Удел слабаков

На пыльном полу мастерской — хаотично разбросанные чертежи, на столе — ржавые гаечные ключи, моток проводов, остывший паяльник да опустевшая кружка. Гальвана вдумчиво выводила пунктир тонким карандашом, согнувшись в три погибели над одной из замудрённых схем. Порой её рука дрожала, и линия отклонялась в бок — тогда небожительница раздраженно фыркала, нехотя поднимала ластик и начинала всё по-новой. Всё шло своим чередом. Во всяком случае, так Гальване хотелось думать. Не только мудрость и опыт пришли к ней с годами. Пришло и умение игнорировать боль, абстрагироваться от неё и делать не слабостью, а преимуществом. Напряжение в спине и руках — повод поскорее доделать свою работу, мушки в глазах — испытание, которое нужно преодолеть. Небожительница могла бы назвать боль настоящим оскорблением: она — сама покровительница первородной стихии сверхъестественного — еще молода и полна сил. А боль — удел слабаков или стариков, и ни к кому из них Гальвана не хотела бы себя причислять. — Эй! Ты слушаешь меня? Карандаш в руках снова дрогнул, но на этот раз пришлось только поджать тонкие губы и сделать глубокий вдох. О, Титаны, как же было хорошо, когда каждое из созданий небожительницы уходило прочь со Стархэнджа на другой остров! Покой и тишина вновь и вновь сменялись гомоном и постоянной болтовнёй, и поначалу это даже было забавно. Но когда Вуббоксов становилось всё больше и больше, а чувств в Гальване становилось всё меньше, тяга к долгой и монотонной работе в мастерской стала постоянной. Монстров много, и, пожалуй, они и сами в состоянии воспитать очередного галдящего робота. Хоть это и не их ответственность. Своё первое создание небожительница любила больше остальных, но вместе с тем и относилась к нему строже. Чем больше Вуббоксов она создавала и чем больше сил и страданий требовалось для этого, тем быстрее в ней отмирало что-то. Странное слово «любовь» позабылось и уступило место трезвому уму и рациональности во всём. Каждая новая машина была лучше предыдущей: чище звук, интереснее мотив, красивее корпус. Но на девятом роботе пришлось остановиться. Та часть Гальваны, что отвечала за всё идеальное и чётко выверенное, ликовала: если это и не максимум её возможностей, то нечто близкое к нему. Но та самая другая часть — зарытая глубоко внутри, иссохшая и провалившаяся в коматоз — впервые молчала. Ни одна светлая мысль о привязанности и нежной гордости не пустила импульс в голове. И от этого вдруг сделалось страшно печально. А Вуббокс — самый первый, не имеющий в своём названии ни приставок, ни приписок — был не идеален, но та искренняя любовь создателя, которую испытывала Гальвана, была такой, какой она не чувствовала никогда доселе. И, увы, не почувствует больше. Но какая-то часть этой любви ещё теплилась где-то глубоко, и иногда она просыпалась на считаные мгновения. — Я занята, — устало бросила небожительница. — Слушаю, но вполуха. Повтори. — Говорю, мой редкий братец недавно выбирался в мир людей. — Знаю. Подумать только, я так старалась над его пластинкой, а теперь слышу только что-то про ошибки и повреждённые… файлы? Или как там это называется? — Да-да, но суть не в этом! Он попросил передать тебе кое-что. Робот со скрипом выудил из-за спины виниловую пластинку и потряс ею в воздухе. — Я послушаю потом, — кивнула Гальвана, отмеряя расстояние на бумаге погнутым циркулем. — Нет-нет-нет, — вскочил с места Вубб, — ты послушаешь сейчас! — Не хочу отвлекаться. — Только не говори снова, что ты ничуть не устала, — он лукаво улыбнулся и в миг оказался рядом со своей создательницей. — У тебя уже руки трясутся! — Да, ничуть не устала, и руки у меня не трясутся… Карандаш тихонько упал на пол. Обломанный грифель оставил черную точку на чертеже. — О чём я и говорил, — вздохнул помехами робот и потянулся к стакану воды. — Пять минут, хорошо? Пять минут ты отдохнешь, а потом снова за работу. Идёт? — Идёт, — Гальвана вымученно потёрла переносицу — вернее, то, что когда-то ей было — и поднялась с пола, лениво отряхивая пыль с юбки. Пластинка медленно закрутилась в проигрывателе. — Что это? — интерес к новой музыке у небожительницы не пропал даже спустя столетия, конечно. — Слышу синтезатор, фортепиано… — Хорошая песня. Мне она нравится.

Я открою тебе самый страшный секрет,

Я так долго молчал, но теперь я готов,

Я создатель всего, что ты видишь вокруг,

А ты, моя радость, ты — матерь богов.

Гальвана усмехнулась и оценивающе прищурилась: интересный, однако, выбор. И наверняка неспроста. Первую минуту она вслушивалась внимательно, чутко. На втором куплете не заметила, как начала легонько покачиваться в такт музыке, а потом — быть того не может! — уставшее тело обратилось к утерянным воспоминаниям. Она не помнила, каково это — танцевать, но руки сами по себе очерчивали в воздухе изящные волны, а ноги аккуратно ступали над чертежами в незамысловатых пируэтах. Когда и Вуббокс присоединился в своем нелепом танце, Гальвана вдруг рассмеялась, обнажая острые клычки и радостно щуря глаза. Её смех стал громче и заливистее, когда робот с лёгкостью поднял свою создательницу в воздух и закружил над землей.

Мы в который уж раз создаём этот мир,

Ищем вновь имена для зверей и цветов,

Несмотря ни на что, побеждает любовь,

Так забьём и закурим, матерь богов.

Гальвана, вопреки своей неоспоримой мудрости, знать не знала, что на человечьем языке означает «джинсы» и «закурить», кто такой Дьявол и зачем заглядывать ему в карты. Да и плевать — странные словечки не помешали ей веселиться так, как никогда прежде. На финальном аккорде она, умаявшись, рухнула на расшатанный стул, отпивая холодной воды. — Вот же придумывают люди, — подметила она, ещё сохраняя улыбку на осунувшемся лице. — Есть еще пластинки? — Я достану, обещаю. Тебе достану. Гальвана потянулась к новому карандашу, но помедлила. Когтистая рука медленно опустилась на стол. — Будешь работать дальше? — Знаешь, — задумалась она, — дела могут подождать. Расскажешь что-нибудь еще, сынок? — Конечно, мам. Шум старых динамиков успокаивал. И — никто об этом и подумать не мог — пробуждал то забытое чувство, о котором Гальвана не пеклась уже несколько сотен лет.