Корона из Костей и Льда

༺ 𖤍 ༻

❦ Джейн Сноу ❦ День тянулся медленно и тяжело, словно сам Харренхолл решил не отпускать их с берега. Солнце стояло высоко, но свет его был тусклым, серым, будто даже небо над Божьим Оком пропиталось копотью и кровью недавней битвы. Мухи кружили над телами разбойников, что лежали теперь в ряд у самой воды, и их жужжание сливалось с плеском волн и редкими командами стражи. Джейн сидела рядом на бревне, прижав руку к плечу. Ожог пульсировал тупой, ноющей болью — кожа была красной, натянутой, местами лопнувшей. Лихорадка не ушла полностью: она тлела внутри слабым, но настойчивым жаром — то накатывала волной, заставляя мир темнеть по краям, то отступала, оставляя после себя тяжёлую усталость. Иногда сознание проваливалось на несколько мгновений — она отключалась, голова склонялась, и только резкий укол боли в плече возвращал её обратно. Она молчала. Не просила ни воды, ни повязки. Просто сидела и смотрела, как мейстеры склонились над Эймондом. Их было двое. Старые, седые, с тяжёлыми цепями на груди. Те, кто привык лечить лордов и принцев крови, а не бастардов и простолюдинов. Один — высокий, с длинным лицом и тонкими губами, которые кривились при каждом взгляде в её сторону. Второй — ниже, плотнее, с руками, покрытыми старыми ожогами. Оба смотрели на неё так, будто она была грязью, прилипшей к сапогам. — Бастард, — процедил высокий, не поднимая глаз от раны Эймонда. — И это она якобы вытащила Его Высочество из воды? Смешно. Второй только хмыкнул, разрезая окровавленную ткань на боку принца. Кровь выступила свежая, тёмная. Джейн невольно стиснула зубы. Она видела, как они работают: уверенно, но без той осторожности, с какой она сама когда-то зашивала раны. Их пальцы были быстрыми, но равнодушными. Они не боялись, что принц умрёт. Они знали, что если он умрёт — виновата будет она. Мейстеры хотели нести его в замок сразу. — Его Высочество нельзя оставлять здесь, — говорил высокий, с тонкими губами. — Рана глубока. Если мы не доставим его в Харренхолл в покои, он может не дожить до вечера. Второй мейстер кивал, уже начиная отдавать приказы страже готовить носилки. — Днём слишком опасно, — тихо, но твёрдо произнесла Джейн. Оба мейстера обернулись. Высокий прищурился. — Что ты сказала, девка? — Днём слишком опасно, — повторила она. Голос был хриплым от усталости, но уверенным. — Деймон мог остаться где-то рядом. Караксес ранен, но он ещё может летать. Если нас заметят на открытом берегу — всё кончится здесь. Ночью будет безопаснее. Мейстеры переглянулись. Высокий хотел было возразить, но Кристон Коль, стоявший неподалёку, поднял руку. Один короткий жест — и споры прекратились. — Она права, — сказал Коль спокойно. — Носилки готовьте. Но понесём ночью. Днём слишком много глаз. И они ждали. Весь день стража ходила туда-сюда: кто-то разводил костёр, кто-то приносил свежую воду, кто-то стоял на страже у края камышей. Кристон Коль почти не уходил — стоял в стороне, белый плащ его был заляпан грязью и чужой кровью, лицо оставалось каменным. Иногда он подходил к Эймонду, смотрел на повязку, потом снова отходил. Джейн сидела. Иногда отключалась на несколько минут — мир темнел, голова тяжелела, и она проваливалась в короткое забытьё, чтобы через несколько ударов сердца резко вернуться, вздрогнув от боли в плече. Лихорадка то отступала, то возвращалась слабой волной жара. Но она терпела. Молча. Терпела, потому что знала: сейчас она не имеет права на слабость. Когда солнце наконец скрылось за горизонтом и ночь полностью легла на берег Божьего Ока, густая и тяжёлая, словно пропитанная смолой и кровью, Кристон Коль отдал приказ. — Несём Его Высочество в Харренхолл. Его взгляд скользнул по Джейн — один раз, быстро, оценивающе. Он заметил, как она сидит, сгорбившись, заметил дрожь в плечах, заметил, как она иногда на несколько мгновений закрывает глаза, проваливаясь в короткое забытье. Но ничего не сказал. Только повернулся к своим людям. Внутри неё всё сжималось. Она думала о том, как тащила его из чёрной воды, как держала его голову над поверхностью, как чувствовала, как жизнь едва теплится в нём. И теперь его снова несут — в замок, где стены помнят только смерть и огонь. Она медленно поднялась. Ноги дрожали от усталости. Плечо горело. Лихорадка снова начала подкрадываться, но она стиснула зубы и пошла следом за носилками. Ночь сомкнулась над ними. Костёр остался позади, и только тени от факелов стражи плясали по мокрой глине, словно призраки тех, кто уже пал в этой войне и кто ещё падёт.

⟡ · ⊹ · ⟡

Носилки с Эймондом внесли через главные ворота Харренхолла уже глубокой ночью. Факелы горели тускло, коптя чёрным дымом, и их свет выхватывал из тьмы только оплавленные края стен и мокрые камни мостовой, покрытые слоем грязи и крови, что ещё не успела засохнуть после дневных дождей. В воздухе стоял тяжёлый, сладковатый запах — гари, сырости и свежей крови, въевшийся в камень так глубоко, что его уже невозможно было выветрить. Джейн шла рядом с носилками, шатаясь. Каждый шаг отдавался тупой болью в плече. Лихорадка возвращалась — не сильная, но настойчивая: жар поднимался волнами к вискам, мир на мгновение темнел по краям, и она отключалась на несколько ударов сердца, чтобы тут же резко вернуться, вздрогнув всем телом. Ноги дрожали от усталости, но она не падала. Просто шла, стиснув зубы, и смотрела вперёд. Впереди шёл Кристон Коль. Он не оборачивался, но Джейн чувствовала его присутствие — тяжёлое, холодное, как сталь, которую он всю жизнь держал в руках. Он был единственным, кто отдавал приказы. Когда носилки остановились у входа в покои принца, Коль наконец повернулся. Одним коротким, тяжёлым взглядом он окинул обоих: Эймонда, лежавшего без сознания, и Джейн — грязную, с ожогом на плече, который был виден сквозь порванную ткань рубахи. Лихорадка возвращалась, и он это видел. — Пусть отдохнёт. Когда очнётся — вернётся лечить принца. Нам не нужен второй больной, — произнёс он коротко, без лишних эмоций. Двое главных мейстеров уже ждали у дверей — старые, седые, с тяжёлыми цепями на груди. Высокий, с тонкими губами, скривился, едва услышав приказ. — Бастард будет лечить принца крови? — процедил он, не скрывая презрения. — Это оскорбление для дома Таргариенов. Мы сами справимся. Второй мейстер кивнул, уже собираясь оттеснить Джейн в сторону. Кристон Коль повернул голову. Один взгляд — холодный, тяжёлый, как удар булавы. Голос его остался ровным, но в нём прозвучало то, от чего оба мейстера невольно отступили на шаг. — Если бы не она, принц до сих пор лежал бы на дне. Вы двое пока только языками чешете. Она остаётся. Мейстеры замолчали. Высокий опустил глаза и молча отступил. Второй лишь стиснул челюсти, но тоже не возразил. Джейн стояла неподвижно. Она знала: ей дали ровно столько, сколько нужно, чтобы она оставалась полезной. Кристон Коль повернулся к капитану стражи и коротко кивнул. — Отведите её в комнату рядом с покоями принца, — произнёс он. — Горячую воду, чистую одежду и еду. Пусть приведёт себя в порядок, поест и выспится до утра. Заприте дверь и поставьте стражу. Утром она вернётся лечить Его Высочество. Джейн не сопротивлялась. Её повели по узкому коридору, освещённому лишь редкими факелами. Комната оказалась небольшой и холодной — каменный мешок в одной из башен, примыкавших к покоям регента. Стража вела её молча. Двое мужчин в зелёных плащах шли по бокам, их сапоги тяжело стучали по каменным плитам. Джейн шла между ними, шатаясь от усталости. Лихорадка снова начала подкрадываться — жар поднимался к вискам. Они остановились у тяжёлой дубовой двери. Один из стражников открыл её и отступил в сторону. Комната была небольшой и холодной. Каменные стены почернели от старой копоти. В углу стояла узкая кровать с соломенным тюфяком. У противоположной стены уже готовили деревянное корыто. Две служанки — пожилые женщины в простых серых платьях — носили вёдра с горячей водой. Пар поднимался густыми клубами, наполняя комнату влажным теплом. Одна из служанок, с морщинистым лицом и седыми прядями, обернулась к Джейн. — Миледи… то есть, госпожа, — поправилась она быстро, заметив грязную одежду и отсутствие украшений. — Мы приготовили воду. Позвольте помочь вам раздеться и помыться. Ваше плечо выглядит плохо, мы можем обработать ожог мазью. Вторая служанка, помоложе, уже держала в руках чистое платье и кусок мыла. — Да, госпожа. Мы быстро всё сделаем. Волосы тоже нужно промыть — они в грязи и крови. Позвольте нам помочь. Джейн остановилась посреди комнаты. Горячий пар касался лица, но она чувствовала только усталость и горечь. — Нет, — сказала она тихо, но твёрдо. — Оставьте меня одну. Служанки переглянулись. — Но госпожа… — начала пожилая, ставя ведро на пол. — Приказ был помочь вам. Ваше плечо обожжено, мы можем наложить мазь и перевязать, чтобы не загноилось. — Я сказала — оставьте меня одну, — повторила Джейн, голос стал чуть жёстче, хотя усталость всё ещё слышалась в нём. — Я справлюсь сама. Служанки замолчали. Пожилая женщина кивнула, но в глазах её мелькнуло что-то похожее на жалость. — Как пожелаете. Мы оставим воду и одежду. Если понадобится — позовите. Мы будем за дверью. Они вышли, тихо закрыв за собой дверь. Щёлкнул засов снаружи. Джейн осталась одна. Дверь за стражником закрылась с тяжёлым, окончательным стуком. В комнате наступила такая тишина, что было слышно, как потрескивают факелы. Она осела на пол у края постели. Ноги больше не держали. Она медленно сползла вниз, прижавшись спиной к резному столбику кровати, и осталась сидеть на холодных камнях. Руки бессильно лежали на коленях. Взгляд упёрся в одну точку — в трещину на стене напротив, чёрную, как разлом в старом камне. Она просто сидела. В голове медленно, как тяжёлая вода, поднимались все события этого бесконечного дня. Всё это навалилось разом, но слёз не было. Только пустота и глухая, свинцовая усталость. Она сидела так долго, что перестала чувствовать холод пола. Время словно остановилось. Только когда факелы начали коптить сильнее, Джейн наконец поднялась. Движения были тяжёлыми, будто тело принадлежало кому-то другому. Она медленно стянула рубаху и штаны. Ткань прилипла к ожогу на плече — когда она отдирала её, кожа потянулась следом, и боль вспыхнула остро, заставив зубы стиснуться. Ожог выглядел плохо: красный, воспалённый, с лопнувшими пузырями и чёрными краями от копоти. Джейн сделала шаг к деревянному корыту. Вода в нём уже остыла и была лишь тёплой — пар почти не поднимался, поверхность казалась спокойной и чуть мутной. Она перешагнула через высокий край, держась рукой за деревянный борт, и медленно начала опускаться. Сначала вода коснулась ступней, потом голеней, потом бёдер. Когда она наконец села и тёплая вода полностью обволокла тело, боль в ожоге всё равно вспыхнула — уже не так резко, как могла бы от кипятка, но глубоко и настойчиво, словно кто-то прижал к ране тёплый, но всё ещё обжигающий компресс. Джейн стиснула зубы до скрежета, но не позволила себе даже короткого стона. Боль была острой и чистой — и она приняла её, как принимала всё в последние дни. Тепло медленно проникало в замёрзшие мышцы, в кости, разгоняя озноб, который сидел в ней с самого падения. Грязь, кровь и озёрная тина стекали с кожи, окрашивая воду в густой бурый цвет. Она откинулась назад, опираясь затылком о шершавый край деревянного корыта. Мир на мгновение поплыл. Лихорадка, тлевшая внутри весь день, вдруг поднялась тяжёлой, душной волной. Голова закружилась, веки налились свинцом, и на мгновение она провалилась в серую, вязкую пустоту, где уже не было ни боли, ни мыслей. Руки соскользнули с деревянных краёв, тело начало оседать глубже в воду… Джейн резко дёрнулась, хватаясь за край корыта. Вода плеснула через бортик. Сердце заколотилось часто и тяжело, возвращая её в реальность. Она медленно поднялась, вода стекала с неё тяжёлыми струями. Ноги дрожали, когда она перешагнула через деревянный край и опустилась на табурет рядом с корытом. Холодный воздух покоев сразу обжёг мокрую кожу, но она не стала ждать. Взяв чистую тряпку и мазь, что оставили служанки, Джейн осторожно промокнула ожог и начала перевязывать плечо. Каждый оборот ткани отзывался тупой, ноющей болью, однако она работала молча и сосредоточенно, стиснув зубы. Рана на голени от крысиного укуса тоже ныла, но уже меньше. Джейн взяла грубое льняное полотенце, которое оставили служанки, и медленно вытерлась. Ткань была жёсткой и колючей, но чистой. Она тщательно промокнула кожу, стараясь не задеть повязку на плече, потом отжала тяжёлые мокрые волосы. Вода стекала холодными струйками по спине. Она быстро отошла в дальний угол комнаты, где в тени стоял простой глиняный ночной горшок. Она присела над ним, справив нужду, и почувствовала лёгкое, но необходимое облегчение в измученном теле. После этого она вернулась к столу, надела чистое серое платье служанки. Джейн привычным движением заплела мокрые волосы в тугую северную косу — одну, толстую, перекинутую через плечо. Пальцы двигались почти по привычке, как делали это тысячи раз в Винтерфелле. Коса была тяжёлой и холодной, но она всё равно почувствовала себя чуть увереннее. Северянка даже в плену оставалась северянкой. Только после этого она подошла к столу и села на грубую деревянную табуретку. На столе стояла простая еда, какую давали в Харренхолле тем, кто ещё не заслужил ни казни, ни настоящей милости. Глубокая глиняная миска с горячей овсяной кашей, сваренной на воде с щепоткой соли. Рядом — ломоть чёрствого ржаного хлеба, небольшой кусок твёрдого козьего сыра и кружка горячего травяного отвара, горького от ивы и ромашки. Джейн ела медленно, но жадно. Каждая ложка тёплой каши возвращала силы в измученное тело. Она отламывала маленькие куски хлеба, макала их в кашу и тщательно жевала, чувствуя, как постепенно уходит пустота в желудке. Сыр был острым и солёным — она отрезала тонкие ломтики ножом и ела вместе с хлебом. Отвар обжигал язык, но она пила его мелкими глотками, зная, что он поможет сбить остатки лихорадки. Каждый глоток возвращал ей немного жизни. И каждый глоток напоминал: это не милость. Это плата за то, чтобы она могла дальше лечить их принца. За дверью стояла стража. Она слышала их тяжёлое дыхание и лязг доспехов. Джейн медленно поднялась из-за стола. Ноги были тяжёлыми, словно налитыми свинцом, плечо пульсировало тупой, ноющей болью. Она сделала несколько шагов к узкой кровати и опустилась на край. Она легла на кровать, не раздеваясь. Кровать слегка прогнулась под ней с сухим скрипом старого дерева. Ткань чистого платья всё ещё хранила тепло от тела, но холод каменных стен уже пробирался сквозь неё. Голова коснулась жёсткой подушки, и мир сразу начал уходить — медленно, тяжело, как вода, что затягивает в глубину. Лихорадка снова накатывала тёплой волной, веки наливались свинцом. Сон был уже совсем близко. Но перед тем, как тьма окончательно сомкнулась, в голове всплыло одно острое, холодное воспоминание. Кинжал. Обсидиановый клинок. Он остался там, в рыбацкой хижине. Джейн сжала пальцы на пустом поясе. Пустота отозвалась болью глубже любой раны. Дошло ли письмо? — подумала она, уже проваливаясь. Узнал ли Криган, что я в руках Одноглазого? Понял ли, что это не просто слова… что это прядь моих волос? Она не успела додумать. Сон накрыл её тяжёлым, беспокойным покрывалом. Последнее, что она почувствовала — холод каменной стены за спиной.

⟡ · ⊹ · ⟡

Она стояла в огромном зале Красного Замка, но стены были не красными, а чёрными, оплавленными, словно сам Харренхолл переполз сюда и проглотил Железный Трон. Трон возвышался посреди зала — чудовищный, искорёженный, весь из мечей и кинжалов, острые лезвия торчали во все стороны, как зубы зверя. На нём сидел Криган Старк. Но это был не тот Криган, которого она помнила. Его глаза были полностью залиты кровью — густой, тёмной, она стекала по щекам двумя непрерывными ручьями, капала на грудь, на руки, на пол. Лицо было серым, измождённым, словно он уже много дней не спал и не ел. Он смотрел прямо на неё и протягивал руку, пальцы дрожали. — Джейн… сестра… — голос его был хриплым, надломленным. — Прости меня. Я послал тебя туда… в эту бойню. Я думал, что защищаю Север. Я думал, что ты просто… залог. Прости. Кровь из его глаз капала всё сильнее. Он пытался встать с трона, но острые мечи впивались ему в бёдра, в спину, в руки. Каждый раз, когда он шевелился, лезвия входили глубже, и кровь текла уже ручьями. — Спаси меня… — прошептал он, протягивая к ней окровавленную руку. — Пожалуйста… сестра… спаси… Джейн хотела броситься к нему, но ноги не двигались. Она стояла, словно прикованная к каменному полу. В следующее мгновение воздух за её спиной потяжелел. Она почувствовала жар. Драконица была огромной — её голова возвышалась над троном, как живая гора. Зелёная чешуя блестела в свете факелов, глаз горел янтарным огнём. На её шее сидел Эймонд Таргариен. Серебряные волосы развевались, единственный глаз смотрел вниз с холодным, почти равнодушным торжеством. — Нет! — закричала Джейн, но голос утонул в рёве. Эймонд поднял руку. Вхагар открыла пасть. Пламя ударило в Кригана. Он закричал. Крик был ужасным — не человеческим, а звериным, полным боли и отчаяния. Кровь из его глаз вскипела, кожа почернела, волосы вспыхнули. Он пытался встать, но мечи трона держали его крепче, впивались глубже, пока он горел заживо. Джейн смотрела, не в силах отвести взгляд. Она кричала, но изо рта не вылетало ни звука. Криган горел на Железном Троне, его тело корчилось, кожа лопалась, обнажая красное мясо, которое тут же чернело и обугливалось. Запах горелой плоти заполнил зал. Когда огонь наконец стих, от Кригана остался только обугленный силуэт, всё ещё сидящий на троне. Кровавые глаза потухли, превратившись в пустые чёрные дыры. Эймонд медленно повернул голову к Джейн. Он спустился с Вхагар. Шаги его были тихими, но каждый из них отдавался в груди Джейн, как удар молота. Он шёл к ней, держа в руке её обсидиановый кинжал. Лезвие блестело чёрным, словно впитывало весь свет зала. — Ты следующая, — произнёс он тихо. Джейн попыталась отступить, но тело не слушалось. Эймонд приблизился. Его рука рванула ворот её платья — ткань треснула с громким звуком, обнажив грудь и плечи. Он смотрел на неё сверху вниз, единственный глаз горел холодным фиалковым огнём. Потом он поднял кинжал. Чёрное стекло вошло в её горло легко, почти нежно. Джейн почувствовала, как лезвие разрезает кожу, мышцы, трахею. Горячая кровь хлынула ей на грудь, заливая разорванное платье. Она пыталась вдохнуть, но вместо воздуха в горло хлестала кровь. Она захлебнулась, кашляя, давясь собственной жизнью. Эймонд не отводил взгляда. Он смотрел, как она умирает. Из тени за троном вышла Алис Риверс. Она была костлявая, высохшая фигура, кожа висела на ней клочьями, как старая ткань. Глаза — два пустых белых провала. Волосы — седые, спутанные, покрытые паутиной и засохшей кровью. Она двигалась медленно, шаркая босыми ногами по камню, и улыбалась беззубым ртом. — Ты тоже видела холод, — прошептала она голосом, который звучал одновременно изо рта и из стен. — Теперь холод видит тебя. Джейн попыталась закричать, но из разрезанного горла вырвался только булькающий хрип. Алис протянула к ней костлявую руку… Джейн резко открыла глаза. Она лежала на кровати. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Но в комнате было тихо. Она медленно села, прижимая руку к горлу. Кожа была сухой. Но вкус крови во рту остался. Серый утренний свет пробивался сквозь узкую бойницу, холодный и безжалостный, как лезвие. Харренхолл просыпался: где-то далеко слышались приглушённые голоса стражи, тяжёлый стук сапог по камню. В воздухе всё ещё висел запах копоти и сырости — запах, который никогда не выветривался из этих стен. Джейн сидела на краю кровати, тяжело дыша. Кошмар всё ещё держал её за горло. Она чувствовала, как кровь Кригана стекает по её рукам, как обсидиановое лезвие входит в её собственное горло, как Алис Риверс смотрит на неё пустыми белыми глазами. Сердце колотилось часто и неровно. Плечо болело. Лихорадка не ушла полностью — она тлела внутри, оставляя слабость в мышцах и тяжесть в голове. Раздался стук в дверь. Не громкий, но настойчивый. Дверь приоткрылась. В комнату вошла та же пожилая служанка, что помогала готовить ванну ночью и та, кто ранее её лечил. Она вспомнила её лицо. Оно было усталым, морщинистым, седые пряди выбивались из-под простого чепца. Она остановилась у порога, слегка поклонилась и произнесла негромко, но отчётливо: — Госпожа… вас зовут в покои принца. Сир Кристон Коль приказал привести вас. Джейн медленно встала. Ноги были тяжёлыми. Она поправила платье, заправила выбившуюся прядь за ухо и подошла к двери. Стража отступила в сторону. Её снова повели по коридору. Тот же путь, что и ночью. Только теперь сквозь бойницы пробивался серый свет утра, и стены казались ещё чернее. Комната была огромной, но казалась тесной от полумрака. Тяжёлые гобелены, когда-то яркие, теперь висели потемневшими от копоти и сырости, изображая древние битвы, где драконы жгли людей заживо. В центре стояла широкая кровать с резными столбами, но сейчас она выглядела как ложе для умирающего: простыни были пропитаны тёмными пятнами, края их затвердели от засохшей крови. Эймонд лежал неподвижно, лицо белое, как мел, губы потрескавшиеся и сухие, дыхание редкое и хриплое, словно каждый вдох стоил ему последних сил. Повязка на боку набухла свежей кровью, и от раны поднимался слабый, но отвратительный запах гниения. Оба главных мейстера уже стояли у постели. Высокий, с длинным лицом и тонкими губами, которые всегда кривились в презрении, держал в руках железный прут, только что вынутый из жаровни. Конец прута светился тускло-красным. Второй мейстер, ниже ростом, плотный, с руками, покрытыми старыми ожогами от прежних ран, склонялся над раной с чашей, полной чёрных пиявок, которые шевелились в воде, как живые черви. — Горячее железо — вот единственный способ, — говорил высокий мейстер, голос его был резким и раздражённым. — Рана уже начала гнить. Если не прижечь края прямо сейчас, к вечеру гной заполнит всё тело. Мы потеряем его. Вы же видели, как быстро гниют такие раны после драконьего боя. — Пиявки сначала, — возражал второй, уже готовясь приложить первую чёрную тварь к краю раны. — Нужно выпустить дурную кровь. Горячее железо только усилит жар в теле. А эта северянка вообще не должна здесь быть. Женщина-бастард не должна даже прикасаться к принцу. Высокий кивнул, не отрывая глаз от раны, где повязка уже набухла свежей, почти чёрной кровью. — Именно. Пусть убирается обратно в свою каморку. Мы сами справимся. Бастард из Севера — что она понимает в ранах? Она только принесёт заразу своими северными травами и грязными руками. Они одновременно повернулись к Джейн. Высокий шагнул вперёд, уже протягивая руку, чтобы оттолкнуть её от постели. — Прочь, девка. Твоё место не здесь. Мы не позволим тебе осквернять тело принца. Второй мейстер тоже двинулся, чаша с пиявками в его руках дрогнула. — Убирайся. Мы не нуждаемся в твоих услугах. Женщина не может знать того, что знают настоящие мейстеры Цитадели. Джейн стояла неподвижно. Внутри неё всё сжималось — кошмар ещё не отпустил горло, вкус крови всё ещё стоял во рту, а теперь она видела перед собой настоящую кровь: тёмную, густую, сочащуюся из бока Эймонда, где рана от кинжала Деймона была глубокой и рваной. Запах гноя был таким сильным, что хотелось закашляться. Она знала, что если сейчас отступит — принц умрёт ночью. Кристон Коль стоял в углу комнаты, скрестив руки на груди. Белый плащ его был чистым — успел сменить его за ночь. Лицо оставалось каменным, глаза холодные. Он не вмешивался. Просто смотрел. Молчал. Его присутствие было тяжёлым, как сталь, которую он всю жизнь держал в руках. Когда высокий мейстер уже почти дотронулся до плеча Джейн, собираясь оттолкнуть её, Кристон наконец заговорил. Голос его был тихим, но в нём не было места для споров. — Довольно. Оба мейстера замерли на месте. — Она остаётся. В комнате стало тихо. Только треск факелов и тяжёлое, хриплое дыхание Эймонда. Мейстеры отступили, не глядя друг на друга. Высокий медленно опустил железный прут обратно в жаровню. Второй молча отставил чашу с пиявками на стол. Их лица были напряжёнными, но они больше не произнесли ни слова. Джейн подошла к постели. Она не сказала ни слова мейстерам. Просто отогнула край пропитанной кровью повязки. Рана открылась полностью — глубокая, рваная, края уже начали гноиться, жёлто-зелёный гной смешался с тёмной кровью, которая медленно сочилась наружу. Запах ударил в лицо сильнее прежнего — сладковатый, тяжёлый, тошнотворный. Она взяла чистую тряпку, смочила её в чаше с кипячёным вином, которое всегда держали в покоях принца, и начала осторожно очищать края раны. Каждый мазок снимал слой гноя и старой крови. Эймонд не шевельнулся, но дыхание его стало чуть ровнее, словно тело почувствовало, что кто-то наконец знает, что делает. Мейстеры стояли в стороне. Теперь в их глазах было не только презрение — было молчаливое, злобное признание. Они видели, что она делает то, чего они не умели или боялись делать. Джейн лечила молча, но внутри неё всё кипело. Я ненавижу тебя, — думала она, глядя на бледное лицо Эймонда, на его серебряные волосы, прилипшие к потному лбу. — Я ненавижу тебя за всё, что ты сделал. За то, что ты сжёг моего брата в моём сне. За то, что ты сделал меня своей пленницей. Джейн осторожно сняла старую повязку. Под ней открылась рана — глубокая, рваная, с грубыми швами, которые мейстеры наложили в спешке. Нити уже глубоко врезались в воспалённую плоть, удерживая внутри скопившийся жёлто-зелёный гной и дурную кровь. За прошедшую ночь рана загноилась — швы разошлись, и дурная кровь скопилась под ними, превратив края в сплошное воспаление. Джейн протянула руку к столу, где мейстеры разложили свои инструменты. Она взяла маленький острый нож. Без колебаний она начала аккуратно перерезать каждую нить старых швов, одну за другой. Старые швы, вышли легко, но вместе с ними потянулась густая, дурно пахнущая жидкость. Кровь снова выступила — тёплая, липкая, смешанная с гноем. Эймонд слегка вздрогнул во сне, хотя и не проснулся. Мейстеры наблюдали за каждым её движением молча. В их глазах было уже не только презрение — было невольное, злобное признание того, что они сами не решились сделать. Когда все старые швы были удалены, Джейн тщательно промыла рану кипячёным вином, удалив весь гной до последней капли. Только после этого она взяла иглу и шёлковую нить из набора мейстеров — тонкую, но крепкую. Каждый прокол кожи отзывался в её собственном плече тупой, ноющей болью, но она не останавливалась. Новая нить стягивала края раны аккуратными, ровными стежками, один за другим, не торопясь, но и не медля. Теперь кровь текла меньше, а запах гниения постепенно слабел. Когда швы были закончены, Джейн повернулась к столу, где мейстеры разложили свои снадобья. Она взяла тяжёлую глиняную банку с мазью из мирры и чеснока — ту самую, что они сами приготовили заранее. Быстрыми, уверенными движениями она добавила в неё мёд из их же запасов и несколько щепоток сушёных северных трав, которые мейстеры держали в отдельном мешочке. Полученную смесь она тщательно перемешала и нанесла толстый слой прямо на свежие швы. Потом взяла чистый лён из стопки, и наложила свежую повязку, плотно прижав её к ране. Повязка быстро пропиталась, но уже не гноем, а только чистой, тёмной кровью. Она повернулась к двери, где всё это время стояла пожилая служанка, и произнесла тихо, но твёрдо: — Принеси горячий отвар из коры ивы и ромашки. Крепкий. Добавь мёд, если есть. Сейчас же. И не разбавляй водой. Служанка вздрогнула, но кивнула и быстро вышла, не задавая вопросов. Джейн осталась ждать. Она не отходила от постели. Осторожно прижала пальцы к его горлу, считая слабые, неровные удары пульса. Мейстеры всё так же стояли в стороне и молчали. В комнате было слышно только треск факелов и тяжёлое дыхание принца. Прошло несколько долгих минут — достаточно, чтобы отвар успели вскипятить на кухне и принести обратно. Дверь снова открылась. Служанка вернулась, неся глиняную кружку, от которой поднимался густой пар. Она осторожно поставила её на столик у постели и отступила. Джейн взяла кружку обеими руками. Отвар был горячим, почти обжигающим, с горьким запахом ивы и сладковатым ароматом ромашки. Она осторожно приподняла голову Эймонда, поддерживая его за затылок. Он не проснулся, но губы слегка приоткрылись. Она влила отвар по капле, следя, чтобы он не захлебнулся. Каждый глоток был маленькой победой над смертью — принц глотал медленно, почти бессознательно, но глотал. Мейстеры стояли в стороне. Высокий наконец не выдержал и пробормотал себе под нос: — Она делает то, что мы… — но второй толкнул его локтем, и он замолчал. Кристон Коль всё так же стоял в углу, скрестив руки на груди. Он молчал почти всё время, пока она работала. Но когда Джейн наконец выпрямилась и вытерла руки чистой тряпкой, он повернул голову и заговорил. Голос его был низким и ровным, без лишних эмоций, но в нём впервые за утро прозвучал настоящий интерес. — Где тебя учили так владеть ремеслом лекаря, северянка? — спросил он. — Даже многие мейстеры Цитадели не умеют так чистить гниющие раны и накладывать швы. Джейн замерла на мгновение, держа в руках окровавленную тряпку. Она подняла глаза и ответила тихо, но твёрдо: — Меня с детства обучал мейстер Винтерфелла. Я помогала ему в башне, чистила раны, варила отвары и зашивала порезы. Он говорил, что на Севере нельзя ждать милости от богов — нужно уметь спасать людей самому. На миг перед её глазами встал Винтерфелл. Серые каменные стены, покрытые инеем, горячий пар от источников в подземелье, запах соснового дыма и свежего хлеба из кухни. Она вспомнила, как сидела у ног старого мейстера среди сушёных трав и старых книг, как бегала по холодным коридорам с Криганом, как чувствовала себя в безопасности за толстыми стенами, которые стояли там сотни лет. Как сильно она скучала по тому дому. По брату. По той жизни, которую потеряла навсегда. Горькая тоска кольнула в груди так остро, что на секунду перехватило дыхание. Коль медленно отошёл от стены и приблизился к постели. Его сапоги тяжело ступали по каменному полу, каждый шаг отдавался в тишине. Белый плащ, чистый после ночной смены, теперь казался тяжёлым от груза ответственности. Он остановился в двух шагах от Джейн и посмотрел сначала на неподвижного принца, потом прямо на неё. В полумраке его глаза выглядели почти чёрными. — Скажи мне правду, северянка, — произнёс он низким, ровным голосом. — Есть ли у принца шанс выжить? Или мы просто обманываем себя, пытаясь удержать то, что уже уходит к богам? В комнате повисла тяжёлая, густая тишина. Только треск факелов и редкое, хриплое дыхание Эймонда нарушали её. Запах гноя, хотя и ослабленный после лечения, всё ещё висел в воздухе, смешанный с резким ароматом кипячёного вина, чеснока, мирры и свежей крови. Джейн почувствовала, как горло сжалось. Она посмотрела на бледное лицо Эймонда, на его запавшие щёки. Внутри неё боролись два противоположных чувства: глубокая, жгучая ненависть и холодный, прагматичный страх за будущее, которое она видела в видениях Алис Риверс. — Шанс есть, — ответила она наконец. Голос был хриплым от усталости и лихорадки. — Но он невелик. Рана была очень глубокой. Кинжал Деймона задел важные места. Я очистила гной, сняла старые швы и зашила заново. Но тело уже сильно ослаблено. Потеря крови была огромной, а лихорадка ещё не ушла полностью. Если жар усилится в ближайшие дни — он умрёт. Если организм справится с инфекцией и примет мои травы — у него будет шанс выжить. Кристон Коль не отводил от неё взгляда. Его лицо оставалось каменным, но челюсть слегка напряглась. — Сколько времени ему понадобится? — спросил он после долгой паузы. — Когда он сможет встать с постели? Когда сможет держать меч в руке? Джейн опустила взгляд на свои руки, всё ещё испачканные мазью. Она ответила честно, хотя каждое слово давалось с трудом: — Чтобы он смог подняться с постели и ходить по комнате — не меньше трёх-четырёх лун, если всё пойдёт хорошо. Чтобы снова держать меч и ездить верхом — ещё две-три луны, возможно больше. Его тело сильно истощено. Он потерял слишком много крови и сил. Даже если выживет, он будет слабым очень долго. Кристон молчал. Он смотрел на Эймонда, лежавшего без сознания, и в его взгляде было что-то тяжёлое, почти отцовское, хотя и очень холодное. — Значит, мы остаёмся без принца на долгое время, — произнёс он тихо, больше самому себе, чем Джейн. — Без дракона в небе. Без силы, которая держит Зеленых вместе. Он сделал ещё один шаг ближе. Теперь они стояли совсем рядом. Запах его плаща — чистой шерсти и металла — смешался с запахом крови и лекарств. — Если он умрёт, северянка… — сказал он тихо, но в голосе прозвучала сталь. — Ты умрёшь следом. Это ты понимаешь? Джейн подняла глаза и встретила его взгляд. — Я понимаю, сир. Кристон Коль смотрел на неё ещё несколько мгновений, затем едва заметно кивнул. — Тогда делай всё, что можешь. День и ночь. Если он выживет — твоя жизнь тоже будет спасена. Если нет… Он не договорил. Но слова и так повисли в воздухе тяжёлым приговором. Кристон Коль медленно повернул голову к двери. Его взгляд упал сначала на двух мейстеров, потом на стражника, стоявшего у входа. В комнате стало ещё тише — даже факелы, казалось, притихли, словно почувствовали тяжесть момента. — Мейстеры, — произнёс он холодно и отрывисто. — Вы больше не нужны. Убирайтесь. Возвращайтесь в свою башню и не показывайтесь здесь, пока я сам не прикажу. Высокий мейстер открыл было рот, чтобы возразить, но Коль лишь слегка приподнял бровь. Этого хватило. Оба старика молча поклонились, собрали свои инструменты и чаши и вышли, не произнеся больше ни слова. Их шаги быстро затихли в коридоре. Коль повернулся к стражнику — рослому мужчине в зелёном плаще с белым щитом на груди. — Отныне северянка не покидает эту комнату. Ни на шаг. Ни под каким предлогом. Она будет спать здесь, есть здесь, лечить здесь. Ты будешь находиться внутри комнаты с ней постоянно. Дверь запереть. Второй — у входа снаружи. Если она попытается выйти — убейте её на месте. Если принц умрёт — убейте её тоже. Всё ясно? Стражник ударил кулаком в грудь и ответил твёрдо, без малейшего колебания: — Будет исполнено, сир. Кристон Коль последний раз посмотрел на Джейн. Его глаза были пустыми и холодными, как зимнее небо над Харренхоллом. Он не сказал больше ни слова. Просто развернулся и вышел. Тяжёлая дверь за ним закрылась с глухим, окончательным стуком. В комнате остались только они трое: неподвижный Эймонд на постели, Джейн и один стражник, который молча встал у двери, положив руку на рукоять меча. Он не смотрел на неё — просто стоял, как статуя, и дышал тяжело и размеренно. Джейн медленно опустилась на табурет у постели. Руки всё ещё дрожали от напряжения. Она смотрела на бледное лицо принца, на свежую повязку, которая уже начала темнеть от крови, и чувствовала, как стены комнаты смыкаются вокруг неё. Теперь я не пленница в подземелье, — подумала она горько. Я пленница у его постели. День и ночь. Пока он жив — я жива. Но если он умрёт… Она не закончила мысль. Стражник у двери слегка переступил с ноги на ногу, и звук его сапог по камню прозвучал как приговор. За узким окном серый свет утра постепенно становился ярче, но внутри покоев всё равно царил полумрак. Запах крови, вина и трав висел густо и тяжело. Джейн сидела неподвижно, чувствуя, как лихорадка снова начинает подниматься лёгкой, но настойчивой волной. Она была заперта здесь. С ним. С человеком, которого ненавидела сильнее всего на свете. И теперь это стало её единственным миром. Она сидела на низком табурете у самой постели. Спина болела от долгого сидения, плечо пульсировало под повязкой, а лихорадка, которую она почти загнала внутрь во время лечения, теперь медленно возвращалась. Не сильная пока — просто тёплая волна, поднимающаяся от груди к вискам. Она то и дело проводила ладонью по лбу, чувствуя, как кожа становится горячее. Эймонд лежал неподвижно. Дыхание его было ровнее, чем утром, но всё ещё слабое. Повязка на боку оставалась чистой — кровь больше не проступала. Джейн то и дело проверяла пульс, считая удары. Иногда она поднимала кружку с остывшим отваром и вливала ему по капле, когда он слегка шевелил губами во сне. Часы тянулись медленно. Серый свет за узким окном постепенно тускнел. В комнате стало ещё темнее. Факелы коптили, отбрасывая длинные тени на стены. Запах крови, вина и трав уже въелся в воздух так глубоко, что Джейн перестала его замечать. Она пыталась не спать. Сидела прямо, стискивала руки на коленях, смотрела на лицо Эймонда. Но усталость была сильнее. Голова тяжелела. Глаза закрывались сами собой на несколько мгновений. Она дремала урывками — коротко, тревожно. Каждый раз, когда она проваливалась, перед глазами вспыхивали обрывки кошмара: Криган с кровавыми глазами, Вхагар, чёрный обсидиановый кинжал, Алис Риверс с костлявыми пальцами. В один из таких моментов она почти упала вперёд. Рука соскользнула с края постели, и она резко вздрогнула, возвращаясь в реальность. Сердце заколотилось. Стражник у двери даже не шевельнулся, но она почувствовала, как его взгляд скользнул по ней на секунду. Джейн выпрямилась. Потёрла лицо ладонями. Лихорадка уже не была слабой — она поднималась настойчивее. Жар разливался по телу, делая кожу горячей и сухой. В висках стучало. Горло пересохло. Она налила себе воды из кувшина, который принесли вместе с едой, и выпила залпом. Вода была тёплой и безвкусной. Она снова села. Прислонилась спиной к резному столбику кровати. Глаза закрывались. На этот раз она не сопротивлялась. Сон пришёл тяжёлый, вязкий, как смола. За окном день окончательно угас.

⟡ · ⊹ · ⟡

Ночь опустилась на Харренхолл тяжёлым, чёрным покрывалом. Факелы в покоях принца горели низко, коптя густым дымом, и их свет едва пробивался сквозь полумрак. Она стояла под огромным Чардревом. Дерево возвышалось над ней, как живое существо. Белая кора светилась в темноте, а красные листья висели неподвижно, словно капли застывшей крови. Снег под ногами был чёрным от старой крови. Ветер не дул, но воздух был ледяным, проникающим в кости. Джейн сделала шаг вперёд и увидела его. Её старого мейстера. Он лежал у корней чардрева — седой, хрупкий, в тяжёлой цепи мейстера, тот самый, кто учил её с детства в Винтерфелле, кто сидел с ней ночами над книгами и травами, кто показывал, как зашивать раны и варить отвары. Человек, благодаря которому она сейчас умела лечить.Но теперь он был мёртв. Голова отрублена — она валялась в стороне, глаза остекленевшие, рот приоткрыт в немом крике. Живот был вспорот от грудины до паха. Внутренности вывалились на снег тёмно-красной, дымящейся кучей: блестящие петли кишок, печень, разорванная в клочья, сердце, ещё чуть подёргивающееся. Кровь текла медленно, густая и чёрная в лунном свете. Запах был невыносимый — сырое мясо, железо и смерть. — Нет… — прошептала она и бросилась к нему на колени. Руки погрузились в тёплые внутренности. Кровь сразу пропитала платье, горячая, липкая. Она пыталась запихнуть кишки обратно, но они выскальзывали из пальцев, скользкие и тяжёлые. Слёзы жгли глаза. — Нет, нет, нет… — повторяла она, рыдая. И тогда она подняла взгляд. На ветвях Чардрева, высоко над головой, висели тела. Те самые, кто издевался над ней долгие годы в Винтерфелле. Бастард. Грязная северная сука. Они смеялись, когда толкали её в грязь. Когда плевали ей в лицо. Когда вырывали волосы и называли щенком шлюхи. Теперь они висели на красных ветвях, как мёртвые плоды. Верёвки впивались в шеи, лица посинели, языки вывалились. Один мальчишка — тот, кто когда-то сломал ей палец — болтался с выколотыми глазами, кровь стекала по щекам чёрными ручьями. Девочка, которая жгла ей руки горячими углями, висела с разорванным животом — внутренности свисали вниз длинными петлями, капающими на снег. Ещё один — самый старший — был распорот от горла до паха, и его кишки обвивали ветви. Они раскачивались медленно. Тихо скрипели верёвки. Джейн не могла отвести взгляд. Ужас сковал её. Она хотела закричать, но из горла вырвался только хрип. Из-за ствола Чардрева вышла Алис Риверс. Кожа серая, обвисшая, как старая ткань. Глаза — два белых провала, из которых сочилась чёрная кровь. Рот растянут в улыбке, слишком широкой, почти до ушей, и зубы в нём были острые, как у зверя. Ногти — длинные, чёрные, изогнутые. Она двигалась медленно, шаркая босыми ногами по снегу, оставляя за собой кровавые следы. — Давно пора было их повесить, — произнесла Алис мягко, почти ласково. Голос шёл одновременно из её рта и из самого дерева, словно Чардрево говорило её словами. — За то, что они сделали с тобой, маленькая. За каждую насмешку. За каждый синяк. За каждую слезу. Они заслужили. Она наклонилась и подняла с земли ещё одного. Того самого, кто когда-то запер Джейн в ледяном погребе и смеялся, пока она кричала. Он плакал, дрожал, пытался вырваться из костлявых рук Алис. Она протянула Джейн длинный обсидиановый кинжал — тот самый, который когда-то был у неё. — Перережь ему горло сама, — прошептала она. — Ты заслужила. Возьми свою месть. Сделай это. Джейн хотела закричать нет. Хотела отшвырнуть нож. Но тело не слушалось. Руки были как каменные. Ноги приросли к снегу. Она стояла, парализованная ужасом, и только слёзы текли по щекам. — Нет… — выдавила она наконец. — Я не… я не могу… Алис захохотала. Смех был ужасным — высокий, визгливый, как скрежет костей. Она резко провела ножом по горлу мальчишки. Кровь хлынула фонтаном — тёплая, ярко-красная, брызнула Джейн прямо в лицо, залила глаза, рот, волосы. Мальчишка дёрнулся несколько раз, захрипел, и обмяк. Алис бросила его тело к ногам Джейн. Кровь растеклась по снегу огромной лужей. — Отдай мне тело, — прошептала Алис, подходя ближе. Её костлявые пальцы впились в плечи Джейн. — Отдай мне тело… оно моё. Она начала тормошить Джейн, трясти, как тряпичную куклу. Ногти впивались в кожу, разрывая платье. Джейн почувствовала, как холод проникает в кости, как дыхание Алис пахнет могилой и гнилью. — Нет! — закричала она наконец, и в этом крике собралась вся ярость и ужас. Она рванулась изо всех сил. Костлявые руки Алис разжались. Джейн вырвалась и бросилась бежать к далёкому силуэту замка, что виднелся сквозь деревья. Ноги проваливались в снег, кровь мальчишки хлюпала под подошвами. Она бежала, задыхаясь, слёзы и кровь смешивались на лице. Позади раздался смех Алис — громче, страшнее. — Беги, маленькая! Беги! И тогда земля задрожала. Из леса вышли они. Их глаза светились ледяной синевой. Они шли медленно. За ними тянулся морозный туман, и снег под их ногами скрипел, как кости. Холод шёл от них волнами — такой сильный, что дыхание Джейн превращалось в пар, а волосы на голове покрылись инеем. Они шли за ней, а Джейн бежала и кричала, срывая голос от ужаса. Но замок был всё дальше и дальше. Мертвецы приближались. Один из них поднял руку — и воздух вокруг неё стал ледяным. Она почувствовала, как ноги немеют, как холод проникает в лёгкие, как сердце начинает биться медленнее. — Нет… пожалуйста… — шептала она, падая на колени. Они были уже совсем близко. Их синие глаза смотрели прямо в её душу. Джейн закричала. Она открыла глаза. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Горло было разодрано криком. Она сидела на полу у постели Эймонда, вся в поту, платье прилипло к телу. Лихорадка горела. Кровь из носа текла по подбородку. Стражник у двери уже стоял с обнажённым мечом. Его глаза были широко раскрыты — в них смешались настороженность и лёгкий страх. — Госпожа… — начал он низким голосом. Джейн попыталась встать, но ноги не слушались. Она протянула руку вверх, пальцы дрожали. — Помоги… — прошептала она хрипло. — Помоги подняться. Пожалуйста. Стражник колебался всего мгновение. Потом убрал меч в ножны, подошёл, наклонился и крепко взял её под локти. Его руки были сильными, грубыми от мозолей, но осторожными. Он поднял её на ноги, как поднимают раненого солдата. Джейн пошатнулась, но удержалась, опираясь на его плечо. — Со мной всё в порядке, — произнесла она тихо, но твёрдо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это всего лишь дурной сон. Сейчас пройдёт. Стражник кивнул, но не отпустил её сразу. Он смотрел на неё внимательно, будто проверял, не упадёт ли она снова. Джейн сделала шаг к столу. Ноги были как чужие. Руки тряслись так сильно, что она едва не опрокинула кувшин. Она налила воду в кружку, пролив половину на стол, и выпила залпом. Вода была холодной, почти ледяной, но это немного прояснило голову. Она стояла у стола, опираясь обеими руками о край, и ждала, пока сердце перестанет биться как бешеное. Каждый удар отдавался в висках. Я боюсь засыпать, — думала она, закрыв глаза. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я попадаю туда. В то место, где Алис ждёт меня. Где всё, что я любила, умирает у меня на руках. Я не могу больше. Я не могу спать. Она глубоко вздохнула. Сердце начало успокаиваться — медленно, неохотно. Джейн повернулась к стражнику. Голос её был тихим, но твёрдым: — Позови служанку. Скажи, чтобы принесла горячий травяной чай. Крепкий. Из ивы, ромашки и мяты. Два кубка. Один — для принца, чтобы я могла напоить его. Второй — для меня. Стражник посмотрел на неё ещё секунду, потом коротко кивнул. — Будет исполнено, госпожа. Он постучал в дверь. Засов щёлкнул снаружи. Кто-то из внешней стражи принял приказ и ушёл. Дверь снова закрылась. Джейн вернулась к постели. Она села на край, рядом с Эймондом. Её рука сама собой легла ему на горло — проверить пульс. Он был слабым, но ровным. Она смотрела на его лицо в полумраке. За окном стояла глубокая ночь. Джейн сидела неподвижно, ждала чая и боялась закрыть глаза. Через некоторое время дверь снова открылась с тяжёлым скрипом. В комнату вошла пожилая служанка. В руках она несла деревянный поднос с двумя глиняными кружками. От них поднимался густой, влажный пар, наполняя покои горьковато-сладким запахом коры ивы, ромашки и мяты. Служанка поставила поднос на маленький столик у постели и отступила на шаг, не поднимая глаз. — Как вы приказывали, госпожа, — тихо произнесла она. — Крепкий отвар. С мятой, как просили. Джейн кивнула. Руки её всё ещё слегка дрожали после кошмара. Она поднялась с табурета, подошла к столу и взяла одну кружку обеими ладонями. Глина была горячей, почти обжигающей, но она не выпустила её. Пар обволакивал лицо влажным теплом. Она вернулась к постели и осторожно села на край, рядом с Эймондом. Его голова лежала на подушке, серебряные волосы разметались, лицо было бледным и влажным от пота. Джейн одной рукой приподняла его затылок, поддерживая шею, а второй поднесла кружку к потрескавшимся губам. — Пей, — прошептала она тихо, почти нежно, хотя внутри всё сжималось от ненависти. — Тебе нужно это выпить. Эймонд не открыл глаз полностью. Но губы его шевельнулись. Из них вырвался невнятный, хриплый шёпот: — …холод… чёрная вода… она зовёт… огонь… не спасёт… Слова были бессвязными, словно он всё ещё тонул в озере или видел те же тени, что и она в своих кошмарах. Его рука слабо поднялась, пытаясь оттолкнуть кружку. Пальцы задели край — горячий отвар плеснул, несколько капель упали ему на грудь и на простыню, обжигая кожу. Джейн стиснула зубы. Она крепче придержала его голову и снова поднесла кружку. — Пей, — повторила она настойчиво. — Или ты умрёшь здесь, как собака. Эймонд снова попытался отвернуться, бормоча что-то про лёд и дракона, но сил у него почти не осталось. Пальцы лишь слабо скользнули по её запястью. Джейн терпеливо вливала отвар по капле, следя, чтобы он не захлебнулся. Каждый раз, когда он кашлял или пытался оттолкнуть её руку, она ждала мгновение и продолжала. Горячая жидкость стекала по его губам, по подбородку. Некоторые капли падали на свежую повязку, но большая часть всё-таки попадала внутрь. Она видела, как он глотает — слабо, с трудом, но глотает. Внутри неё всё кипело. Я пою тебя жизнью, — думала она, глядя на его лицо. Я держу тебя здесь, хотя должна была бы перерезать тебе горло тем самым кинжалом. Я ненавижу тебя так сильно, что иногда хочется самой выпить яд, лишь бы не видеть тебя живым. Когда первая кружка наконец опустела, Джейн осторожно опустила голову Эймонда обратно на подушку. Его дыхание стало чуть глубже, хотя он всё ещё был в тяжёлом, беспокойном сне. Она взяла вторую кружку — для себя. Отвар был ещё горячим. Она поднесла его к губам и начала пить мелкими, осторожными глотками. Горький вкус ивы и свежий, прохладный привкус мяты растекались по языку. Тепло медленно спускалось вниз по горлу, в грудь, согревая изнутри. Лихорадка немного отступила — не ушла, но ослабла, оставив после себя только тяжёлую усталость. Джейн закрыла глаза на несколько мгновений, просто чувствуя, как чай делает своё дело. Руки перестали дрожать так сильно. Сердце билось ровнее. Но страх не ушёл. Я не могу спать, — снова подумала она. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я возвращаюсь туда. Если я снова усну — я не знаю, проснусь ли. Она поставила пустую кружку на стол и посмотрела на Эймонда. Стражник у двери молчал. Только факелы потрескивали в тишине. Ночь в Харренхолле продолжалась.

⟡ · ⊹ · ⟡

Утро пришло в покои принца серым и холодным. Свет, пробивавшийся сквозь узкую бойницу, был тусклым, словно даже солнце боялось заглянуть в чёрные стены Харренхолла. Джейн сидела на краю постели, уже давно не спавшая. Лихорадка немного отступила после отвара, но оставила после себя тяжёлую, свинцовую усталость. Она то и дело проверяла пульс Эймонда. Повязка держалась чистой. Он всё ещё был без сознания. Стражник у двери стоял всё там же. Дверь внезапно открылась. В комнату вошёл Кристон Коль. Лицо напряжённое, как натянутая тетива. В руке он держал свиток с сломанной красной печатью — волчьей головой дома Старков. Подошёл к постели и остановился в двух шагах от Джейн. Его взгляд скользнул по неподвижному Эймонду, потом остановился на ней. — Письмо от твоего брата, — сказал он коротко. — Пришло на рассвете. Гонец едва не лишился головы, пока пробирался через наши посты. Кристон развернул свиток. Голос его звучал ровно, без эмоций, но каждое слово падало в тишину комнаты: «Север идёт. Я веду двадцать тысяч северных воинов. Мы уже в пути. Если моя сестра Джейн не будет возвращена мне живой и невредимой — я не оставлю от вашего замка даже камня. Криган Старк, Лорд Винтерфелла, Хранитель Севера.» В комнате повисла абсолютная тишина. Джейн сидела неподвижно. Каждое слово Кристона вонзалось в неё, как обсидиановый кинжал. Она слышала каждую букву. Каждую угрозу. Каждую каплю ярости брата, которую он вложил в эти строки. Она видела, как Криган пишет это письмо — наверняка дрожащей от гнева рукой, с прядью её волос, запечатанной в воске. Её жизнь теперь действительно висела на волоске. Если Эймонд умрёт — Кристон убьёт её на месте. Если Эймонд выживет — Криган приведёт сюда Север и раздавит Харренхолл железом и кровью, и тогда она всё равно погибнет вместе со всеми. Если она попытается бежать — стражник у двери убьёт её раньше, чем она сделает шаг. Она была заперта между двумя огнями: холодным расчётом Коля и яростным пламенем Севера. Джейн медленно подняла взгляд на Кристона. Голос её был хриплым, но твёрдым: — Он придёт. Криган всегда держит слово. Кристон Коль свернул свиток и сунул его за пояс. Его глаза были холоднее зимнего неба. — Тогда молись всем богам, которых знаешь, северянка. Потому что сейчас твоя жизнь и жизнь Эймонда — это одно и то же. Он повернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась за ним с тяжёлым, окончательным стуком. Джейн осталась сидеть на краю постели. Руки её дрожали. Она смотрела на бледное лицо Эймонда и чувствовала, как внутри неё всё сжимается в тугой, болезненный узел. Она осторожно коснулась его шеи. Пульс был слабым, но всё ещё бился. За окном поднималось серое утро Харренхолла. А где-то далеко на севере уже шли двадцать тысяч мечей.

༺ ⚔ ༻