После неё

      Трап скрипел и качался под порывами холодного промозглого ветра, стегавшего непокрытую голову и залеплявшего очки тут же таявшим снегом. Он привык к непогоде. Столько миссий — как тут не привыкнуть. В последний раз в Исландии было намного хуже. Нет, одёрнул себя Данте, про Исландию думать нельзя; вообще нельзя думать. И он попытался очистить сознание, он начал дышать — вдохнуть — задержать дыхание — выдохнуть — задержать дыхание — вдохнуть. Но даже на этой технике сосредоточиться не получалось: погружаясь в себя, сквозь метель он видел узкую спину и волосы, мечущиеся на ветру, окружавшие гордую голову тёмным нимбом.       Такси, нёсшее его по автостраде, пропахло табаком. Музыка не играла — он сам попросил её выключить, потому что каждая нота напоминала о ней, но тишина не принесла облегчения, наоборот — огни, сливавшиеся в запотевшем стекле в сплошную линию, вычерчивали её линию жизни, оборвавшуюся из-за него. Он вспомнил слова Гуггенхайма: «Дружище, винить себя проще всего. Если ты сильный человек — а я в этом даже не сомневаюсь — ты примешь реальность.» Конечно, Гуггенхайм не сказал того, что думал на самом деле («Она предала одновременно и Фонд, и Организацию; и тебя, и своего названного отца; стоит ли она того?»), но Данте и так понял. Что знал Гуггенхайм? Что они все знали? Если бы не он, Залии не пришлось бы выбирать. Он готов был умереть, только бы она осталась жива, ненавидима, презираема, но жива.       

***

      Когда поезд отошёл наконец от станции, Данте Вейл впал в странное оцепенение. Софи, случайно задевшая ребро его ладони, каменно лежавшей на столе, вздрогнула, такой неживой показалась она ей. Она решила: будь что будет, они ничего не смогут для него сделать. Софи ткнула Лока под рёбра, и они тихо пошли в другой конец вагона.       Данте этого, кажется, не заметил. Данте вообще ничего не замечал. Ещё стоя в воротах замка, он, рассечённый тенью высокой арки, сказал: «Софи, Лок, у меня есть план. Нужно его обдумать как следует, и к нашему возвращению я всё расскажу, » – и с этими словами он, чуть пригнув голову, пошёл вперёд, не оборачиваясь, не пряча глаз, не ускоряя шага — стоит ли говорить, что никакого плана не было? Софи и Лок были так измотаны, что с трудом поспевали за ним, и даже Черит был на пределе своих сил. А Данте всё шёл и шёл по пересохшей дороге, петлявшей меж безмятежных зелёных склонов, открывавших даль за далью, полных тайных голосов птиц и трав, так, будто ничего, совсем ничего не случилось. И это было хуже всего. Хуже проваленной миссии, хуже их собственного разочарования, хуже предательства. Они лишились друга, лишились лидера и теперь должны были действовать сами.       — Три билета до ...., пожалуйста!       Потрёпанный вид — глубокая кровоточащая царапина через всю правую щёку, разбитый лоб, рваная грязная рубашка — и подавленный голос Лока явно не убедили аккуратную старушку в окошке кассы. Из смеси румынских, английских и венгерских слов получилось что-то вроде: «Где твои родители, мальчик?» Лок судорожно вздохнул; ему не хватало воздуха, глаза жгло. Он хотел бы сказать ей хоть что-нибудь, но слов не было, а горло сжала ледяная рука паники. Он думал, что вырос в тот день, когда вся прежняя жизнь (пусть неяркая, пусть пустая, жизнь, в которой каждый начинался и заканчивался одиночеством) прервалась; вырос вместе с ответственностью и тайнами, унёсшими его в новый опасный мир; вырос в приключениях, которых хватило бы на десять романов; вырос, рискуя собой ради других. Прямо сейчас всё это было неважно. Прямо сейчас они с Софи были просто детьми, потерянными в чужой стране, одинокими и напуганными.       — Вон там наш отец, видите его? — сказала Софи, указывая на Данте. Лок не заметил, когда она подошла, — Мы были в горах, и он повредил ногу. Ему больно идти. Простите нас! Мой брат ещё в шоке.       Нескольких часов, понадобившихся, чтобы добраться до Бухареста, не хватило, чтобы Лок и Софи придумали, что делать с абсолютно невменяемым Данте. Софи, задумавшись и как бы ни к кому не обращаясь, предложила использовать «простой разум». Поднимающиеся вечерние тени скользнули по лицу как пощёчина, и сама ещё не поняв, что сказала, затряслась, и закусила руку, чтобы сдержать всхлипы.       

***

      Никто не смог бы сказать, какое чудо помогло им вернуться в Венецию. За Данте закрылась дверь, и Лок с Софи не видели его неделю или даже больше — они сами потеряли счёт времени. Лето было в самом разгаре, и город заполняли туристы, поэтому, не сговариваясь, дети прятались на крышах (когда с Адриатики веяло призрачной прохладой) или (когда ветра не было) в тенистой сырости узких каналов, где бельё, раскинутое на верёвках между верхних этажей, никогда не сохло. Агентов можно было не опасаться — после происшествия в Румынии и Фонд, и Организацию словно парализовало, так что домой они иногда не возвращались вообще, потому что среди тишины и пыли от мыслей прятаться не получалось. Они исходили всю Венецию по черепице и по брусчатке. Они смотрели в небо и сидели, свесив ноги с моста. Закат. Рассвет. Полдень. Полночь. Повторение. Когда становилось совсем невыносимо, они,ьскрываясь за шумом центра, устраивали спарринг. «Я иду искать» — «Найди меня» — погоня в безумном лабиринте островов. После одного из таких дней (кажется, именно тогда Лок в полусне сказал: «Ты прямо как настоящая венецианка: торчишь на солнце целыми днями. Только тебе это не нужно, ты и так очень красивая») появился Черит. Звонил Гуггенхайм.       Они спешили. Кажется, кто-то внизу указывал вверх. Было всё равно. Звонил Гуггенхайм.       

***

      Данте был дома и слышал, слышал всё. Конечно, Гуггенхайм позвонил. Он не мог не позвонить, потому что Данте так и не написал отчёт. Но написать отчёт значило признать, что она сделала, а он не мог. Это значило признать, что она шпионка — была шпионкой, — а он помнил её другой. А ещё это значило признать, что её больше нет и заверить это своей подписью.       Гуггенхайм звонил ещё раз. И ещё. Через полчаса это больше нельзя было игнорировать. «Пришлю сегодня» — вот и всё, что он написал. Он не мог позволить Гуггенхайму услышать свой глухой, отвыкший от речи голос.       Хотелось кричать. Или молится. Но кому и о чём? Он не знал. Надо было заняться документами. Но как? Сознание услужливо рисовало образ фурии, окружённой тёмным магическим огнём. Силуэт ломался, а лицо треснуло наискось, и сквозь эту щель сочилась вязкая похожая на гниль жидкость. Что-то такое было в её глазах; она поймала его взгляд своим и сквозь адскую пыталась сказать что-то одними глазами. Она смотрела только на него и не давала отвернуться; и он не мог не видеть, как магия сжигает тело и раскалывает черепицу вокруг. Каменная крошка поднялась в воздух; стены содрогнулись и сложились, как карточный домик. Залия до последнего не отпускала его, и он провожал её падение в открывшуюся бездну. Софи и Лок могли видеть только то, как крыша ветхого замка провалилась вниз вместе с двумя фигурами, стоявшими на ней. Дети. Он так подвёл их. Он должен был прислушаться к Софи. Он должен был лучше подготовиться к миссии. Он должен был взять себя в руки, когда всё случилось. А сейчас он должен был вспомнить каждый свой промах. Описать только факты, не возвращаясь к воспоминаниям, чувствуя на себе взгляд мертвой женщины. Предложения рассыпались на слова, слова на слоги. Данте вдруг осознал, что не знает и половину того, что произошло на миссии. У него до сих пор не было половины сведений — придётся говорить с Софи и Локом, придётся вслушиваться в последние часы Залии и держать лицо.

***

      Мать Лока приглашала в Ирландию всех, но Данте не поехал. Это семейный праздник, сказал он. У него тоже есть семья; упомянуть о том, что человека, который воспитал его, сейчас нельзя даже навещать, он не посчитал нужным. Как только дети уехали, он убрал с подоконников свечи и монеты, снял венки с дверей и закрылся на все замки. Рождество пришло тихо. Метцу было немного лучше, так что они даже смогли поговорить. Минут пять, не больше, но даже этому Данте был рад. Нет, пожалуй, не совсем так. Он подумал, что обрадовался. Он должен был. На что это было похоже? Данте задумался. Он помнил, что каждая, даже неосознанная эмоция, каждое случайное впечатление рядом с Залией становились почти невыносимо яркими; он знал, что после того, как она ушла, чувствовал слишком много; теперь — когда это началось? — он будто утонул и лежал на дне реки, наблюдая за всем как бы со стороны, сквозь мутную глубокую воду видя только смутные силуэты. Однажды, вернувшись с миссии раньше, чем предполагал, он был поражён противоестественной тревожной тишиной — побывав в стольких забытых тайных местах, он привык к ней, и мог точно сказать, что это безмолвие кричало об опасности. Очевидно, ждали не его, а детей. Очевидно, это дало бы ему преимущество, если бы он знал, сколько агентов отправили за ними, поэтому он укрылся на крыше ближайшего дома. У них с Локом были одинаковые титаны. Использовать их. Использовать типичных для Фонда. Не использовать своих ключевых, проверенных годами, на которых он полагался обычно. Поражать заклятьями из тени. Появиться в самый последний момент. Все эти мысли промелькнули в сознании почти мгновенно, но принадлежали не ему, а тому опытному искателю, которым он стал и который теперь имел к нему Чему он совсем не обрадовался, так это проекции Гуггенхайма, выскочившей из голотома. Проекция откашлялась и бодро заговорила:       — Данте, дружище! У меня есть миссия для тебя! Возражения не принимаются! Отчёт в этот раз, так и быть, можешь не составлять, но это первый и последний раз — в честь праздника! — и Гуггенхайм расхохотался, потому что карточка, тут же появившаяся на столе, и прилагавшийся к ней билет не предвещали ничего хорошего. Разве могло быть что-то хорошее в задании, названном «Новый год с коллегами»?       — Я знал, что ты будешь в восторге! Поэтому и оформил всё, как официальную миссию! — проекция лучилась радостью, — Я буду ждать тебя, а если не объявишься, отстраню на три, нет, на четыре месяца!       Итак, отстранение. Не угроза, а обещание. Гуггенхайм мог сколько угодно смеяться и по-приятельски хлопать по плечу. Он отлично знал, на что давить — не мог не знать, после того, как Данте завалил его прошениями о назначениях. Пережить один вечер и вернуться — кажется, это было легче, чем остаться наедине с собой до середины весны.       

***

      Было очень непривычно лететь куда-то без команды. Ни бесконечных споров, ни неуёмного энтузиазма. Просто аэропорт. Просто рассвет над тусклыми равнинами Венето. Просто беспокойный сон — он надеялся, что не шептал снова её имя, потому что она опять пришла. Не в языках пламени, не с искажённым лицом, а очень спокойная и серьёзная. Она говорила что-то такое, от чего было горько и радостно, и он тоже хотел сказать, но никак не мог вспомнить, что именно. Когда Залия положила холодную прозрачную руку ему на лоб, вспышка осознания пронзила дрёму — или это был механический голос из динамиков, Данте так и не понял. Они снижались сквозь вьюгу.       Он сразу, нигде не останавливаясь, поехал в штаб Фонда. Собрать почти всех оперативников сообщества — более сомнительного решения Данте не мог себе представить. Остановил такси, прошёл около семи кварталов. Вокруг было слишком много людей, и под их взглядами, скользящими мимо, он чувствовал себя тенью. Снег падал волшебно и тихо, но под ногами толпы превращался в серую слякоть. Подавляюще радостная музыка преследовала его до самой штаб-квартиры, но и когда он вошёл внутрь, не стихла окончательно. Данте огляделся; он не был здесь раньше, но мог бы держать пари, что такое светопреставление творилось тут не каждый день. Что же они собирались праздновать? Провал за провалом, преследовавшие Фонд весь год? Данте поднимался по лестнице мимо заклятий жара, заключённых в сферы и соединённых друг с другом наподобие гирлянд. Опасно, опасно; о чём они думают?       О чём они думают? Зал, полный народа; разодетые люди — кто бы мог узнать в них искателей? Кажется, только он сам ни о чём подобном не подумал. Не хотелось вступать в пустые разговоры; поэтому он улыбался и кивал знакомым, делая вид что ищет кого-то. Пляшущие тела; глупые шутки; пьяный смех. Смех, шутки, тела. Он с трудом нашёл свободный угол и смотрел оттуда на коллег. Коллеги обменивались заклятиями, только что титанов не призвали. Ему самому хотелось бы, чтобы Солвинг был рядом; но это было бы слишком. Дать существу чистого духа напитаться своей тоской, пусть даже притупившейся — нет, никогда. По большому счёту, он никому не мог сказать о ней. Софи и Лок, безусловно, догадывались. Они были сильными, он знал; но имел ли он право взваливать на тех за кого был в ответе, такое знание? Гуггенхайм? Да, боевой товарищ, но при этом старший по заданию. Умирающий Метц? Монтеки с его почти отсутствующей эмпатией? Пожалуй, только Сандра Ламберт могла бы отчасти понять его, но от этого становилось только страшнее. Данте не хотел извлекать из наглухо закрытого сердца такие простые слова, звучащие как приговор: я любил её, я люблю её до сих пор, она любила меня, и наша неосуществлённая любовь её убила, она убила себя, потому что не смогла выбрать между мной и Клаусом, потому что невозможно выбрать, кого убить было бы более мучительно; это был год, ужасный во всех отношениях, но без неё всё будет ещё хуже; всё потеряло смысл.       —... обманываться: прошедший год был для всех нас очень тяжёлым. Более того, Фонду нужно быть готовым к новым ударам. Успехи отдельных команд не могут компенсировать всех потерь; мы не можем не видеть, что ряды Организации пополняются день ото дня. Вы спросите, зачем я говорю то, что все и без того прекрасно знают, и порчу праздник? Вы здесь, потому что я хочу напомнить Вам: источник силы искателя в его воле. И раз Организацией руководит злая воля, раз всё, что их интересует — это сила и власть, она падёт. Всё, что нам нужно — знать, за что мы боремся, и помнить о тех, кто всегда рядом. В качестве такого напоминания я от лица Совета Фонда хочу сделать всем небольшие подарки. Прошу, друзья, подходите! — в руках Гуггенхайма появилась небольшая шкатулка, и он продолжил. — Эти кольца не заключают ни титанов, ни древних секретов. Пока они не представляют никакой ценности, но как только вы возьмёте их в руки — берегитесь! Это ключи от сердца, и ничьей мир больше не будет прежним!       Звуки пропали. Данте на негнущихся ногах пошёл прочь. Вот сейчас кто-то о откроет его душу; что он тогда будет делать? Жестокий, жестокий подарок...       — Эй, дружище, ты забыл! — тяжёлая тёплая рука Гуггенхайма легла на плечо; другой он протягивал гладкое стальное кольцо. Оно упало в его безвольную ладонь и обожгло могильным холодом. Окинув взглядом зал, увидев сияющие лица, преображённые внутренним светом, он понял, чьё именно сердце должен был открыть этот ключ. Он смотрел на бесполезный кусок металла у себя на ладони. Бесполезный, потому что теперь ничто не могло опровергнуть её смерть. Данте развернулся, не обращая внимания на Гуггенхайма, и вышел в ночь.       Он шёл без цели; ноги несли его по незнакомому городу. Всё думал: если бы узнал о предательстве до её смерти, смог бы возненавидеть? смог бы разлюбить? или стал бы ненавидеть себя? сдал бы Фонду? отпустил бы? Возненавидел бы и её, и себя; не стал бы любить меньше. Ему вдруг представилось, что он забрал Залию на остров в Северном море, абсолютно безлюдный. У них был бы маленький дом и большая белая лодка. И не нужно было бы прятаться. Можно было бы только любить. И ничего больше. Ничего.       Ничего этого не будет и не было бы никогда, думал он крутя в пальцах злополучное кольцо. Оно как-то само собой скользнуло на палец. И тут Данте увидел.       Залия стояла прямо перед ним, ничуть не изменившаяся, если не считать того, что взгляд был прямой и открытый. В её глазах было столько тоски и нежности, что ему хотелось плакать, а ведь даже тогда он не выронил и слезинки. Данте бросился к ней, но в руках остался только вихрь снега. А вот кольцо — кольцо потеплело. Данте уставился на руку: от зеленоватого свечения чернёного серебра на безымянном пальце темнота вокруг и внутри не отступала, нет, только рассеивалась слегка. Но и этого пока было достаточно. Данте поднял голову, расправил плечи и с лёгкой улыбкой, в которой больше не было горечи, тихо произнёс:       — Искатель, у тебя есть миссия.