отклик в ее детской, еще непорочной душе. В те дни мир был простым, ясным и безопасным, а ее место в нем — на спине у огромного коричневого волка.       Пожалуй, о Джейкобе ее сердце будет болеть сильнее всего. Эта боль была сложной, тягучей, как смола, смесь любви, вины и болезненного недоумения. Но Джейк должен был понять… Нет, она заставит его понять, что разобраться в клубке их странных отношений можно только на расстоянии. Вблизи он был таким… таким Джейком. Таким знакомым, теплым, таким понимающим. Но ей больше не пять лет, и забираться к нему на колени, ища утешения, стало неприлично. Как и проводить с ним каждый вечер, делясь самыми сокровенными мыслями. Джейкоб взрослый мужчина со своими потребностями, а ей… ей семнадцать. И хотя эти семнадцать длились уже лет семь или восемь, превращая Ренесми в странный гибрид ребенка и юной женщины, семнадцать есть семнадцать. В глазах мира и в ее собственном бунтующем сердце.       Иногда Ренесми до физической тоски жалела, что проскочила обычное детство. Она выросла слишком быстро, ее игры были не с куклами и мячиками, а с попытками контролировать собственные сверхъестественные силы. У нее не было подруг своего возраста, за исключением Клэр Янг, возлюбленной Джареда. Но Несси быстро стала выглядеть и чувствовать себя старше, пока Клэр постепенно взрослела и ее чувства к Джареду взрослели вместе с ней. Уже к шести годам Ренесми выглядела почти как ее родители-подростки, застрявшие где-то между юностью и вечностью.       И особняком стоял Джейкоб. Несси знала, что он тоже не старел, пока обращался в волка, но он мог, если бы захотел. Джейк был взрослым, он вел себя и думал как взрослый. Иногда он смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось что-то чего она никак не могла разобрать. В его молчании стоял вопрос, на который у Ренесми не было ответа. Впрочем, быть может, она все это придумала? Ее природа, щедрая на странности, не обделила Ренесми буйной, бестолковой фантазией.       Она любила его безмерно, и в этом чувстве не было ни капли лжи. Но как? Как любят самого верного друга, ставшего семьей? Как любят отца, которого, собственно, девочка видела куда реже, чем Джейкоба? Именно он вместе с тетей Розали, строгой и нежной одновременно, растил ее, менял подгузники, утешал после ночных кошмаров, учил завязывать шнурки.       Настоящие родители любили дочь преданно, всем пылом своих небьющихся сердец. Но порой Несси ловила себя на крамольной мысли: друг друга они любили еще больше, до полного самоуничтожения. Их связь была эпической поэмой, в которой для нее, их дочери, нашлась лишь красивая, но второстепенная строфа. При любом удобном случае Белла и Эдвард с легким вздохом облегчения «спихивали» дочурку на попечение родственников, готовых баловать ее днем и ночью. Благо, вампиры никогда не спят. И, признаться, глядя на них, на эту всесокрушающую, ослепляющую любовь, которая едва не похоронила их самих, Ренесми не хотела для себя такого чувства. Ее пугала эта сила, способная снести все на своем пути, включая личность или выбор.       Она мечтала о чем-то тихом и приземленном. О романтической дружбе, где двое идут рядом, а не поглощают друг друга целиком. Где есть место смеху, тишине, спорам и совместным открытиям без драмы апокалиптических масштабов. Как у них с Джейкобом в лучшие, простые дни… Но между этой мечтой и реальностью стояли сотни «но». Его долгая, мучительная любовь к ее матери, отбросившая тень и на нее. Ее собственная странная, гибридная природа, ставившая под сомнение саму возможность их обычного будущего. Их сложные запутанные отношения. И это тягостное, щемящее чувство, что, убегая, она наносит ему рану глубже, чем планировала. Остаться значило смириться с судьбой, которую за нее уже написали другие. Но Ренесми была дочерью Беллы и Эдварда, и бунт против предопределенности был у нее в крови.       Джейкоб старше. Не на пару лет, а настолько, что эта разница превращалась в пропасть, наполненную прошлым, в котором для нее не было места. Однажды мама обмолвилась, словно бы между прочим, что Джейкоб присутствовал при ее рождении. Эта фраза въелась в сознание Ренесми, как ржавчина, отравляя каждое теплое воспоминание о нем. Нельзя любить как возлюбленного того, чьи руки первыми приняли тебя из чрева матери. Того, кто видел ее кровавое появление на свет. Эта мысль вызывала у девушки внутреннюю дрожь, чувство, близкое к тошноте. А еще Джейк был влюблен в Беллу. Безумно, безответно и навсегда. Этого ей, конечно, никогда не говорили прямо, но Ренесми подслушала разговор родителей, притворившись спящей, уткнувшись лицом в подушку и затаив дыхание. Порой полезно иметь острый вампирский слух, даже если слышишь то, чего не хотелось бы знать.       И в том разговоре прозвучало странное, тяжёлое слово — импринтинг. Значение которого она в теории знала, ведь сам Джейкоб когда-то, давным-давно, объяснял ей законы своей стаи. Но то было сухое поверхностное определение. Истинный же смысл, его сокрушительная, фатальная сила были от нее сокрыты. Это должно было быть что-то возвышенное, судьбоносное, некий космический щелчок, который раз и навсегда расставляет всё по местам. Но щелчка не происходило. Или происходил, только тогда Ренесми была слишком мала и все пропустила. Может, эта незримая связь и была причиной всей путаницы в ее чувствах? Не любовь, а некая запрограммированная преданность с его стороны? Мысль о том, что его привязанность может быть инстинктом, а не осознанным выбором, причиняла ей почти физическую боль. Это делало все их чувства пустыми.       Вот чтобы докопаться до этой горькой истины, отделить настоящие чувства от навязанных судьбой, Ренесми Каллен и летела в Лондон.       Лондон… Лет семь назад, когда родители снова укатили в свой бесконечный медовый месяц, ее вместе с няней-Джейком отослали на Рождество в туманную британскую столицу. Та неделя стала одним из самых волшебных и чистых воспоминаний. Они были тогда просто девочкой и ее большим, сильным другом. Гуляли по засыпанным гирляндами улицам, смеялись над его ужасным чувством направления в больших городах. Джейк ничего толком не знал о Лондоне, в отличие от форкских лесов. А Несс, уткнувшись носом в огромную, шуршащую карту, чувствуя себя великим путешественником, вела его за собой. Они были двумя первопроходцами в большом, неизведанном, сказочном мире. Тогда всё было просто. Тогда Джейкоб смотрел на нее без этой сложной, мучительной тени в глазах.       Понятно, что родителей не выбирают. Но она чувствовала глубокую, детскую несправедливость во всей этой истории. Когда Ренесми была маленькой и выглядела на свой хронологический возраст, Джейкоба в редких поездках в Порт-Анджелес или Сиэтл принимали за ее отца. И в тайных мечтах Ренесми часто представляла, что так оно и есть. Что ее отцом является не вечно юный, прекрасный и отстранённый Эдвард, которого язык не поворачивался назвать папой. А теплый, земной Джейкоб, который души в ней не чаял. Несси давно перестала воспринимать Эдварда как родителя в обычном смысле, хоть и знала, что именно он дал ей жизнь.       Ведь выбери ее глупая, ослепленная любовью мама в свое время Джейкоба, всё было бы иначе. Ренесми была бы нормальной девочкой. Ходила бы в обычную школу, взрослела вровень со сверстниками, а не застыла в вечной, мучительной семнадцатилетности. У нее были бы подруги, первый поцелуй на школьном балу, выбор колледжа, а не вечная зависимость от маленькой фляжки с красной жидкостью в сумочке. И не было бы этих невыносимо запутанных отношений с Джейкобом, где она не могла понять, где кончается дочь и начинается… кто? А он был бы просто ее отцом. Самым лучшим, самым верным, самым любищим отцом в мире.       Он уже был для нее всем этим. Но как-то неправильно. Искривлено. И разобраться в этом клубке, не разорвав его на части, можно было, только сбежав за тридевять земель.

***

      Лондон равнодушно поглотил Ренесми в себя, не задавая вопросов и не требуя ответов. Его серо-жемчужный туман, пропитанный запахом выхлопных газов, старинного камня и далекого моря, обволок ее с головы до ног, скрыв от воображаемых преследователей. Шум города оглушал. Это был нескончаемый симфонический гул голосов на десятках языков. К нему добавлялись рокот автобусов, визг тормозов и далекие сирены. И в этом гуле таилась настоящая, дразнящая свобода. Здесь ее не знали. Здесь на нее не оборачивались с любопытством, замечая слишком идеальные черты лица или странную грацию. Она была просто еще одной рыжеволосой девушкой в толпе.       Первые дни прошли в лихорадочной суете. С помощью наличных, которые она копила пару лет, Несси сняла крошечную студию на верхнем этаже старого викторианского дома не в самом туристическом районе города. Первая собственная территория. Квартирка с покатыми потолками, скрипучим полом и видом на крыши и трубы стала для нее целым миром. Она завесила окно тюлевыми занавесками, расстелила на полу мягкий плед и поставила на подоконник единственный живой организм в своем жилище — терпеливый кактус, за которым могла ухаживать, не рискуя его загубить.       Жить самостоятельно оказалось одновременно проще и сложнее, чем Ренесми думала. Проще, потому что ее сверхъестественные рефлексы и скорость позволяли делать всё молниеносно: убраться, незаметно перемещаться по городу, готовить простейшую еду, хотя настоящая пища была ей не слишком нужна, привычка что-то жевать успокаивала нервы. Сложнее, потому что каждый день был битвой на два фронта.       Первый фронт — люди. Несси училась быть «нормальной». Заставляла себя двигаться чуть медленнее. В магазинах бормотала «спасибо» с акцентом, который выдавал в ней американку, но не вызывал дальнейших вопросов. Ее главным правилом стало не выделяться. Не привлекать лишнего внимания. Быть серой мышкой с рыжими волосами трудно, но Ренесми теперь чаще прятала их под капюшон или в скромный пучок.       Второй фронт, самый опасный, — ее природа. Голод. Он не был мучительным, как у настоящих вампиров, но постоянным, нудным фоном, как навязчивая мысль. Фляжка с густой кровью, которую она привезла с собой, была ее сокровищем и проклятием. Каждый глоток был напоминанием о том, кто она и от чего бежит. Она растягивала запас, разбавляя крохотные порции крепчайшим чаем или кофе, но скоро придется искать источник пополнения. Эта мысль вызывала холодный страх. Где в многомиллионном Лондоне найти кровь, чтобы не появилось лишних вопросов? Выйти на охоту девушка не смела. Пока этот вопрос висел над ней дамокловым мечом.       Ее дни обрели новый, странный ритм. Ренесми просыпалась рано и отправлялась бродить по еще спящим лондонским улицам, изучая город без его людской лихорадки. Она открывала для себя Лондон не туристический, а повседневный: маленькие парки, в которых старики и дети кормили голубей, рынки, где торговали спелыми фруктами, запах которых щекотал ее чувствительное обоняние, тихие набережные каналов. Девушка проводила часы в музеях, теряясь среди толп школьников, всматриваясь в картины и артефакты, пытаясь мысленно угадать их историю.       По вечерам, когда чувство одиночества обострялось до физической боли, Несси забиралась на крышу своего дома. Сидела, обняв колени, и смотрела на море огней, на туман, подсвеченный оранжевым светом фонарей. Только здесь она впервые могла позволить себе быть свободной девушкой, которая сделала свой первый осознанный выбор.       Тоска по дому пришла не сразу. Сначала ее заглушали адреналин побега, новизна и упоение собственной самостоятельностью. Лондон, скрывая ее личность, постепенно обнажал душу. Тишина в ее маленькой студии внезапно стала звучной. В ней отчетливо послышались голоса, которых раньше не было.       Она тосковала по родным. Остро, почти физически.       Тосковала по теплу, что исходило от Джейкоба, когда она, маленькая, прижималась к его спине. По тому, как он мог одним касанием ладони к ее щеке разогнать любой, даже самый иррациональный, детский страх.       Тосковала по тихому перешептыванию Эдварда и Беллы, по смеху Элис, наставлениям Роуз или шуткам Эммета, по суматошному гомону большой семьи, где для нее всегда было место.       Тосковала по влажной земле лесов Форкса, по специфическому аромату старых книг из кабинета Карлайла, по сладковатому запаху кленового сиропа, который мама почему-то любила, хотя и не могла его есть.       Ей снились яркие и пугающие сны. В них она снова была маленькой, а Джейкоб подбрасывал ее высоко-высоко, к самому потолку с балками в доме дедушки Чарли в Форксе, а Ренесми смеялась, зная, что он никогда не даст ей упасть. Девушка просыпалась с мокрыми ресницами и комком в горле.       Но даже сквозь эту боль, эту ноющую пустоту под ребрами, она не была готова вернуться.       Вернуться — означало признать поражение. Признать, что они были правы, что она всего лишь ребенок, неспособный справиться с враждебным миром. Что ее порыв к самостоятельности был капризом. Здесь, в лондонском тумане, она начала по крупицам собирать другую себя. Ту, которая могла сама оплачивать счета, выбирать, что есть на ужин, как пополнить запасы крови, решать, куда пойти завтра.       Она тосковала по дому, но пока что эта тоска была платой за билет в самостоятельную жизнь. И как бы ни было больно, Ренесми была готова продолжать платить.

***

      Приближалось Рождество, и Лондон охватила настоящая лихорадка. Улицы вспыхнули гирляндами, витрины превратились в сказочные диорамы, а в воздухе витали запахи жареных каштанов, глинтвейна и хвои. Все вокруг куда-то спешили с пакетами, смеялись, планировали встречи. Эта всеобщая эйфория лишь глубже подчеркивала одиночество Ренесми. Она наблюдала за праздником со стороны, чувствуя себя призраком на самом веселом из пиров.       Именно в этот период внимание девушки привлекло маленькое кафе напротив ее дома, «The Hazy Fig». Оно было уютным, с большими окнами, за которыми коротали время студенты с ноутбуками и парочки, держащиеся за руки. Туда она заходила за чашкой горького горячего шоколада — напитка, который ассоциировался у Ренесми с детством.       А потом она стала замечать незнакомца.       Первый раз он был блондином с коротко подстриженными волосами, погруженным в чтение толстой книги. На второй день на том же месте сидел брюнет со щетиной в кожаной куртке. Через день это был рыжеватый парень в свитере с оленями, беззаботно щелкавший что-то на телефоне.       Но это был один и тот же человек. Ренесми готова была поклясться своей полувампирской природой. Несмотря на разный цвет волос, форму лица, даже манеру двигаться, было что-то, что ее сверхчувствительное восприятие улавливало безошибочно. Запах, манера сидеть, едва заметная асимметрия плеч.       Она выросла среди сверхъестественных существ и привыкла воспринимать чудеса как обыденность. Но Лондон был полон чудаков, а этот парень… Он был странным даже по ее полувампирским меркам, но их маршруты по нелепой прихоти случая постоянно пересекались.       Решающей стала встреча на Кэмден-маркет. Несси пробиралась через толпу у лотка с елочными украшениями и вдруг наткнулась взглядом на знакомую, но сегодня новую фигуру высокого парня с выкрашенными в синий цвет волосами в темно-синем пальто с клетчатым шарфом, с видом знатока разглядывавшего виниловые пластинки. Их глаза встретились, и в его взгляде читалось лишь легкое, вежливое любопытство. Ренесми смутилась, первой отвела глаза в сторону. Щеки тут же вспыхнули ярким румянцем.       Сгорая от стыда и любопытства, она так и не набралась смелости подойти к нему.       В следующий раз, когда она увидела его в «The Hazy Fig», незнакомец был в образе брюнета со спутанными волосами в очках. Купив чашку капучино, Ренесми подошла к его столику.       — Простите, — сказала Каллен, и ее голос прозвучал менее уверенно, чем ей хотелось. — Мы, кажется, постоянно натыкаемся друг на друга. Вы… вы меня не преследуете случайно?       Он взглянул на нее поверх книги, которую читал, и в его глазах, которые сегодня были изумрудно-зелеными, мелькнуло искреннее удивление, а затем немного виноватая улыбка. Парень снял очки и положил на столик.       — Мерлин, нет. Извините, если создал такое впечатление. — Его голос был мягким, с выраженным британским акцентом. — Это просто… Я часто бываю здесь, так как живу неподалеку. — Он сделал паузу, как бы колеблясь, но потом отодвинул пустой стул в приглашающем жесте: — Может, присядьте?       Девушка кивнула, с облегчением сбросив с плеч невидимый груз подозрений, и осторожно присела на краешек стула. Поза была скованной и неестественной, сейчас Ренесми ощущала себя неуклюжим подростком. Она, способная одним движением обезвредить взрослого мужчину, сейчас робела перед странным, но, казалось бы, безобидным парнем.       — Я Р… Ванесса. Зови меня просто Несси, — сказала она, хотя имя «Несси» казалось слишком домашним, слишком детским для этой новой жизни. Но представляться своим настоящим именем девушка не стала. Это была частичка её подлинного «я», и в этой игре полуправд она позволила себе эту маленькую уступку.       Парень словно уловил ее сомнения. Его взгляд на мгновение стал острым, проницательным, а потом смягчился, наполнившись пониманием.       — Вообще-то я Эдвард, — ответил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, ироничная усмешка. — Но зови меня просто Тед. Все меня так называют. Даже не помню, чтобы кто-то называл полным именем, разве что бабушка, когда я баловался в детстве. — Он прищурился, вспоминая. — И знаешь, если она переходила с «Тедди» на «Эдвард», значит, мой проступок был действительно серьёзным.       Ренесми почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри, она снова ощутила укол щемящей тоски по родным.       — Моего отца зовут Эдвард, — произнесла она, и слова повисли в воздухе. Новый знакомый нахмурился.       — Тогда точно зови меня просто Тед, — сказал он твёрдо, как будто отсекал ненужные параллели, давая ей пространство.       Она снова взглянула на него, на сегодняшний образ интеллигентного брюнета с растрёпанными волосами, за которыми скрывалась бездна других возможных ликов, и не удержала лёгкую, почти незаметную улыбку.       — Ты абсолютно не похож на него, — констатировала девушка, и в её голосе прозвучало облегчение. Её Эдвард был мраморной статуей, застывшей в своей вечной, трагической красоте. А Тед был… живым. Теплым. Подвижным. В этой тщательно продуманной маске читалась лёгкость, которой ее отец никогда не обладал.       От него пахло чем-то знакомым, чем-то, что напоминало о Джейкобе. Не точь-в-точь, как от Джейка, не тем густым, древесным и солнечным теплом, запахом шерсти и леса, к которому Ренесми привыкла. Этот запах был… сложнее. В нем угадывалась та же дикая, животная нота, глубокая и древняя, но не теплая, а прохладная, как запах ночного воздуха перед грозой, мха после дождя или темного, влажного грунта в корнях старого дерева. И поверх этого что-то еще, почти неуловимое. Тед пах переменой.       Ее дыхание сбилось. Запах был одновременно знакомым и чуждым. Сверхчувствительное обоняние, усиленное вампирскими генами, проникало сквозь слои ароматов одежды, городской пыли и мыла. В этом запахе не было ничего человеческого, вампирского или волчьего. Он был совершенно иным, неизвестным ей прежде.       — Что-то не так? — спросил Тед, и в голосе прозвучала искренняя забота.       Ренесми быстро взяла себя в руки и улыбнулась. Она не могла вымолвить: «От тебя исходит запах волка, но он отличается от запаха моего лучшего друга-оборотня». Вместо этого она произнесла, тщательно подбирая слова:       — Нет, всё в порядке. Просто… У тебя необычный запах. Я чувствую такие вещи довольно остро.       Он не смутился и не насторожился. Наоборот, его глаза блеснули любопытством:       — Да? — он приподнял бровь. — А на что это похоже?       Она отпила глоток капучино, чтобы выиграть секунду:       — На… лес. Но не днем. Ночной лес, когда всё меняется. Звучит безумно, прости.       Новый знакомый засмеялся с одобрением:       — Это самое лучшее описание из всех, что я слышал. Честно. — Он помолчал, его взгляд стал чуть отстраненным, будто он прислушивался к чему-то внутри себя. — Говорят, сущность проявляется в аромате.       Сущность. Это слово повисло в воздухе между ними. Ренесми кивнула понимающе. Она думала о сладковато-медовом запахе Карлайла, о ледяном аромате снега, который всегда окружал тетю Розали, о клубничном мыле мамы, за которым скрывался тонкий, острый запах венериной мухоловки. Она не знала, почему ее мать пахла как ядовитый цветок, но этот запах ассоциировался у нее с ней с самого рождения.       — Да, — тихо согласилась она. — Это правда.       И в этот момент она поняла две вещи. Во-первых, Тед был не просто чудаком, он был не совсем человеком, как и она сама. В его жилах текла особенная, диковинная кровь, столь же далекая от обычной человеческой, как и ее собственная.       А во-вторых, она не боялась его. Это осознание обрушилось на нее с неожиданной силой. Запах, который должен был насторожить, наоборот, вызывал странное доверие. Тед был из её мира — мира странностей, спрятанных под поверхностью обыденности.       — Хочешь прогуляемся? Я знаю одно место, где варят отличный глинтвейн. Ты пробовала глинтвейн, Несси?       Она покачала головой:       — Нет, но звучит неплохо, — согласилась девушка.       Они вышли на улицу, и Лондон охватил их своим предрождественским хаосом. Но сегодня, идя рядом с Тедом, Ренесми чувствовала себя не призраком, а частью этого живого, дышащего организма. Они шли сквозь толпу, и он словно знал, как двигаться в её потоке, мягко ведя её за собой, при этом не задевая людей. Тед говорил о городе с любовью знатока, показывал спрятанный во дворике паб, где когда-то собирались поэты, кивал на неприметную дверь, за которой, по его словам, делали лучшие пироги с фаршем в округе.       — Американка, да? — неожиданно спросил он, когда они ждали зелёный свет на перекрёстке. — Ты говоришь с американским акцентом. Приехала в Лондон на праздники?       Ренесми покачала головой:       — Не совсем, я тут почти месяц. Мне необходимо было пожить вдали от родных. Их бывает… слишком много.       Парень понимающе кивнул:       — Понимаю, моих тоже. Бабушка причитала пару месяцев, когда я съехал от нее, но крестный поддержал меня. Скучаешь по дому?       Ренесми взглянула на гирлянды, отражавшиеся в его сегодняшних зелёных глазах.       — Каждый день, — призналась она с удивлением для самой себя. — Но если бы я не скучала, значит, мне нечего было бы терять. А у меня… есть что терять, поэтому я здесь.       — Чтобы отыскать то, что невозможно найти рядом с домом? — уточнил он.       — Чтобы понять, что из моих представлений о себе действительно я, а что только отражение в чужих глазах.       Тед задумчиво кивнул.       Они подошли к небольшому саду, который утопал в огнях. Там, в киоске, Тед взял два картонных стаканчика с дымящимся глинтвейном. Напиток пах корицей, апельсином и чем-то, согревающим душу. Они присели на холодную каменную скамью под голыми ветвями ясеня.       — А твои родители? — спросила Ренесми, согревая ладони о стаканчик. — Как они отнеслись к твоему переезду?       Тед сделал глоток, надолго задумавшись, в его глазах отчетливо читалась старая грусть.       — Я не знаю. Они… погибли вскоре после моего рождения. Меня воспитала бабушка и крестный, поэтому ей было так трудно отпустить меня. — Он повернулся к ней, и его лицо в свете фонарей казалось невероятно молодым и бесконечно старым одновременно. — А твои?       Ренесми покачала головой, глядя на пар, поднимающийся от напитка.       — По правде говоря, они толком не знают, где я. Я не могла им сказать, куда еду, потому что они никогда не позволили бы мне уехать. Они… их любовь иногда похожа на осаду. Родители штурмовали бы каждый город в мире, чтобы найти меня.       — Позвони им, они наверняка волнуются.       Он посмотрел на нее таким неожиданным долгим взглядом, как на маленькую несмышленую девчонку, что у неё перехватило дыхание. Возможно, именно такой она и была. Маленькой избалованной девчонкой. Тед был прав, родители волновались.       Они сидели в тишине, слушая, как доносившийся с улицы гул города смешивается с тихим перешёптыванием ветра в ветвях. Запах глинтвейна, зимнего воздуха и его особенной, дикой сущности создавал вокруг них невидимый, но прочный кокон. Ренесми вдруг осознала, что за последний час она не проверяла, не смотрят ли на неё, не притворялась более медленной, более человечной. Она просто была самой собой.       — Спасибо, — сказала она, не глядя на него.       — За что? За глинтвейн? — В его голосе снова заиграли весёлые нотки.       — За то, что выслушиваешь и не спрашиваешь лишнего.       Тед улыбнулся:       — Взаимно, Несси. Взаимно.

***

      После того разговора в зимнем саду что-то щёлкнуло. Одиночество, прежде гулкое и всепоглощающее, понемногу отступило, оставив за собой тихое, но настойчивое ожидание встреч с новым знакомым.       Они не договаривались о следующем свидании, но каждый день, ближе к полудню или на закате, она неизменно оказывалась в «The Hazy Fig», и там появлялся он. Иногда это был тот же интеллигентный брюнет, иногда рыжеволосый парень в толстом свитере, а однажды даже девушка с каре, которая, поймав её недоуменный взгляд, подмигнула ей. Ренесми впервые за долгое время рассмеялась звонко и беззаботно.       Они пили кофе или гуляли с бумажными стаканчиками глинтвейна, который согревал руки, говорили ни о чём и обо всём сразу. Тед показывал ей Лондон, который не найти в путеводителях: крошечный магазинчик эзотерических книг, спрятанный в арке; двор-колодец, где жила колония упитанных котов; набережную, с которой в определённый час можно было увидеть, как последний луч солнца освещает горгулью на соборе. Он рассказывал истории, и она никогда не могла понять, где заканчивается правда и начинается мастерски сотканная легенда.       И она, в свою очередь, начала говорить о своей семье: о строгом, но добром деде-враче, о вспыльчивой, но бесконечно преданной тёте, о матери, которая пахла ядовитыми цветами, и об отце, который всегда знал, когда ты солгал. Она говорила метафорами, но, казалось, Тед понимал ее от начала до конца.       Тед стал якорем в её новом, нестабильном мире. Его присутствие, изменчивое по форме, но неизменное по сути, давало ей опору, в которой она так нуждалась. С ним она могла на мгновение расслабиться. С ним она училась смеяться от чистого сердца, просто потому что день был солнечным, а анекдот весёлым.       И именно эта новая, хрупкая устойчивость дала ей наконец силы сделать то, о чём Ренесми Каллен думала каждую ночь, глядя в потолок своей квартирки.       Однажды вечером, вернувшись после долгой прогулки по засыпанному первым искристым инеем Гайд-парку, Ренесми достала телефон. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она включила его. Десятки пропущенных звонков, сообщения, полные нарастающей паники — от мамы, папы, всей семьи. Только Джейкоб ей ничего не написал. Девушка пролистала их, и каждая строчка жгла её, словно раскалённое железо. Она была эгоисткой, которая причиняла им невыносимую боль.       Пальцы дрожали, когда она набирала новое сообщение. Что сказать? Как уместить в несколько слов всё: «Я жива, люблю вас, но я пока не могу вернуться, простите»?       Она писала и стирала, снова писала и снова стирала. В конце концов, Ренесми оставила только сухую правду, которая была единственным, что она могла им сейчас дать.       «Я в безопасности. Со мной всё хорошо. Мне нужно побыть одной. Не ищите меня, пожалуйста. Люблю вас. Несси»       Она отправила сообщение на номер матери. И моментально выключила телефон, как будто это была бомба, которая вот-вот взорвётся.       В комнате наступила полная тишина. Она сидела на полу, обхватив колени, и ждала. Ждала, что земля разверзнется, что стены содрогнутся от их коллективного отчаяния, долетевшего до нее сквозь океан. Но ничего не произошло. Был только тихий лондонский вечер за окном и стук сердца в груди.       На следующий день, за общим столиком в кафе, Тед, сегодня похожий на уставшего художника в краске, внимательно посмотрел на неё.       — Что-то изменилось, — констатировал он, без вопроса в голосе.       — Я написала им, — тихо призналась она, размешивая ложкой пенку на капучино. — Просто… чтобы они знали, что я в порядке.       Парень кивнул, и в его глазах читалось глубокое понимание.       — Это самый трудный мост, — произнес он. — Между желанием быть свободной и страхом ранить их. По нему страшно идти, но он того стоит.       — Ты думаешь?       — Знаю. — Тед улыбнулся своей изменчивой, но всегда тёплой улыбкой. — Иначе ты бы не отправила это сообщение. Ты начала строить свой мост обратно, пусть даже пока сама не готова по нему пройти.       Ренесми поняла, что он прав. Пожалуй, впервые за долгое время она думала не только о побеге, но и о надежде однажды вернуться на своих условиях.

***

      Это произошло неожиданно, Ренесми точно не собиралась заводить этот разговор, все произошло само собой. Они сидели на пустой, холодной скамейке у канала в Литтл-Венеции, наблюдая, как отражение огней дробится на чёрной воде. Между ними лежала бумажная упаковка жареных каштанов, и тишина была настолько комфортной, что вопрос, витавший в воздухе все эти дни, наконец сорвался с губ Ренесми без предупреждения.       — Тед, — начала она, глядя не на него, а на далёкий силуэт проплывающей баржи. — Как ты это делаешь? Меняешь… черты лица. Это ведь не просто парик и грим?       Парень не ответил сразу. Боковым зрением Несси видела, как он замер, его дыхание на секунду стало почти неслышным. Как у существа, которое инстинктивно оценивает опасность, прежде чем раскрыться.       — Это… — наконец сказал он после невыносимо долгой паузы. — Я метаморфмаг. Моя… склонность к перевоплощениям может сбивать с толку. Мне просто становится скучно в одной роли. Отчего-то кажется, что ты не слишком удивлена и быстро меня раскусила.       Ренесми медленно повернула к нему голову.       — Метаморфмаг, — повторила она задумчиво. — Я не знаю, что это значит, но, наверное, да. Не слишком. Ты пах собой под разными личинами.       Глаза Теда в свете фонаря светились изнутри мягким янтарным отблеском, теперь он с любопытством разглядывал ее.       — Да, — ответил он просто. — Так называют людей, которые способны менять внешность по собственному желанию. А ты, Несси, тоже не просто девушка с острым обонянием и тоской по дому в глазах. Твоя сущность… ты пахнешь не совсем человеком. Точнее, совсем не человеком. — Он сделал паузу, давая ей время отступить, отрицать.       Теперь и она замерла, но вместо паники её охватило странное, всепоглощающее облегчение.       — Да, — прошептала она, и это «да» было сбросом гири в тысячу тонн. — Мой отец вампир.       Тед тихо присвистнул, и в этом звуке было что-то понимающее:       — А мой оборотень. — Он на мгновение закрыл глаза, как будто вспоминая какие-то давние семейные истории. — Мир тесен, даже для таких, как мы.       Тед улыбнулся, и на его лице начали происходить изменения. Скулы стали немного шире, линия подбородка мягче, волосы посветлели и стали слегка виться. Через несколько секунд перед ней оказался другой молодой человек. Он напоминал того, кого она видела на Кэмден-маркете, но в нем безошибочно угадывался Тед.       — Так ты выглядишь на самом деле? — спросила девушка.       Парень едва кивнул, словно даже этот облик был лишь одним из многих и не имел особого приоритета. Он показал ей своё подлинное лицо, было несправедливо не ответить тем же. Ренесми медленно, почти нерешительно протянула руку, её пальцы слегка дрожали, когда она коснулась его лица.       Тед внимательно смотрел на протянутую ладонь, затем осторожно положил свою руку поверх её. Его прикосновение было тёплым и твёрдым. И через точку соприкосновения их ладоней, через этот хрупкий мост из доверия хлынула сама ее суть.       Он вздрогнул. Пальцы рефлекторно сжались, но парень не отпустили её руки. Его захватил водоворот чужих чувств. Стремительный, головокружительный восторг от бега по залитому солнечным светом лесу Форкса в компании коричневого волка, переданный теперь ему. Эдвард с его холодной отстраненностью и горьковато-сладким привкусом абсолютного контроля. И поверх этого её собственное, смутное, щемящее чувство: любовь к матери, предпочитающей компанию вечного юного отца, а не родной дочери; тоска по дому, похожая на физическую боль, и это новое, хрупкое удивление от того, что она сидит здесь, с ним.       Это длилось мгновение. Одно-единственное, насыщенное до предела секундное переживание. Ренесми открыла глаза и ослабила контакт. Связь прервалась.       Тед сидел застыв, его глаза были широко распахнуты. Он тяжело дышал, как будто только что пробежал марафон. На его молодого человека читалось глубочайшее изумление.       — Это… — он попытался найти слова, голос сорвался. — Это ведь было не в моей голове, но будто это были мои собственные чувства? Как ты это делаешь, Несси?       Девушка пожала плечами:       — Точно так же, как ты меняешь внешность. Это мой дар, — Ренесми отняла руку и сжала в кулак на колене, словно пытаясь удержать остатки тепла и откровения. — Я могу делиться мыслями и воспоминаниями. Бесполезный дар, конечно, особенно когда твой отец умеет читать мысли, а тетя видит будущее…       Тед смотрел на нее теперь как на целую вселенную, к которой только что прикоснулся:       — Это было невероятно, — произнёс он наконец, и в его голосе звучало благоговение. — Вовсе он не бесполезен. Ты настоящее чудо, Ренесми.       Услышав своё настоящее имя из его уст, она почувствовала, как по щеке скатывается предательски тёплая слеза. Ренесми не стала её вытирать.       — Теперь ты знаешь, кто я. И можешь сбежать, если захочешь, — сказала она, пытаясь шутить, но в голосе девушки прозвучала искренняя тревога.       Тед покачал головой и уже более уверенно, взял её руку:       — Сбежать? — Он улыбнулся, и в этой улыбке была его тёплая, живая, изменчивая суть. Они смотрели друг на друга, и все маски были сброшены. Остались только они. Двое странных существ на холодной скамейке, соединённые теплом его ладони на её руке.       Тед смотрел на лицо Ренесми, на след единственной слезы, уже высохшей на щеке. Парень медленно, давая ей секунду, чтобы отстраниться, приблизил своё лицо. Она не отступила, замерла, ощущая, как её обостренное восприятие фиксирует каждую мелочь: его расширенные зрачки, едва уловимую дрожь дыхания, теплый аромат кожи, пряностей от глинтвейна и той самой дикой, ночной сути, которая была им.       Его губы коснулись её с почти благоговейной нежностью. Поцелуй был мягким, вопросительным, чуть неуверенным, как первый шаг в новой главе их отношений. Он не напоминал те, что она представляла себе в своих подростковых мечтах. Это был настоящий первый поцелуй.       Её губы, обычно чуть прохладные, под его прикосновением потеплели. Внутри всё перевернулось. Не было головокружительной страсти, которую она часто видела у своих родных. Это был хрупкий мостик, перекинутый через пропасть их одиночества. В этом прикосновении он принял всю её сущность — и человеческую, жаждущую привязанности, и вампирскую, которая пугала даже ее саму.       Тед оторвался так же медленно, как и начал, не отстраняясь до конца. Его дыхание, тёплое и неровное, смешивалось с её.       — Прости, — прошептал он, и в его голосе звучала лёгкая растерянность. — Я не планировал… Просто… Ты выглядела так, будто хотела, чтобы я тебя поцеловал.       Ренесми покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Вместо этого сама, уже более уверенно, потянулась к нему, положив ладонь на щёку.       — Не извиняйся, — наконец выдохнула Несси. — Это был самый честный поступок за последнее время.       Он улыбнулся, и его улыбка была такой же искренней, как и его настоящее лицо, без каких-либо изменений. Затем он снова поцеловал её, и во второй раз в поцелуе было больше уверенности.       Когда они снова разъединились, мир вокруг не перевернулся. Лондон остался тем же — туманным, шумным, праздничным. Но для Ренесми что-то фундаментально изменилось. Одиночество, её постоянный спутник последние недели, вдруг исчезло полностью. Его место заняло новое, пугающее и волшебное чувство — ощущение принадлежности не к семье, а к одному-единственному человеку.       Тед обнял её за плечи, и она прижалась к его боку, глядя на воду. Никто из них больше ничего не сказал, слова были больше не нужны. Они сидели так, двое странных, нашедших друг друга гибридов, и смотрели, как огни Лондона продолжают дробиться на чёрной воде, создавая новые, причудливые узоры.       И впервые с тех пор, как самолёт оторвался от взлётной полосы в Нью-Йорке, Ренесми почувствовала, что нашла того, кто способен ее понять. И, возможно, это было даже важнее, чем найти себя.