сон в зимнюю ночь

      Почему-то Гону немного нервничал. Его не напрягали ни люди вокруг, ни стесненная, прямо сказать, обстановка барбекю-кафе, в котором он смиренно дожидался своих сегодняшних сотрапезников – дело, скорее, было в том, кого он ждал. Дохун и Донхва были не в счет: говоря по правде, о них он вспомнил опосредованно, строя расстановку сил, ибо маленький коллектив – это всегда определенная синергия, влияющая на успех взаимодействия и построение гармонии. Как человек, имевший определенный руководительский опыт, пусть и среди других трейни, он не мог не принимать это в расчет. Суть всегда центр, ядро такой группки, и именно о нем – о том, из-за кого все это, собственно, и затевалось, Гону и раздумывал все то время, что проводил в ожидании.       Он, Ли Санвон собственной персоной, появился вместе с упомянутой парочкой: входя в помещение, полное густого тепла от раскаленных жаровней и алкогольного дыхания почтенной публики, новоприбывшие принесли с собой февральскую прохладу, смех и тонкий запах какого-то диковинного парфюма: Гону уловил его, когда Санвон опустился на стул рядом с ним и оправил свою приталенную толстовку – слишком уж какую-то короткую, чтобы называться оной. Он невольно поймал себя на мысли, что с такой длиной одежды можно застудить себе всю поясницу, но сразу после вспомнил, что на его памяти Санвон великое множество раз надевал то, что хотя бы частично оголяло его живот и демонстрировало любопытному зрителю полоску голой кожи. Не изменял себе даже зимой – весьма промозглой в этом году, надо заметить.       Это могла быть встреча друзей, ни к чему не обязывавшее застолье в миниатюре, но им оно являлось только отчасти, потому как выступивший инициатором Гону имел ныне дело большой ответственности, а именно – вызнать у Санвона, не желал ли тот примкнуть к нему в его дебютном пути трейни в компании, в которой стажировался. Остальным же негласно предлагалось выступить в роли облагораживавшей антураж массовки, так как на них сие щедрое предложение не распространялось – ну, чтобы ситуация не выглядела уже совсем как голимое рекрутство (чем и без того была). Неудивительно: с тем, какой лакомый кусочек представлял из себя Санвон, особенно после своего ухода из HYBE, заполучить его желал не один лейбл – и компания Гону не в последнюю очередь. А с тем, что когда-то раньше они уже были знакомы и приятельствовали (корейская индустрия развлечений была тесна почти до неприличия) именно его и заслали прельстить эту райскую пташку, искавшую себя в чем угодно, только не в айдольстве, будь тот хоть приготовление кофе в претенциозной крафтовой кофейне, хоть любительский диджеинг. От стороннего энтузиаста Санвон и визитки бы не принял, с вежливой улыбкой сославшись на то, что покамест не заинтересован в дальнейшей публичности, а вот прежнего знакомца хоть выслушал бы.       К поставленной перед ним задаче Гону отнесся со всей ответственностью, отчетливо понимая, что вместе с таким во всех отношениях прекрасным принцем его шансы на скорый (и успешный) дебют значительно возрастали. Всегда пунктуальный и исполнительный, он желал приложить все усилия, чтобы добиться своего. Так было с отличными отметками в школе, со спортивными достижениями, с закалкой воли и характера, а теперь это коснулось Санвона, его новой цели.       Ужин прошел совсем неплохо, Гону бы даже сказал, многообещающе. Санвон легко поддерживал беседу, смеялся над шутками и вообще вел себя вполне непринужденно, что, определенно, налаживало между ними некий мостик спустя все то некоторое время, что они, разошедшиеся кто куда, не общались. В иные моменты Гону и вовсе думалось, будто Санвон желал только его компании – особенно когда задерживал на нем взгляд опушенных длинными ресницами темных глаз, безмолвно сообщая о своем интересе. Это на самом деле можно было расценить как нечто двусмысленное, потому как двое других присутствовавших тут же, за столиком, подобным вниманием не удостаивались, и на них ночноокая наяда смотрела спокойно и открыто. По-приятельски расслабленно, не имея скрытой цели обольстить и заинтриговать.       Ну, или, быть может, Гону так только показалось, и он выдавал желаемое за действительное. Он вообще был не особо силен в считывании чужих намеков, и когда в школе какая-нибудь миловидная девчонка, робея, признавалась ему в чувствах и говорила, что давно была в него влюблена, это становилось для него новостью. А впрочем, обыкновенно совершать подвиги во имя высоких идеалов было предписано сильной половине человечества, и это ему до́лжно было завоевывать, а не дожидаться у моря погоды.       Сейчас, с Санвоном, действовать надлежало примерно так же, но постепенно, без перегибов и лишнего давления (был за ним такой грешок, который сам Гону, работая над собой, пытался усмирить). Не то чтобы это было миссией на выживание, где любой неосторожный шаг вел к схлопыванию Вселенной или типа того, и все же он не хотел упускать такой шанс, что, к тому же, будто сам ходил вокруг него и нет-нет да и касался, как хитрая лисичка, своим хвостиком – попробуй, протяни руку и поймай свою удачу.       – Здорово посидели, – сказал Санвон как бы между прочим, когда они неторопливо брели по направлению к автобусной остановке. – Наверное, трудно было выкроить время... При твоем-то плотном графике.       Неожиданно для себя самого, чтобы побыть еще немного вместе, Гону соврал, что им по пути (соврал ли? В риторическом смысле, скорее, нет), и потому, распрощавшись с остальными двумя, которые, на счастье, ушли в противоположную сторону, был немало доволен тем, что его предложение было встречено очаровательной улыбкой и потупленным взором.       – Я был рад увидеть тебя, – ответил на то Гону, держась рядом со своим субтильным спутником невозмутимо, но с мягким дружелюбием, как какой-нибудь сериальный бойфренд – разве что локоть не предложил, под который тот мог бы его взять. – Поэтому... Это пустяки. В смысле, что мне несложно поменять расписание, если мы можем встретиться.       – «Мы» – это, в смысле, мы двое? Донхва и Дохун, вероятно, будут опечалены, что им не нашлось места в нашей идиллии, – хихикнул его фаворит, а затем посмотрел на Гону снизу вверх, все так же сладко улыбаясь. – Но не волнуйся. Я сохраню это в тайне.       – Очень мило с твоей стороны. Хотя, пожалуй, я вполне пережил бы, если им стало бы что-то известно.       – Тогда почему ты решил воспользоваться ими, как ширмой, приглашая меня на сегодняшний ужин?       Проницательности Санвону было не занимать, пускай с тем, как Гону весь вечер стремился как-либо поухаживать за ним, первым передавая то или иное блюдо, предлагая пополнить полупустой стакан, а при первом появлении даже галантно отодвинув для него стул, это считывалось на раз-два. В общем-то, совершенно нехитрая задачка, с которой бы справился любой, у кого было два глаза. О, Санвон знал о том, как хорош собой – настолько, что не перечесть было рыцарей-претендентов на изящную руку этой прекрасной дамы, и все же Гону не мог не предпринять активных действий, дабы привлечь его внимание и стать не «одним из многих», а «тем, кто преуспел».       Тем не менее, заданный в лоб вопрос заставил его немного замешкаться. Когда Санвон звучал подобным тоном, то возникало ощущение, будто ответ ему уже был хорошо известен, и осведомлялся он лишь по той причине, что желал проверить чужую реакцию. И именно от нее, от этой самой реакции, напрямую зависело, каковы будут шансы очередного завоевателя на любовном поприще. По одну сторону зиявшей тьмой пропасти – пленительное и головокружительное приключение, по другую – пожизненная френдзона, а над ними – мужественно державшийся равновесия бесстрашный канатоходец, которой без устали следовал по натянутому в воздухе тросу.       – Что ж, ты раскрыл меня, – он улыбнулся и даже, являя свою безоружность, приподнял обе руки в легком жесте. – Наверное, я был слишком очевиден. Признаю, я действительно прибегнул к прикрытию, но это потому, что... Потому что я не хочу упускать то, о чем... Думаю уже долгое время.       Он говорил аккуратно, но вполне искренно, хотя и это можно было истрактовать двояко – ибо не он ли посвящал всего себя тренировкам к маячившему на горизонте дебюту и возлагал на него большие надежды? Ведь именно о нем и речь, а вовсе не о Санвоне, правда?       Выдержав нужную паузу, он продолжил:       – Я... не хотел, чтобы ты чувствовал себя неловко или скованно рядом со мной: мы… все-таки не виделись какое-то время, – справедливо заметил он: как бы Санвон, судя по его социальным сетям, ни любил вести светскую жизнь, тот оставался интровертом, и куда чаще предпочитал нечто более размеренное и спокойное. В этом они очень походили друг на друга, и Гону эта общность только располагала. – Я не был уверен, что ты вообще согласишься, если честно. У меня создалось впечатление, будто ты... Ну, знаешь, вообще завязал с... прежней жизнью.       Было очевидно, на что он намекал: по крайней мере, дополнительных разъяснений на то не потребовалось. Непринужденно размышляя над услышанным, Санвон сохранял на лице благостную улыбку, и Гону лишь надеялся, что как-либо ненароком не задел его упоминанием о былом. Лично он, например, если бы из-за какого-нибудь стороннего обстоятельства его годы труда были в одночасье перечеркнуты, а успешную карьеру слили в унитаз, возненавидел бы все и вся.       – Может, и нет, – сказал, наконец, Санвон, имя ему – ангельское благодушие, – Предпочитаю не загадывать слишком далеко, ибо кто знает, как оно вообще может сложиться. Если появится знак свыше, я непременно к нему присмотрюсь.       Гону покачал головой, впрочем, не имея намерений спорить; в том был весь его спутник – легкий на подъем, но и столь же непредсказуемый, витавший зачастую в облаках, а не твердо стоящий на земле. Шоу-бизнес, конечно, тоже не оплот стабильности, но и работа в кофейне – это не серьезно. Ни тебе толкового будущего, ни перспектив – как Санвон мог этого не понимать? Или все он отлично понимал, но плыл по течению, не обременяясь ответственностью и всецело наслаждаясь бурной молодостью?       Что ж, если подумать, то это даже простительно – с его-то потрясающей внешностью. Гону и на свою не жаловался, но в этом отношении воздавал Санвону должное самым объективным образом. Из них двоих он, рожденный на месяц раньше, был будто бы старше и ментально, и потому вполне готов был взять на себя роль того самого «обстоятельного взрослого», который руководил, распоряжался и думал за двоих, чтобы милая вешняя пташка, порхавшая вокруг, не забивала свою хорошенькую головку житейскими трудностями.       – А я люблю знать все наверняка и продумывать все наперед, – здраво заметил Гону. – Это облегчает жизнь, по-моему.       – Но разве так не менее интересно?       – Напротив. Так ты можешь держать ситуацию под контролем и ощущать свое своим.       Санвон на это лишь многозначительно улыбнулся, уловив интенцию. Он одарил Гону долгим взглядом кошачьих манких глаз снизу вверх, являя все крывшееся в нем цветущее очарование, и, пожалуй, стал как никогда спорен вопрос о том, кто в самом деле владел ныне моментом и всеми мыслями своего сопровождающего, который, между тем, сиюминутно испытал нечто томительное, стянувшее низ живота в тугой узел, как если бы он вспыхнул аппетитом – предельно ясно, какого именно толка.       Гону еще долго думал над тем, что тогда его захватило. Нет, он осознавал, что Санвон ему нравился, и весьма отчетливо, однако когда они с ним были вдвоем на пустующей автобусной остановке (какой-то кинематографично безлюдной, несмотря на не самый поздний час), его и вовсе словно пронзило с головы до пят, точно до той поры истинное любовное волнение ему было неведомо. Справедливости ради, кремнем он не был, и даже питал когда-то в старшей школе некоторую поверхностную симпатию к тем, кого сейчас едва припомнил бы, но то, что ощущал он сейчас было каким-то особо волнительным.       На прощание, перед тем, как сесть на подоспевший транспорт, Санвон разгладил своему провожатому лацканы пальто, выказывая этим невинным жестом свое расположение, а с ним и ненавязчивое согласие на то, чтобы продолжить их общение дальше. Гону надеялся, что не выглядел в его глазах прилипалой, когда в тот же вечер, чуть спустя, написал ему ни к чему не обязывающее сообщение с вопросом, хорошо ли тот добрался до дома, но эмодзи в виде сердечка, которым Санвон сдобрил ответное свое послание, где писал, что все в полном порядке и что «был рад встрече», несколько его успокоило.       Продолжили они списываться и потом, и все чаще Гону ловил себя на том, что ждал, когда Санвон ему напишет. Он просматривал его посты и истории, ставил молчаливые «лайки», потому что не хотел вторгаться в чужое личное, пускай и виртуальное, пространство, хотя сам объект его интереса нисколько не давал понять, что его напрягала подобная настойчивость и даже обмолвился как-то невзначай, что в иных случаях это думалось ему впечатляющим – когда ради своей цели человек не останавливался ни перед чем. Знал ли он, что сам являлся целью или выводил на активные действия непреднамеренно – одному богу известно. Как бы то ни было, Гону воспринимал это как положительные знаки, ибо в противном случае Санвон не уделял бы ему столько времени и уж точно не воссиял бы, как летнее солнце, когда они столкнулись друг с другом в следующий раз.       А произошло это в самом деле случайно: в редкий выходной, выпавший у него на будний день, Гону, покой которому лишь снился, был занят целой уймой дел, и по пути в очередное место, требовавшее его личного присутствия, решил сделать небольшую передышку и взять кофе. То, что кофейня, в которой работал Санвон, и стала его перевалочным пунктом, было чистой воды совпадением – но, что и говорить, совпадением крайне приятным. Как, собственно, и то, что у него в тот день была смена.       – Какие люди, – прощебетал самый прелестный бариста на свете, одаряя гостя белозубой улыбкой. – Давненько не виделись.       – И правда, – согласился с ним Гону, весь поплывший, как мальчишка, от такого подарка судьбы. – Успел порядком по тебе соскучиться.       Напарник Санвона, невысокий и коренастый парень, не особенно старательно натиравший стойку и заодно гревший поблизости уши, крякнул от такого неприкрытого флирта. Раскрывший свое безыскусное инкогнито на сим обмене любезностями, он закатил глаза – вероятно, не впервые становясь свидетелем того, как его обворожительному приятелю вручали пылающее влюбленное сердце, – после чего удалился на некоторое приличествующее расстояние, оставляя голубков. Сам же Санвон, немало польщенный услышанным, слегка встряхнул волосами в своей непринужденной красивой манере, давая Гону полюбоваться собой еще одно лишнее мгновение перед тем, как осведомиться у него, что он будет заказывать.       – Не буду оригинален и возьму холодный американо, – ответствовал тот, разумеется, не упустивший ни секунды этого маленького чу́дного зрелища. – Средний.       – Что-нибудь на десерт? – полюбопытствовал Санвон, улыбаясь столь невинно, будто ничего «такого» в свои слова он не вкладывал, и они не прозвучали как самый настоящий намек на то, что главная сладость здесь – это он сам.       Гону мог бы не поддаваться на очаровательнейшую из уловок, но проявить подобное небывалое мужество ему было решительно не под силу.       – Ну, твой номер телефона у меня уже есть, так что... – он пожал плечами, занимая непринужденный вид, мол, подобным его не смутить. – Или ты не о том?       – Ким Гону-шши... – цокнул языком Санвон, донельзя довольный и оттого разрумянившийся как спелый розовый персик; с каким-либо иным ответом он так и не нашелся, однако ему определенно пришлось по душе то, как Гону держался с ним и что говорил.       Пожалуй, тот вполне заслуживал мимолетного соприкосновения пальцами, когда получал свой кофе. «Так держать, Ким Гону», только и думалось удачливому ухажеру, чье сердце очень вовремя решило от этого нежного контакта выкинуть очередной кульбит. «С тобой кокетничает Мечта».        И все же было совершенно необходимо держать голову в холоде и помнить о том, что изначально его целью было не соблазнить Санвона (чему он не без удовольствия предавался все это время), но предложить ему стать частью проектной группы, и – чем черт не шутит? – вместе дебютировать. Его внешность была на высоте, в его навыках Гону не сомневался, и у него сложилась бы отличная динамика вместе с другими отобранными компанией стажерами. Упустить его было бы глупо до невероятности, тем паче, что эта золотая рыбка, судя по всему, уже клюнула на заброшенный им крючок.       А кроме того, это дало бы им повод быть вместе не только как мемберам одной группы, но и как... паре, вероятно? Конечно, пока что статус их зачинавшихся отношений был неясен и не то, чтобы определен какой-либо конкретикой, однако сам Гону был твердо уверен, что сейчас их связывало нечто большее, чем просто дружба. Он чувствовал влечение к Санвону, а тот же, очевидно, был нисколько не против сломить все оставшиеся невидимые межличностные барьеры, подходя ближе, ближе и ближе. Для очень многих служебные романы были неприемлемыми по целому ряду этических вопросов, но Гону против них не возражал, находя определенное удобство в том, чтобы встречаться с тем, с кем бок о бок работаешь. Он – трудоголик и карьерист, и потому партнеру (или партнерше) пришлось бы мириться с тем, что в их постели всегда будет незримый третий персонаж – «работа». Деля же ее, двое могли понять друг друга куда лучше, и той ненужной напряженности, которая неизбежно бы начала возрастать с первого же мгновения, когда Гону предпочел свиданию лишнюю ночную тренировку, могло и вовсе не быть, как если то был человек отличной от его сферы деятельности, не понимавший его приоритетов.       Нужно было лишь подтолкнуть колеблющегося, дабы расставить все точки над «i» окончательно – что могло стать для того лучше «дружеской» поездки?       Идея принадлежала директору компании, в которой стажировался Гону – кому ж еще. Он, ушлый и беспринципный, живо интересовался успехами подопечного в обработке сего драгоценного камушка, и, регулярно получая весьма положительную обратную связь (впрочем, без излишних частных подробностей), был крайне доволен проделываемой работой – помимо, конечно, ежемесячных смотров, где стажеры обыкновенно представляли итоги своих вокально-танцевальных трудов (Гону, к слову, справлялся лучше остальных). В один из дней, оставшись с глазу на глаз со своим протеже, он сообщил тому, что кое о чем договорился, дабы итоговая стадия «переговоров» стала финальным штрихом в их кампании, и невозможно красивый Ли Санвон, фактически готовый артист, нуждавшийся в менее обширном пестовании в нем навыков, чем другие, «зеленые» трейни, подписал контракт именно с ними. Размер и обширность связей их маленькой компании полностью компенсировала нахрапистость и циничность, с которыми те шли по головам. Чай, не крупное агентство, которое могло позволить себе перебирать айдолами и отбрасывать за их несговорчивостью.       – На следующих выходных отправитесь в Саппоро, – заявил директор с такой нерушимой уверенностью, будто Санвон уже дал на то свое согласие и вручил все свои документы. – Менеджеров не делегирую – будет эдакая неформальная поездка без лишних ушей. Спокойно чтобы все было. Приватно. Ну, а ты уж там мальчишку как-нибудь додавишь: так, мол и так, все дадим, всем обеспечим, главное – соглашайся, пойдем к мечте вместе, или какой там еще романтической лабудой можно вдохновить. Справишься? Ну, конечно, справишься, не маленький. На перелет и всякое по мелочи выкроил вам из бюджета фирмы некоторое количество средств, а вопрос с гостиницей на моем двоюродном брате: жена у него, хоть и из местных, но с приданым... Кхм, в общем, будет, где остановиться. А виды там какие, в горах!.. Брат говорил, в этом году снега особенно намело...       С ценных указаний фокус в монологе господина директора, судя по всему, уже воспользовавшегося когда-то прежде братниным гостеприимством, постепенно сместился на красочные описания горных ландшафтов, горячих источников, нетронутой японской природы, «девственницы-дикарки», как обронил он, скабрезно улыбаясь, и Гону, прислушиваясь к нему не так внимательно, как поначалу, бегло прикидывал расстановку сил. Что и говорить, возможность окончательно переманить Санвона на свою сторону была отличной. С другой стороны, не сможет же он притащить его с собой силком. Если тот не согласится, ничего из задуманного попросту не произойдет, и тогда придется выискивать иные другие пути. Санвон, очевидно, не был против красивых ухаживаний и пылких признаний, но полностью оплаченное третьим лицом путешествие на уик-энд, маскировавшееся под «дружеское», но имевшее под собой явственные рекрутерские намерения, кому угодно могло показаться... неуместным. Бесплатный сыр бывал лишь в мышеловке, и за все в этой жизни приходилось платить.       Однако Санвон в этом беспринципном и бесстыжем мире голимого капитализма и рыночных отношений был нежной феей, легковесно порхавшей близ всего яркого, искрившегося и манящего, и потому не слишком-то долго думал, когда буквально тем же вечером Гону набрал его номер и как бы между прочим предложил поехать в чудесный, заснеженный Саппоро, по-настоящему зимний уголок страны Восходящего солнца, чтобы провести время один на один вдали от городской суеты шумного Сеульского полиса.       – Подумал, что тебя может вдохновить эта поездка, – присовокупил инициатор с чрезвычайной аккуратностью. – Ты первый и, честно говоря, единственный, кто пришел мне на ум в качестве моего «+1».       Хотя сама по себе вся эта затея и имела двойное дно, в том, что он хотел быть рядом с Санвоном и много о нем думал Гону не врал. Неожиданно для самого себя он как-то уж очень стремительно влюбился, чего раньше с ним не происходило. Но мог ли он противиться этим источавшим мед, с томной поволокой глазам, смотревшим то с едва заметной искрой, то с рассеянной нежностью, и оттого особенно пленяющему их взору, увлекавшему в свои бездонные омуты? Знал ли от того противоядие? Главным образом, применил ли его, если бы даже владел рецептом?       Он честно признался, что поездку организовала компания, однако представил то жестом щедрости, некоей своеобразной программой, что поощряла выбранного стажера, добившегося наибольших успехов по результатам текущих смотров, непродолжительной, но полностью оплачиваемой «путевкой». С собой отличившийся мог за компанию взять кого-либо по своему усмотрению, и потому выбор Гону пал на Санвона, с кем они немало сблизились за последние недели. По существу, он и не врал вовсе. На голову ли он выше прочих трейни своей компании? Вполне. Верно ли, что маленькое путешествие сулило приятные впечатления? Определенно. В самом ли деле лишь Санвон был тем, с кем он желал бы его разделить? Сотню, тысячу раз «да». Ну, а все прочие неприглядные причины не должны были никого интересовать.       – Неожиданно, конечно... Но я буду очень рад, – даже по тону голоса на том конце провода было слышно, что Санвон улыбался; Гону мог даже мысленно обрисовать, как зарделись от того, будто наливные яблочки, его щеки, до которых он желал бы дотронуться, чтобы любовно огладить. – Мне так приятно, что ты выбрал именно меня.       Где-то в глубине души Гону стало немного не по себе. Наверное, это были отголоски совести, упрекнувшей его за всю эту бесчестную игру, в которую он не только ввязался сам (не без причины), но и потащил за собой того, кто не был столь же циничен, как он, как руководство его компании, как, в общем-то, шоу-бизнес всецело. Конечно, Санвон, наверняка и сам хлебнувший всякого за годы стажировки, мог не быть невинным агнцем, и все же он не заслуживал подобного отношения, продиктованного личными эгоистичными интересами.       Однако то чувство Гону поспешил в себе подавить. Излишне честная совестливость как концепт казалась ему тем упрямым, несгибаемым фактором, который в реальной жизни только мешался, и потому поверялся ему он нечасто. Если следовать моральному компасу бездумно и слепо, он непременно заведет не туда, в такие этические дебри, в которых и сам ногу сломишь. Рассудок – вот лучший проводник: холодный анализ на трезвую голову всегда приходил ему на помощь и всегда держал на плаву. Если где-то нужно слукавить, чтобы получить желаемое – значит, так было правильно. Санвон, которому необязательно было знать всех тонкостей, будет ему еще благодарен. Он ведь думает за них обоих, верно?       Вылетали они утренним рейсом – довольно ранним (с заблаговременной регистрацией и подавно), и потому все было словно объято невесомой, эфемерной дымкой всеобщей сонливости, в коею укутался и спутник Гону, жавшийся к нему в поисках тепла, пока они смиренно ожидали начала посадки. Купленный здесь же кофе, скромное подобие тех напитков, что делал сам Санвон в своей претенциозной кофейне, нисколько не придал ему бодрости, и потому он дремал, устроив голову на плече старшего, который, впрочем, нисколько не был против такой доверительной непосредственности. Сейчас, когда они были предоставлены сами себе, атмосфера казалась последнему расслабленной и вместе с тем несколько непривычной – ибо, как истинный контрол-фрик, он никогда ничего не пускал на самотек, и даже маленькое их путешествие распланировал вплоть до мелочей, чтобы никакие досадные недоразумения не испортили им отдых.       Но своим присутствием Санвон дарил ему некое подобие душевного покоя, умиротворял, настраивал на совершенно благостный лад. Конечно, все будет отлично – иного и быть не могло. Пускай пока что они еще не были в отношениях, тот, ради кого все затевалось, был отзывчив и сговорчив, и это немало подстегивало Гону к дальнейшим действиям. Он был уверен, что все буквально шло к тому, чтобы они стали парой, так что этот уик-энд станет для них не просто прекрасным воспоминанием, но и новым началом. Такой романтик, как Санвон, всенепременно бы оценил это и считал, как знак свыше.       Живой и бойкий Сеул провожал их прохладным свечением солнца раннего утра, а флегматичный, размеренный Саппоро встретил новоприбывших затянутым белесыми облаками, что простыней, полуденным небом, по-зимнему вечнопасмурным и отрешенным. Местные были под стать этой бесстрастности, и выполняя свою каждодневную работу, не лучились нарочитым оптимизмом, а делали ее старательно и вдумчиво, погруженные в себя и свой крошечный мир, хотя суета аэропортов плюс-минус везде была одинаковая – просто в Японии чуть более сдержанная и упорядоченная.       На выходе их перехватил кузен господина директора, от здешних жителей, преимущественно плосколицых, внешне отличавшийся разве что своей скуластостью, а еще – нравом и говором с запинающимся, подчеркнутым акцентом. Впрочем, с земляками он сразу же перешел на корейский, невероятно довольный тем, что ему нашлось, с кем поговорить. Он не смолкал практически ни мгновения с той секунды, как увидел двух визитеров и те сели в любезно предложенный им транспорт, подержанный, но исправно работавший внедорожник, который и повез их по направлению к гостинице, где они должны были остановиться. Водитель выспрашивал, как обстояли дела в столице, что было новенького, Гону вежливо ему отвечал, но куда более занимал его сидевший рядом Санвон, в разговоре особо участия не принимавший, но с неподдельным восторгом рассматривавший виды вокруг. Из всех достопримечательностей именно он был самой восхитительной и стоящей всего внимания.       В новизну для Санвона был и тип гостиницы, где они должны были остановиться. Это был старый традиционный рёкан, переданный прежними хозяевами в управление единственной своей дочери, Юмико-сан, на которой и был женат директорский двоюродный брат. Склонив перед гостями голову в знак учтивости, на что те ответили ей тем же, помня о вежливости, она повела молодых людей в их номер, находившийся почти в самом конце узкого коридора на втором этаже, после чего, исчезнув как тень, удалилась.       Сам номер был обставлен минималистично, но со вкусом: из мебели здесь стоял только маленький низкий стол-котацу, в одну из стен был встроен шкаф с раздвижными дверьми, в другой располагалась ниша токонома, где находились изящная икэбана и подставка с тлеющими благовониями, окурившими помещение, а на стене висел свиток с несколькими иероглифами, выведенными, казалось, наспех, но на деле обрисованными крайне аккуратно. «Сон на заснеженном пути», гласила та надпись, что бы то ни значило. Сёдзи, предлагавшие гостям раздвинуть их и выйти на балкон с панорамными окнами, демонстрировавшими потрясающей красоты горные виды, были наполовину приоткрыты. На теплом полу, предметом большой надобности в доме в вечномерзлых горах, уже лежала подготовленная для постояльцев пара футонов с кропотливо взбитыми продолговатыми подушками. То, что они находились очень уж близко один к другому, выглядело двусмысленным, но с тем и довольно занятным: Гону был бы не прочь погреть Санвона в своих объятиях темной зимней ночью.       Впрочем, до тех пор их ждала немного иная активность, и начать было решено с прогулки в горах, подняться куда предлагалось по канатной дороге, дабы полюбоваться видами с высоты. Сказано – сделано, тем более, что расположен был рёкан таким образом, что все находилось в пешей доступности, а мороз, хотя и сковавший все вокруг, не был пронизывавшим до костей, и до отправной точки он дошли, не ощущая ни холода, ни усталости.       Компанию в кабинке им составила пожилая японская пара, почти все время безмолвствовавшая, и только изредка справлявшаяся друг о друге. Санвон нашел это чрезвычайно трогательным, и шепотом поделился тем с Гону, улыбаясь. Когда он незаметно для попутчиков, сидевших напротив, потянулся к нему, чтобы сообщить это, то непроизвольно подвинулся ближе и прижался к старшему изгибом бедра. Это можно было бы счесть случайностью, однако затем Санвон не отстранился, не вернулся на прежнее место, хотя на скамье было достаточно его и для кого третьего. В извечной игре «в поддавки», где ведомые давали ведущим достаточно пространства для маневренности, то прямо значило, что он был нисколько не против иных других тактильных контактов, и потому Гону не менее аккуратным жестом пристроил руку на спине Санвона, затем же случайно скользнув ею вниз, до хрупкой линии талии, прощупывавшейся даже через теплую куртку.       Он был готов поклясться, что розовый румянец, вмиг проступивший на щеках его прелестного спутника, был отнюдь не от студеной погоды, и даже не от всей той косметики, которой младший в изобилии пользовался. Все в Гону всколыхнулось от мимолетной мысли о том, что он мог бы стать причиной еще большей краски, в которую вогнал бы Санвона, совершенно обессилевшего перед ним, его уверенностью и напором, ненавязчивым, но ощутимым. Ожидание было томительным, но оно же и подогревало обоих, подталкивая на постепенное сближение.       На лыжах не катался ни один, ни второй, и потому этой обязательной частью любой туристической программы в Саппоро они решили пренебречь, вместо того отправившись в город, после того как вдоволь налюбовались заснеженными горными видами. Разговоры складывались сами собой, а шутки Санвона, основанные на игре слов, и потому скорее, милые, нежели смешные, вызывали у Гону теплую улыбку – в особенности еще и по той причине, что произнеся очередную, младший, ожидая видимой реакции, внимательно смотрел на собеседника, и блестевшим его глазам ну совершенно никак нельзя было ответить «нет» и не оценить невинные его каламбуры.       Пройдясь по рынку Нидзё, одному из больших центральных рынков, месту, что как нельзя лучше передавало здешний колорит, они, соблазнившись аппетитной едой, подаваемой тут же, остановились на поздний обед-ранний ужин. В отличие от пищи дома, донельзя острой и имевший яркий оттенок, их трапеза здесь была мягкой и солоноватой, куда более нейтральной, чем жгучие корейские блюда. Но менее вкусной она оттого не стала, и на двоих парочка попробовала предложенное им разнообразие: кайсэндон с обилием морепродуктов, жареные на гриле гребешки со сладким васаби, суп из краба, сиречь бульон, немного лапши и много крабовой мякоти, такояки с осьминогом, а также некоторые закуски. Они специально взяли разного и по порции, чтобы успеть оценить сразу несколько блюд. Идею предложил Санвон, и в процессе, как маленький воришка, то и дело ловко цеплял палочками еду прямо из тарелки Гону, отправляя затем украденное себе в рот и довольно улыбаясь. Тот же лишь усмехался, и вместо ответного вероломства, напротив, выбирал для младшего наиболее сочно выглядевшие кусочки соленой рыбы и подкладывал ему к рису.       Хотя обычно Гону никогда и ни перед кем не стремился афишировать какую-либо свою личную жизнь, и даже если бы у него появилась девушка, он держал бы то в тайне не только от компании, но и от семьи и друзей (до той поры, пока это не начнет перерастать во что-то серьезное), с Санвоном все было по-другому. Словно бы весь мир стал вокруг него одного, и лишь его мерцание, как крохотной путеводной звездочки, было для него значимо. Волшебство оседало пыльцой в его легких, не давало дышать полной грудью, если Санвон не смотрел на него, и высвобождало их из стальных оков только когда тот вновь обращал на него свой сияющий взор. Это было подобно пленительным черным чарам, но рассеивать их ему отчего-то совсем не хотелось.       Честно говоря, Гону не думал про возложенную на него миссию, а вовсю наслаждался каждым проводимым вместе с Санвоном мгновением. Ему нравилось вести с ним легкую беседу о том и о сем, идти близ и мимолетно соприкасаться руками, гуляя по парку Одори, куда они направились после еды. Еще хранивший отголоски праздника юки мацури, тот казался еще более располагающим и гостеприимным в ослепительно белом своем одеянии с неубранными покамест фигурами из снега и льда. В моменты, когда между ними устанавливалась тишина, гнетущей или неприятной она не казалась: она, совсем наоборот, будто давала посмаковать услышанное или сказанное, и послевкусие это не уступало сладости взглядов и слов.       Продолжилась магия чу́дного мгновения и по возвращении в рёкан, в дышавших жаром горячих источниках. Санвон появился немногим позже того, как в воду зашел Гону, и то дало последнему тайное удовольствие поразглядывать его обнаженное тело. И пускай пах тот стеснительно прикрывал небольшим полотенцем, непременным атрибутом посещения онсэнов, все прочее было представлено чужому взгляду во всей своей первозданной красоте. И плавные линии плеч, и контраст между талией и бедрами, округлыми, скорее, по женскому, а не по мужскому, типу, и подтянутый, но в то же время мягкий живот без четко выделенного пресса. Весь гладкий и белый, что молоко, Санвон явил себя ему без одежды впервые, и Гону испытывал почти неудержимое желание коснуться этой фарфоровой кожи – губами, руками, плотью одна к другой. Пар от воды, вкупе с холодным воздухом, был дивным контрастом – каковым, вероятно, могли бы стать и они, сопрягшись телами.       Несмотря на то, что помимо них в онсэне были еще другие мужчины, поодиночке или в небольшой компании, некое подобие уединенности создавалось за счет зонирования и изгибистой, причудливой формы самой купальни: облюбовав один из потаенных уголков, скрытых от посторонних глаз на некотором отдалении, двое, безмолвствуя, наслаждались мгновениями вязкой, теплой интимности, что составляла сам воздух, которым они дышали, что напитывала их изнутри, сообщая то взгляду, то жесту некое двойное значение. Санвон расположился напротив Гону, на крайне малом расстоянии, и с тем, как он прельстительно улыбнулся, порозовевший, последний позволил себе оценивающие, почти непристойные взгляды – и, конечно, довольно скоро провокация сделала следующий свой виток по нарастающей:       – У меня так болят плечи... – сообщил вдруг Санвон и вздохнул так тяжко, что не откликнуться на его страдания было бы попросту бесчеловечно. – Гону-я... Ты умеешь делать массаж?       Диплома массажиста у Гону не имелось (не то, чтобы он когда-либо вообще задумывался о подобных навыках), однако было ясным как божий день, что в профессиональном уходе в этом смысле просивший его прелестник и не нуждался. Санвон предлагал прикоснуться к нему, и сделать это не мимолетно или по случайности, а прямо, намеренно и очень чувственно. Он давал понять, что мог и хотел стать ближе, и массаж – лишь предлог, невинный повод ощутить чужие сильные руки на своем мягком, нежном теле. Всём теле – ибо не ограничивал же он искавшего связи с ним лишь одной областью, верно?       – Двигайся ближе, – отозвался Гону, пряча явную готовность за мнимым спокойствием; сокрыть, как моментально напряглось все в низу его живота, стоило Санвону усесться аккурат у него между ног, составляло, конечно, трудов куда бо́льших.       Он не строил иллюзий относительно своего мастерства, но судя по тому, как реагировал Санвон, действовал он в верном направлении: главным образом, о том свидетельствовали едва слышимые удовлетворенные вздохи и расслабленность, с коею он отдавался массажу. Гону был старателен, пускай занимал его не столько процесс, сколь податлив становился его «подопытный», вверивший ему себя всецело и без остатка, обнаженный и прекрасный, соблазнительный, как сама ночь, и сладкий, точно кремовый десерт. Он так отчаянно желал, наконец, испробовать его, что лишь на краю сознания он пытался удержаться и не начать осыпать поцелуями открытую шею перед ним, трогательную в своей доступности и беззащитности. Но сзади нападают только слабаки, а Гону слабаком не был, и хотел видеть глаза своей жертвы, где плескалась бы патока от снедавшего взаимного влечения и полной, безоговорочной покорности.       – ... сделаю то же?       – А? – еле очнулся Гону от мыслей, где все-таки дал себе слабину и склонился к изгибу шеи младшего в поиске любовного наслаждения. – Прости?       – Я говорю, хочешь, я сделаю то же для тебя? – спросил Санвон, в чьем взоре и намека не было на смущение, а лишь лукавая искра. – Массаж.       Издалека вдруг послышался взрыв несдержанного смеха: другие гости, занятые своими разговорами, невольно прервали их уединение, и Гону подумал, что их, неровен час, могут застать в компрометирующем положении. Так что если и наслаждаться сим любезным предложением, то вне лишних глаз, и потому он вынужден был отказаться. Кроме того, не было ровным счетом никакой гарантии, что после этого сеанса ему не захочется продолжить – прямо здесь.       – Здесь может быть не очень удобно, – заметил он, напоследок огладив чужие выступавшие лопатки. – Учитывая, что мы не одни.       Санвон не удержался от смешка, отстраняясь и вновь занимая место напротив:       – Думаешь, это выглядело бы странно?       – Скорее, слишком интимно. Мы можем оставить это на потом, когда будем в номере. Если ты все еще будешь не против.       – Мы все еще о массаже?       – Может быть.       Еще ни с кем Гону не позволял себе настолько откровенный флирт. Санвон подпитывал его уверенность, сам выводил на бесстыдные разговоры, не особенно тщательно, впрочем, маскировавшиеся под невинные двусмысленности, и он понимал, что вот-вот они зайдут дальше положенного обыкновенной дружбы (а могла ли она быть вообще меж ними двумя, охотником и жертвой?), буквально в любой последующий момент. Громаднейшим усилием воли он удерживался от того, чтобы сократить время ожидания и претворить пульсировавшие животные желания в реальность сию же минуту, потому что Санвон был открыт и доступен, сам искал с ним физической близости, сам мягко преломлял все условности, естественные и надуманные.       Гону хотел бы усадить его к себе на колени, лицом к лицу, и целоваться с ним до того отчаянно долго, что Санвон таял бы в его руках от того, сколь был разгорячен.       Тягучие, томительные, липкие, что сладости, фантазии эти не оставляли его и после, когда они вернулись в номер. Санвон вышел на балкон, чтобы покурить, а Гону, не имевший ту же пагубную привычку, остался в комнате, прокручивая ленту мало интересовавших его новостей. Купальни неплохо расслабили обоих, пускай приятное напряжение определенного рода меж ними по-прежнему присутствовало, и теперь оставался один-единственный шаг, формальность, после которой они станут еще ближе: приглушенное, рассеянно-охряное освещение от пары круглых фонариков-ламп тому только способствовало. Под халатами-юката, которые они накинули после купания, у них ничего не было – дань традициям и дополнительная пикантность.       «Значит, массаж», думал Гону, представляя, к чему они могли бы приступить, продолжая начатое в онсэне и как он мог бы подступиться к желанному телу. Санвон мог бы выплатить ему «долг», полностью обнажившись, когда займется делом. Такого рода массажные салоны были очень популярны, хотя сам он их, следя за чистотой имиджа, никогда не посещал. Да и в одноразовых партнерах, еще и проституированных, он смысла не видел – все из-за тех же серьезных намерений, с коими он подходил вообще ко всему в своей жизни.       Раздался нерешительный стук в дверь. Отворив ее, Гону увидел директорского кузена, выдавившего из себя натужную улыбку в знак приветствия:       – Вот, собственно... – начал было он, но затем, не пускаясь в долгие объяснения, вручил недоуменно поднявшему бровь постояльцу небольшой деревянный поднос, где стояли две маленькие о-тёко и кувшинчик-токкури, полный горячего сакэ. Помимо выпивки, были тут и закуски в виде нескольких сладких рисовых крекеров-сэмбэй и шпажек с цветными данго. – Держите.       – Мы не заказывали, – сказал Гону, но хозяин махнул рукой:       – Небольшой комплимент нашим гостям. Ну, и... – он неловко усмехнулся, – ... привет директору Паку.       По крайней мере, было ясно, откуда что взялось. Поколдовавший с отчетами, чтобы выкроить деньги на спонтанную рекламную поездку, господин директор подсуетился и здесь, на расстоянии, предложив одурманить прелестную цель еще и посредством алкоголя. Беспроигрышный вариант: задолго до изучивший соцсети Санвона, Гону как на ладони видел, что здорового образа жизни тот не придерживался и никогда не был против покутить до самого утра со стаканом выпивки, с готовностью позируя для случайных кадров фотографов-любителей из числа своих приближенных.       Не оказался против он и сейчас: вернувшись с балкона и принеся с собой морозное дыхание вечернего Саппоро, Санвон не без интереса оглядел появившийся на столике поднос блеснувшими глазами и тут же полюбопытствовал, что это, разумеется, все прекрасно понимая.       – Небольшое продолжение вечера, – пространно отозвался Гону, небольшим жестом предлагая младшему занять место рядом с ним. – Это называется «ацукан», горячее сакэ. Ты когда-нибудь пробовал?       Напиток оказался весьма неплох: он обжигал горло только в первые секунды, но после расходился по телу приятным теплом и оставлял на языке сладковатый ореховый привкус. Одна за другой опустошались рюмки и вился непринужденный разговор, сдабриваемый легкими пьяными смешками, балансирующий на грани фола в своей игривой откровенности, почти невыносимый от того, сколь обоим участникам очевидно хотелось чего-то большего.       Как и с любым подогретым алкоголем, опьянение возникало не сразу, а накатывало, подобно волнам, постепенно утягивало за собой, оглушало, точно толщей воды. И наплевать, какая у организма была выносливость и как долго тот мог сопротивляться – уносило решительно и бесповоротно, без оглядки на выдержку. Ход времени решительнейшим образом терялся, а все реальное становилось несуществующим, бестелесным и почти эфемерным, но то мгновение, когда Санвон, подобравшись ближе, вдруг оседлал его бедра, Гону ощутил так по́лно и отчетливо, что хмель будто на время уступил трезвой физике тел, не смягченной, не размазанной градусом.       – Санвон-а... – произнес Гону негромким севшим от возбуждения голосом. – Если ты продолжишь, я не смогу не ответить.       – Хочешь, чтобы я прекратил? – столь же едва слышно сказал Санвон, приобнимая его за шею и ластясь, как крошка-котенок. – Гону-оппа...       Удивительно, сколь органичным звучало это сказанное не всерьез обращение именно от него. Не «хен» – «оппа», даже несмотря на то, что их разница в возрасте составляла неполный месяц, а еще они оба были парнями. Но именно потому, что то был Санвон, а не кто-то другой, это не резануло слух, а лишь подлило масла в огонь, и Гону, до того питавший измождающий плотский голод, в конечном итоге, обнаружил в своих руках самое аппетитное, самое сочное из блюд, которые только могут быть поданы в качестве трапезы.       Удерживая партнера так, словно тот был намерен сбежать от него, Гону впился поцелуем в его приоткрытые, влажные губы, и от жадности, с которой он вкушал его, Санвон застонал – не от боли, а от удовольствия, которого так искал. Впрочем, он, податливый что воск, реагировал буквально на все – на поцелуи, на ласки, на любое, даже самое невесомое, прикосновение, и это будоражило Гону еще пуще, ибо секс с таким любовником означал близость в самом чувственном ее понимании, ту особую телесную связь, что была для него неотъемлемым элементом отношений, которых он искал. Санвон мог не проявлять большой активности, но то было даже слаще, потому как Гону желал контролировать все даже в постели.       Он спустил с плеч Санвона юката, тот же осторожно запустил руки ему под накидку в ответ, оглаживая по груди и стремясь, по всей видимости, также освободить партнера от всякой одежды. Гону сделал это сам, потянув сначала за чужой, не особенно крепко завязанный, пояс и после – за собственный, ибо ничего не хотел сейчас так же, как, ничем не стесненный, предаться древнейшему из удовольствий, по-животному низменному, пылкому, жадному.       Санвон вскрикнул, когда Гону повалил его на пол; приземление смягчили расстеленные футоны, но жертвенная, несколько экзальтированная натура младшего нашла здесь свой естественный выход, потому как тот ощущал себя в эти мгновения, ни больше ни меньше, настоящим пленником – и мысль эта нравилась ему до невероятного. Сдаваться на милость своему победителю, что срывал с него одежду и подминал под себя, представлялось Санвону самой сладкой фантазией, и потому сейчас, одурманенный хмелем и половым влечением, он развел перед Гону ноги, предлагая как следует воспользоваться его прекрасным телом.       – У меня тоже есть, – заметил он, пьяно хихикнув, когда его любовник вынужденно отстранился, дабы спешно достать предусмотрительно взятые с собой в поездку презервативы и смазку. – Что?       – Готовился? – усмехнулся Гону, раскатывая влажную резинку по возбужденному члену.       – Как и ты, – все с той же игривой улыбкой отозвался маленький плут, но в следующий же миг выражение его лица стало рассеянно-чувственным, когда партнер ввел в него, тугого и теплого, два пальца, которыми до того снял с тюбика обильную порцию вишневой смазки. – Боже... Пожалуйста...       – «Пожалуйста» – что? – уточнил Гону, вставляя в Санвона пальцы нарочито, издевательски медленно. – Хочешь попросить меня о чем-то?       – Не останавливайся... – заныл тот, и от чужих ласк, перетекавших в ощутимый фингеринг, его член заметно напрягся, твердея. – Я очень... очень хочу тебя внутри еще больше... и глубже... Хочу твой член...       Алкоголь бесстыдно развязывал ему язык, потому как трезвый и более-менее отдававший отчет своим действиям он едва ли готов был делиться подобными желаниями открыто и вслух. Намекнуть, бросить обжигающий взгляд, прикоснуться как бы невзначай – определенно. Демонстрировать себя, нагого, зачинать грязные разговоры и почти умолять мужчину его отыметь – исключительно под градусом. Вполне логично, учитывая, какого чрезвычайно культурного образа он, начитанный и подкованный в искусстве, предпочитал держаться на публике. Но Гону не возражал. Пусть его сладость ведет себя, немного выпив, как маленькая шлюха – но только когда будет под его надзором. Худо придется тому, кто посмеет даже подумать, что все эти кокетливые взгляды, сопровождаемые улыбкой и чуть прикушенным ноготком, предназначались кому-то, кроме законного партнера.       Не лишним будет напоминать о том и самому Санвону, хотя, судя по всему, собственническая ревность сделает его только счастливее: будь на дворе средние века, за него сражались бы на дуэлях, а он тому лишь способствовал бы, воодушевляя триумфатора на дальнейшие подвиги. Все, что угодно – и даже больше, если трофей будет столь же прельстителен.       В чужих руках Санвон был что игрушка и ничему не сопротивлялся, опьяненный и готовый на все; весь в предвкушении, он смотрел на партнера из-под полуопущенных длинных ресниц, и зажмурился всего на мгновения, когда его начал заполнять член, запрокинул голову, беспомощно приоткрывая рот. Гону до невозможности будоражило то, с какой покорностью ему отдавались, каким гибким был его любовник, деловито устроивший одну из ножек на его плече, как чувственно было сжимать изгибы его тела. Куда более сильный и выносливый, он без особых усилий управлялся с Санвоном, мягким и неспортивным, как вздумается, удерживал его за талию, вставляя по основание, и, охваченный пылом собственных ощущений, не мог не любоваться тем, как менялось выражение на ангельски красивом лице самолично сдавшейся в его плен жертвы. Или, быть может, на самом деле это Санвон оплел его своими чарами?       Пожалуй, все какие бы то ни было измышления о природе их чувств Гону оставил бы на потом: сейчас над ним властвовало все неразумное, грубое и плотское, что не нуждалось в рефлексии. Древний охотничий инстинкт приказывал ему брать Санвона, а тем же, в свою очередь, руководило желание отдаваться. Извечная гармония, неугасимое сплетение двух начал, и пригубив, оба не хотели прекращать начатое ни на миг.       Предававшиеся друг другу, они, взмокшие от интенсивности своей любви, не следили за ходом времени, не находили надобности в краткосрочном отдыхе после очередного раунда, и только исступленно занимались сексом, сменив с пару позиций и не забывая о долгих, сочных поцелуях. И все, все это время Санвон, без оглядки на то, что это попросту неприлично, не умолкал, стонавший, всхлипывавший, нывший как последняя плакса, прося, будто течный, трахать его еще сильнее, еще жестче, еще, еще, еще... пока, наконец, его не оставили последние силы, и он не обмяк в руках Гону, безжизненно откинувшись ему на грудь. Он был совсем измученный сейчас, но с тем по-извращенному, особенно привлекательный, как доступная секс-кукла, остававшаяся возбуждающей и в немой своей оболочке.       В тот раз, при одной лишь фантазии об этом, Гону кончил особенно бурно. Меж и без того влажных бедер у Санвона стало мокро и липко от обилия его спермы: только тогда он заметил, что в порыве страсти у них порвался презерватив. Впрочем, кому вообще нужны были эти резинки? Не то чтобы Санвон настаивал, а Гону имел предубеждения. То было даже приятнее.       Он не помнил, как провалился в сон. Последним, что отметила его память, фрагментарно скраденная алкоголем, было то, что он притянул к себе изможденного любовника, не желая расставаться с ним даже на считанные часы, и что взлохмаченные волосы того едва уловимо пахли чем-то сдобно-сахарным, каким словно был Санвон и сам. Гону помнил пьянящие их поцелуи, в которых они раз за разом сходились все с новым жаром, и это кружило ему голову не меньше выпитого, когда он падал, и падал, и падал куда-то в бездонную пропасть эйфористического алкогольного забытия.       Очнувшись пополудни, он обнаружил, что Санвон уже не спал, а лежа рядом, смотрел что-то в своем телефоне. Одет он был во все тот же вчерашний халат, от которого его накануне поспешно избавили, и то, как игриво спадала легкая эта накидка с одного его плеча, будто намекало на вероятное продолжение.       – Привет, соня, – сказал Санвон, милейше улыбаясь; уже успевшего прихорошиться с утра, его, по всей видимости, несколько забавлял вид партнера, только-только пришедшего в себя после бурной ночи. – Как самочувствие?       – Ничего, – подхрипловатым со сна голосом отозвался Гону, пускай сейчас себя он ощущал, скорее, как пожеванный пончик. – А твое?       – И мое ничего. Кстати, пока ты спал, Юмико-сан принесла жасминовый чай. Такой сервис! Правда, он уже остыл.       Гону запоздало подумал, что их с Санвоном несдержанные соития слышал, вероятно, весь рёкан, а хозяева, снабдившие их подогретым сакэ, тому буквально потворствовали – с директорско-братниной просьбы, надо было полагать. Настоящая круговая порука. Он был почти уверен, что таким образом осевший заграницей кузен возмещал какой-то свой должок родственничку, который и попросил обставить все так, чтобы пылкие сердца предались зову юности, во все времена чаще всего алкавшему близости не духовной, но физической (духовным вообще ничего из того, чем они занимались этой ночью, нельзя было назвать; парочка необученных этикету варваров-гайдзинов, не знавших восточной сдержанности, ей-богу. Не то, чтобы его мучали угрызения совести относительно нарушения покоя других постояльцев, но тем не менее). Как закадычные друзья эти двое уж точно не выглядели, и едва ли кто-то из участников тайной сделки всерьез полагал, что дело ограничится дежурной попойкой. Не с тем, какие кокетливые взгляды Санвон бросал на Гону. Не с тем, как Гону касался Санвона, уверенно ведя рукой по его бедру. Пример их внешнего и поведенческого контраста был почти энциклопедическим – если бы кто-то взялся издать квир-альманах и описал бы их среди прочих, не менее ярких вариантов.       Неторопливо потягиваясь и разминая затекшие плечи и шею, Гону сел в своей изрядно смятой постели и бегло оглядел номер. На удивление, особых следов какой-либо ярой деятельности (ну, кроме характерных пятен подсохшей спермы на постельном белье) в виде разбросанных использованных презервативов не наблюдалось. Не было, кроме того, ни остатков закусок, ни посуды из-под выпивки, прежде стоявших на столике – только новый поднос с небольшим белым чайничком и парой столь же миниатюрных тяван. Санвон, точно считавший неозвученный его вопрос, тут же пояснил:       – Немного прибрался. Раз – и ничего криминального. С твоей шеей, правда, так вряд ли получится, поэтому... – он очаровательно пожал плечами. – Уж прости.       Примерно понимая, о чем шла речь, Гону взял телефон, включил фронтальную камеру и, убедившись в том воочию, издал нервный смешок.       – Ли Санвон, ты прямо... Постарался, – выдавил он из себя, рассматривая щедро изукрашенную засосами шею, больше походившую теперь на палитру, где мешалось с десяток различных красных оттенков.       – Как и ты, – парировал тот. – Хочешь посмотреть?       И когда Гону перевел на него взор, Санвон, в привычном уже движении, спокойно раздвинул колени, наглядно демонстрируя, как голоден был его активный партнер, оставив на внутренней части бедер нижнего целую уйму таких же винно-бордовых пятен.       – Один-один, – хитро прищурившись, подытожил добровольно заклейменный, столь же быстро сведя ноги, пускай на сей раз, в отличие от прошлой ночи, нижнее белье на нем все же присутствовало. – Хотя... – он стеснительно отвел взгляд в сторону. – Приходится ходить медленнее, чем обычно. Больно. Так что счет все-таки в твою пользу.       Разрозненные воспоминания услужливо сложились в небольшую картину того, как это происходило. Санвон хныкал, вскрикивал и утирал выступавшие на глазах слезы, пока Гону, вцепившись обеими руками в его талию и властно удерживая, осыпал плотоядными поцелуями живот. Он кусал его, невзирая на полные болезненности стоны, потому как успел усвоить: несчастный пленник, моля о пощаде, нисколько на нее не рассчитывал и только для проформы страдал и всхлипывал. В первый раз, когда он повелся на подобное проявление, Санвон прошептал, что хочет еще – разве мог Гону, будучи джентльменом, отказать прекраснейшему созданию в его маленьком мазохистском желании?        Утренний душ вернул ему прежнюю ясность ума, пусть некоторый похмельный гул утих не сразу. Он выпил холодного зеленого чая, что вполне сносно его освежил, а в качестве сладкого дополнения вновь испробовал на вкус губы Санвона; тот едва успел взволнованно пробормотать, что на них уже был блеск, как Гону тотчас же избавил его от нанесенной косметики. На языке появился химический вишневый привкус, хотя и менее насыщенный, чем была смазка. Проассоциировав одно с другим, старший подумал, что в следующий раз обласкает партнера изнутри пальцами подольше, и лучше – на трезвую голову, чтобы ощущения были еще ярче и для одного, и для другого. Своего рода нежные извинения за боль, что он, не удержавшись, ненамеренно доставил.       А отложить сей занимательный процесс пришлось, в первую очередь, из-за того, что времени у них оставалось всего-ничего, и до того, как отправиться в аэропорт, они собирались позавтракать. Поначалу Гону держался аккуратно, не до конца уверенный в том, действительно ли для Санвона все произошедшее между ними было своевременным, но видя, что с лица того не сходила скромная улыбка, когда он поддерживал диалог или говорил о чем-то сам, наконец, расслабился. Погода, к тому же, выдалась просто замечательной: сквозь блеклые облака прорвалось впервые за долгое время яркое февральское солнце, и с тем даже мороз стал будто мягче.       Все Гону думалось правильным, все было на своих местах. Санвон ответил на его симпатию и стал принадлежать ему, как партнеру. Решенным становился и вопрос ближайшего совместного будущего, потому как днем ранее, на прогулке, он, прощупывая почву, вновь затронул эту тему и невзначай завел разговор о стажерстве и о компании. Собеседник слушал его с большим вниманием и сам охотно поддерживал диалог, что давало все поводы полагать, что он также немало был в том заинтересован. Он даже отметил, тоже как бы между прочим, что при таких исходных данных недюжинного умения перекрываться будет стоить всякий тайный роман, но, несмотря ни на что, концепция эта казалась ему очень вдохновляющей.       – Это нечто особенное, что двое хранят в секрете от всего мира, – добавил он, и Гону, разумеется, считал подтекст. И, кроме того, увидел, какой нежный расцвел на щеках его спутника румянец – едва ли причиной стал один только мороз.       Уютное, благостное это ощущение комфорта, что сообщал ему Санвон одним лишь своим присутствием рядом и при том же чувство необычайного душевного подъема, теплилось как во время их совместного завтрака в маленькой кофейне, так и затем, в многолюдном муравейнике-аэропорту, куда они ступили туристами и откуда отправятся домой, где начнется уже их общая история. Люди вокруг, нисколько не обращая на них внимания, все спешили каждый по своим делам, с рейса или на рейс, груженые или налегке. В этом была какая-то неочевидная, но вполне работающая упорядоченность, когда заранее были известны все исходные данные, и только форс-мажорные обстоятельства могли на то повлиять. Но их Гону относил к факторам из ряда вон, а все остальное было решаемо еще на начальном этапе. При должном контроле ничего в отлаженной системе не могло выйти из строя.       В его мировоззрении это касалось и людей тоже – что, конечно, не учитывало некоторые незначительные помехи. Например, свободное волеизъявление или простое «не хочу». Его взвешенный, неподвластный стремительной смене настроений разум совершенно не понимал, что в головах у беззаботных, творческих и необязательных.       О том, что у Санвона были, как выяснилось, иные планы на профессиональное будущее он узнал, когда, не видя более смысла в том, чтобы ходить вокруг да около животрепещущей для него темы, задал ему прямой вопрос и оказался огорошен ответом, который совсем не ожидал получить. В тот день у них было первое свидание, пускай после того, как они протрахались ночь напролет в горном рёкане, назвать его таковым казалось... ну… по меньшей мере, ироничным. Примерно так же воспринималась целомудренная фата на глубоко беременной невесте, но Гону хотел, чтобы все было чин по чину, и они встречались как настоящая пара – каковой и являлись, в общем-то.       – Мне кажется, это не для меня, – сообщил Санвон, обхватив свой стаканчик с кофе и грея о него руки. По одному только его тону можно было легко уразуметь, что он старался звучать как можно тактичнее, затрагивая тему, которая в самом деле нисколечко его не интересовала. – Я... не готов становиться частью индустрии снова. Даже вместе. Прости.       Гону не мог понять, как человек, который буквально с неделю назад – то время, что они не виделись по возвращении в Корею – так поддерживал его в сценическом начинании и, более того, очевидно раздумывал о чем подобном сам, согласный идти рука об руку, вдруг столь резко сменил вектор мышления и дал ему свой отказ. Может, его страшило пристальное внимание жаждавших любой маломальской сенсации репортеров, сумасшедших фанатов, не знавших меры в своем преследовании, острая критика желчных анонимных комментаторов? Может, он сомневался в своих навыках, от отсутствия регулярной практики ставших менее отточенными, чем прежде? Может, мнил себя слишком возрастным для сферы, что дебютировала подростков, с каждым годом все младше и младше?       – Ты... боишься, да? – спросил Гону, занимая максимальное сочувствие, на которое только был способен. Не позволяя лишнего в публичных тактильных контактах «дома», он прикоснулся костяшками пальцев к тыльной стороне чужой ладони, невесомо и коротко огладив в маленьком и незаметном жесте поддержки. – Опять ввязываться в это все. Я понимаю. С непривычки будет тяжело, но, я уверен, ты со всем справишься. Мы со всем справимся, – сделал он мягкий акцент на том, что это – их общее дело. – Тебя беспокоит что-то конкретное?       Он полагал, что Санвон, растрогавшись, поверит ему все потаенные свои переживания на этот счет, и он развеет каждый его страх, но тот повел себя иначе. Хотя его губы тронула трогательная, несколько виноватая улыбка, он прозвучал вполне уверенно:       – Нет каких-то особых причин. Мне это уже не так интересно, как раньше.       Услышанное показалось Гону абсурдом, возведенным в квадрат. «Не готов»? «Не хочу»? «Не интересно»? При том, что до этого Санвон никак не выказывал отрицательного своего отношения ко второму шансу, который, к тому же, сам шел ему в руки? Шанса, которого у него в дальнейшем могло бы и не быть? Примерно Гону понимал, что существо, с которым он связался, не отличалось житейской расчетливостью, но чтобы этот маленький зайчик настолько не осознавал, что упускает отличную возможность?       И это не говоря о том, что они, на минуточку, в отношениях и все должны были делать вместе.       – Но разве ты не... Кхм, – он покашлял, раздумывая, каким бы теперь измором брать эту крепость. – Разве ты не говорил еще в ту встречу, что... обычно далеко не загадываешь? Кто знает, вдруг то, что я предлагаю и есть тот самый пресловутый знак свыше? С тобой я и сам уже начал задумываться, – он чуть усмехнулся, демонстрируя, что, мол, даже такого скептика можно было в чем-то, да переубедить, – не само ли мироздание свело нас вновь.       Романтическая эта ремарка вдохновила Санвона меньше, чем ожидалось: вероятно, потому как подспудно он ощущал некоторое давление, да и слова, исходившие от человека, верившего только в упрямые факты, казались ему не такими уж искренними.       – Думаю, это было ниспослано, чтобы я еще раз все взвесил и решил, действительно ли мне стоит пытаться. И я посчитал, что это не тот путь, по которому мне нужно идти. Луна меня обычно не подводит. Мой аркан, – пояснил он, прочитав в лице собеседника недоумение, – по дате рождения. Поэтому чаще всего я вверяю будущее своей интуиции, а не стремлюсь выверить все до дюйма.       Ну, уж ссылаться на астрологию в принятии таких важных решений Гону полагал совсем уж абсурдным. Конечно, будь они в других условиях, он воспринял бы это как безобидную шутку и простил бы Санвону такую очаровательную глупость за его невероятную красоту, но коль скоро какое-то там случайное положение звезд шло против всех разумных доводов это становилось препоной, которую необходимо было развенчать.       – Но это ведь не научно, разве нет? – поинтересовался он, держась мнимой расслабленности. – Разве не важнее что-то более… конкретное, заземленное? По-моему, не стоит слепо доверять... – он небрежно пожал плечами, – ... фантазийным материям.       – Не ты ли до этого намекал, что мы встретились друг другу неслучайно? – стойко держал оборону Санвон за фасадом дружелюбия, пускай на деле ему стало не очень приятно. Любому бы не понравилось, если его воззрения подвергались бы насмешке, даже весьма завуалированной. – А теперь говоришь, что все это выдумки и фантазийные, – он изобразил пальцами кавычки, – материи.       Разговор принимал не лучший оборот, и Гону несколько ослабил напор:       – Я не забираю свои слова назад. Я в самом деле считаю, что наша встреча произошла не просто так. Ты очень... нравишься мне, Санвон. Я просто хочу, чтобы у нас все было серьезно, потому что я не могу выбросить тебя из головы. И не хочу.       Взгляд Санвона заметно потеплел, и весь он, до того чуть напрягшийся, словно бы сменил гнев на милость, прелестно порозовев, однако то, что сказал Гону после, моментальнейше порушило и затоптало все воспрявшее было в нежном сердце:       – И поэтому я хотел бы, чтобы ты еще раз подумал над моим предложением и согласился на него. Это вопрос не только карьеры, но и наших отношений.       – Что ты имеешь в виду?       – Ты понимаешь, о чем я, – мягко заметил Гону, говоря как с несмышленым ребенком. – Ты можешь себе представить, как часто мы, в случае твоего отказа, будем видеться? Пару-тройку раз в месяц? Иногда чаще, если повезет. Ты ведь тоже был стажером, и знаешь как никто, что порой, после тренировок, сил может не хватать ни на что, только рухнуть в кровать.       – И только по этой причине ты настаиваешь на том, чтобы я... подписал контракт?       – Главным образом. Но, конечно, еще и потому, что это обещает отличный новый старт – и для тебя, и для меня. Для нас. В компании тебя будут обожать – и я, разумеется, в числе первых. Тебя невозможно не любить.       Сказав это, Гону захотел чуть сгладить заострившиеся в ходе диалога углы и сообщить партнеру немного ласки, прикоснувшись к его лицу и аккуратно заправить прядь волос за ухо. Но тот, прежде столь отзывчивый ко всяким тактильным проявлениям симпатии, вдруг отстранился, избегая контакта, дернувшись, как от удара током.       – Что-то не так?       – Это... звучит очень плохо, если честно, – сказал Санвон полурассеянно, все еще не зная, что чувствовать. – То, что ты мне сейчас говоришь.       – Почему? – Гону искренне не мог взять в толк, что такого он успел сказать, что собеседник стал вдруг смотреть на него неверяще и пораженно в неприятном смысле.       – Ты хочешь, чтобы я стажировался вместе с тобой только для того, чтобы нам было удобнее встречаться?       Эту фразу, пригвождающую к месту своей прямотой, Санвон произнес без какого-либо надрыва или эскалации драмы, будто не таилось в глубине его чуткого сердца и тени того, как резануло по нему услышанное. Он и озвучил-то закономерно возникшую ту мысль лишь оттого, что словно утрамбовывал ее неприглядность для себя, ожегшегося о скоро зашедшееся меж ними пламя – и столь же стремительно идущее на убыль от ушата ледяной воды, коей Гону самолично его окатил, открыто признав суть своих притязаний.       Угодивший в расставленные собой же сети, тот на пару мгновений замешкался, но виду старался не подавать, чтобы не закопать себя еще глубже. Перед ним вновь вмиг разверзлась пропасть, только шест-балансир у него на сей раз отобрали, а услада очей, до того мягкая и податливая, вдруг показала коготки и немало раскачала под ним трос, ставший под поступью словно хилым и обветшалым. Оглянуться не успеешь, как рухнешь на такой переправе.       – Санвон, ты не так меня понял, – сказал он самую избитую на свете фразу, что вызвало у обличителя едва заметную благостную улыбку, не сходившую с лица и далее, как бы ни пытался оправдаться перед ним проштрафившийся. – Я не совсем корректно выразился, но у меня не было цели тебя обидеть. Я просто стараюсь рассуждать здраво и хочу, чтобы ты ко мне прислушался. Возможно, это прозвучит самонадеянно, но... – Гону устало выдохнул. – Так будто для нас обоих. Я знаю лучше, поверь. И именно поэтому я так настаиваю, потому что ты дорог мне, и я не хочу терять тебя. Я не рассматриваю отношения на одну ночь, и... Поэтому я ставлю вопрос ребром. Быть может, не очень красиво, но... Я честен перед тобой.       Санвон не торопился нарушать повисшее затем меж ними молчание – впервые за всю историю их знакомства тягостное и удушавшее. Он выслушал чужую исповедь со всей учтивостью, не перебивая и не выражая какое-либо свое негодование, а после, покивав головой, мол, понял-принял, и такая позиция имеет место быть, заговорил на тему совершенно отвлеченную:       – Каноничное событие для Силы и Луны, – заметил он непринужденно, не идя на зрительный контакт со своим собеседником и глядя куда угодно, только не на него. – Твой и мой арканы. Сила давит, контролируя, а Луна закрывается, потому что ее мнение не берется в расчет.       – Что бы это ни значило, я прошу тебя, не надо так усложнять, – сказал Гону холоднее, чем собирался. Он вообще не собирался быть черствым, потому что в том, что его чувства к Санвону зашли за пределы обыкновенной симпатии, не было ни единого сомнения. Но почему, почему он так жесток сейчас, в столь переломный для них момент? Только лишь потому, что стремительно терял над ситуацией контроль, и с тем начал давить агрессивнее, чем следовало бы, не понимая, как совладать ему с тем, кто ускользал из его властной хватки? Или потому как в самом деле расположение партнера значило для него очень и очень многое, и из-за его несогласия был столь глупо растерян?       Только теперь Санвон поднял на него взгляд. Как он был красив!.. В его дивных кошачьих глазах средоточилось все томление, все сахарное волшебство любви, но ныне залегла в них вдобавок щемящая глухая тоска по тому вмиг ушедшему, что могло быть случится – но не произошло.       Почему-то Гону вспомнился ерундовый случай из далекого провинциального детства, когда, бегая с мальчишками, поймал бабочку, но вместо того, чтобы выпустить ее, поддался атавическому неумному устремлению и оборвал ей ее чу́дные крылышки. Позже, когда бабушка, увидев сей акт надругательства над безвинной живой природой, отругала его, он испытывал небольшое чувство вины, пускай за что именно он корил себя, он не понимал.       Сейчас он ощущал то же, такое же гадливое, неясное, тревожное чувство. Хорошо одетый, статный, уверенный в себе взрослый, он был не лучше чумазого ребенка, из жестокой забавы лишившего живого существа части его хрупкой плоти – только теперь это было касалось чего-то более сложносплетенного и значительного.       Санвон вспорхнул с места что та бабочка, пред тем ясно дав понять, что между ними все было кончено. Хотя прямо то он не озвучил, это легко можно было считать по той деланой, лживой безучастности, с которой он покидал кафе, по натянутой, спасающей положение улыбке на его ангельском лице, по тому, какими колкими стали обыкновенно расслабленные покатые плечи.       У Гону, тут же вставшего за ним и попытавшегося остановить, чтобы объясниться, разрешить глупый конфликт сразу, на корню, почти не оставалось надежды на благополучный исход, потому что Санвон на него даже не обернулся, не единожды окликнутый. А позже, выдержав небольшую паузу, дабы младший пришел в себя и понял, что среагировал острее, чем стоило бы, он и вовсе обнаружил, что тот пошел дальше и заблокировал его, попутно стерев переписку и удалив (а может, просто скрыв) фотографии с их уик-энда из своих социальных сетей. В век технологий любовь исчезала молниеносно и беспощадно, в несколько касаний к экрану, словно ее и не было.       А в той претенциозной кофейне он его больше не видел, когда бы ни приходил. За стойкой стоял лишь его снулый, как рыба, сменщик, который однажды, устав, по всей видимости, наблюдать настырного посетителя на регулярной основе, сказал, что Санвон уволился, и – предвосхищая дальнейшие расспросы – где теперь его искать он не знает. Гону, до того чертовски злившийся, а ныне пребывавший в вялотекущем перманентном упадке из-за необратимости случившегося, мог бы подумать, что тот намеренно его укрывал, не вдаваясь в подробности, но, в конце концов, те двое были всего лишь коллеги и ничего друг другу не обещали.       Совсем как и они теперь, оставившие позади все общие воспоминания и сохранившие лишь сон, прекрасный сон в зимнюю ночь. «Сон на заснеженном пути».