Безопасность в руках зверя.

На улице темнеет. Когда они сворачивают с тропинки на дорогу, сумерки становятся гуще. Полина обычно возвращалась домой одна, но в этот раз идет с Ромой. После инцидента с «маньяком» Антон убедил её, что Пятифанов сможет её защитить. Что стоит дать шанс. Рома выглядит уверенным, сильным и мужественным. Но напряжение никак не исчезает. ​Полина идёт на полшага впереди, затем замедляется и идёт вровень с ним. Пятифанов держит руки в карманах. Его плечи расслаблены. Мороз щиплет лицо и руки. Полина втягивает голову в плечи и выдыхает пар. Благодаря шапке уши не мёрзнут, но холод всё равно ощущается остро. ​– Я сразу говорю, – Полина не поворачивает головы, глядя строго на дорогу перед собой. – Чтобы ты ничего себе не придумывал. Это просто прогулка до дома. Не свидание. ​Рома бросает на нее короткий взгляд. Уголок губ дергается вверх в косой, едва заметной ухмылке. ​– Да не ссы ты, Полин. Я ж не с предложением руки и сердца припёрся. ​Он делает паузу, оставляя негласное «пока что» висеть в воздухе. Морозова едва заметно хмурится, её взгляд на мгновение фиксируется на нём и тут же возвращается к темнеющему горизонту. ​– Я серьезно, Ром. ​– Я тоже, – Пятифанов с силой пинает обледенелую ветку на пути, отправляя её в сугроб. – Иду рядом. Обеспечиваю безопасность «первой скрипке». По штату положено. ​Полина вздыхает, отводя взгляд в сторону заснеженных заборов. В его голосе нет привычной агрессии, только грубоватая уверенность. Возможно, он действительно понимает границы. ​ ​Впереди виден тёмный забор и пустой двор. Дом стоит в глубине. Полина поправляет ремешок рюкзака. Несколько секунд они идут в полном молчании. Слышны только их шаги и далекий лай собаки. ​– Чего ты такая дёрганая? – Рома вскидывает бровь, не меняя темпа ходьбы. – Будто ждешь, что щас вот-вот какая-то хрень произойдёт. ​Полина перехватывает лямку рюкзака поудобнее. Отвечает в полголоса: ​– Потому что обычно так и бывает. ​– С кем? – быстро переспрашивает он. ​– Не с тобой, – отрезает Полина после короткой заминки. ​Рома издает короткий смешок, в котором слышится ирония. ​– Успокоила, че. ​Она на мгновение останавливается, но тут же идёт дальше. Дом уже совсем близко. В одном окне на первом этаже теплится тусклый, желтоватый свет. Калитка перекошена, снег перед входом не расчищен. ​– Вот здесь, – говорит Полина. ​Она останавливается и поворачивается к нему лицом. Рома тоже встаёт. Он стоит близко, но не вплотную. Его лицо находится в полутени от фонаря и выглядит спокойным. ​– Спасибо, что проводил, – быстро чеканит она, явно стремясь закончить разговор. – Дальше я сама. ​Полина делает шаг назад, нащупывая каблуком опору у калитки. ​– Ну, давай, – Рома коротко кивает. – Иди. ​Она замирает, ожидая, что он развернется и уйдет. Но Пятифанов остается на месте. Он смотрит прямо на неё, не моргая, и его дежурная ухмылка медленно гаснет. Полина чувствует, как пальцы в перчатках непроизвольно сжимаются в кулаки. ​– Ты можешь идти, Рома. ​– А я и не мешаю, – спокойно отвечает он, не шевелясь. – Стою себе, дышу свежим воздухом. ​Где-то вдалеке послышался хруст снега под чьими-то шагами. Фонарь над ними гудит. Полина смотрит на него несколько секунд, затем переводит взгляд на калитку. Становится ещё холоднее. Рома продолжает стоять на месте, не отводя от неё взгляда. Полина толкает тяжёлую дверь и пытается захлопнуть её перед лицом Пятифанова. Но Рома реагирует быстрее: он вставляет ботинок в проём и рывком тянет ручку на себя, не давая замку защелкнуться. ​– Свалил быстро! – Полина сильнее наваливается на дверь всем телом. Голос срывается от нервного напряжения. – Уходи, Рома. Я сейчас дедушку позову! ​Рома не отвечает. Он молча перехватывает край двери, его пальцы белеют от усилия. Противостояние длится несколько секунд, пока он окончательно не открывает дверь шире, отодвигая Полину назад. ​– Да не кипишуй ты, – Рома переступает порог, впуская внутрь струю морозного воздуха. – Сказал же, стою спокойно. На улице дубак пиздецкий, я просто погреться хочу пару минут. Впусти. ​– Уходи к себе домой и грейся там! – Полина вжимается спиной в стену коридора. – Поторапливайся, пока я не начала кричать. Уходи! ​Рома замирает, глядя ей прямо в глаза. Его лицо становится неестественно серьёзным. ​– Слышь, Полин... – Он кивает куда-то ей за спину, вглубь тёмного коридора. – Там твой дед, кажись стоит. Глянь. ​Полина замирает. Осознание не успевает сработать и инстинкт оказывается сильнее. Она резко выпускает ручку двери и оборачивается к жилым комнатам. ​– Дедушка! – вскрикивает она, подаваясь вперёд. ​В коридоре пусто. Тишину нарушает только тиканье настенных часов. Полина смотрит в пустой дверной проём несколько секунд, прежде чем до неё доходит смысл лжи. Она резко оборачивается, но Пятифанов уже стоит внутри. Дверь за его спиной захлопывается с глухим щелчком. ​– Ты... как ты мог? – Полина толкает его в грудь обеими руками, в глазах стоят слёзы. – Ты же знаешь, что он инвалид! Зачем ты так врёшь? Уходи немедленно! ​Её голос дрожит от обиды и ужаса. Рома не шевелится от толчка. Он хватает её за плечи, сдавливая пальцами пальто. ​– Тихо ты. Успокойся, – цедит он. – Пошли в комнату. Там поговорим. ​– Нет! – Полина вскидывает голову, пытаясь вырваться. – Нет, убирайся! Я видеть тебя больше не хочу! Пошёл вон! ​Рома резко выбрасывает руку вперёд, накрывая ладонью её рот. Крик захлёбывается. Его взгляд становится жёстким и мерзким. Он смотрит на неё сверху вниз, полностью контролируя ситуацию. ​– Сказал в комнату пошли. И поживее, – приказывает он более грубо. ​Полина, глотая слёзы, начинает медленно пятиться по коридору. Рома наступает, не разрывая зрительного контакта. Она идёт назад, пока не врезается лопатками в дверь своей комнаты. Рука Полины лихорадочно шарит по поверхности тумбочки, стоящей рядом. Пальцы нащупывают тяжёлый предмет. ​Она резко замахивается, но Рома перехватывает её запястье в воздухе. ​– Пусти! Уйди, пожалуйста, не надо! – кричит она, пытаясь освободиться. ​– Заткнись, – рычит Рома. ​Он сжимает её руку так сильно, что кости начинают ныть. Полина вскрикивает от боли, и предмет выпадает из её ослабевших пальцев, с грохотом ударяясь об пол. Рома, не выпуская её руки, наваливается плечом на дверь комнаты. Раздается резкий треск ломающегося замка. Пятифанов рывком заводит Полину внутрь помещения. В комнате темно и душно. Рома захлопывает за собой повреждённую дверь, отрезая путь к выходу. Полина пытается отступить к окну, но он сразу пресекает попытку, прижимая её спиной к стене. Стеллаж с нотами болезненно врезается ей в спину. ​– Рома, не надо… пожалуйста, – шепчет она, задыхаясь. Слёзы текут по щекам, оставляя мокрые дорожки. ​Пятифанов не отвечает. Его лицо совсем близко. От него несёт табаком и потом. Он грубо хватает её за подбородок, заставляя смотреть на себя. Полина дёргается, пытается отвернуть голову, но хватка только усиливается. Рома впивается в её губы жёстким, противно сухим поцелуем. В этом жесте не было ни капли нежности. Только желание подавить и подчинить. ​Полина чувствует вкус крови: он прокусил ей губу. Она пытается сжать челюсти, но Рома давит пальцами на скулы, заставляя её подчиниться. Одной рукой он фиксирует обе её руки над головой, вжимая их в стену. Полина лишь беспомощно стонет в его губы, ощущая, как страх парализует тело. – Чё ты дергаешься? – Рома отстраняется на миллиметр, тяжело дыша ей в лицо. Взгляд у него затуманенный и мутный. – С Тохой небось так не ломалась бы. ​Он принимается за её пальто. Пальцы действуют быстро и уверенно, несмотря на то, что Полина пытается извиваться. Пуговицы с треском отлетают и рассыпаются по полу. Рома рывком стягивает одежду с её плеч, игнорируя чужие всхлипы. Пальто падает к ногам бесформенной кучей. ​Следующей идёт школьная форма. Он хватается за воротник её платья. Полина чувствует холодный воздух кожей и ещё сильнее сжимается. ​– Хватит… Ромочка, прошу, уходи, – она переходит на жалобный скулёж, надеясь на остатки его человечности. ​– Рот закрой, – обрывает он. ​Его рука грубо скользит по ткани, сминая воротник. Рома снова целует её – на этот раз в шею, оставляя резкие, болезненные следы. Полина чувствует себя вещью, которую вскрывают и собираются пользоваться. Он тянет вниз, не заботясь о сохранности ткани. ​В глазах Полины полный ужас и пустота. Она смотрит в потолок, когда его рука ложится ей на талию под одежду. Пальцы у него холодные и шершавые. Рома довольно усмехается, видя, как она вздрагивает от этого прикосновения. Он наклоняется к её уху, обжигая дыханием: ​– Теперь никуда не денешься. Наконец-то ты моя, Полина. Рома игнорирует все попытки Полины закрыться руками. Он рывком сдергивает с неё остатки школьной формы. Полина вжимается в стену, пытаясь прикрыться, но Пятифанов грубо перехватывает её запястья и разводит их в стороны. Его взгляд сканирует её тело с неприкрытой, мерзкой насмешкой. ​Когда она остаётся полностью раздетой, Рома отпускает её руки и принимается за свою одежду. Он не сводит с неё глаз, стягивая кожанку. Полина делает шаг в сторону двери, но Пятифанов, даже не до конца раздевшись, преграждает ей путь. ​– Куда это ты собралась? Мы ещё даже не начали, – бросает он. ​Он довершает начатое, откидывая свои вещи на стул. Полина пятится, пока подколени не упираются в край кровати. Рома делает резкий выпад вперёд и с силой толкает её в грудь. Полина падает на покрывало, не успев даже вскрикнуть от неожиданности. Пружины матраса жалобно скрипят. ​Пятифанов наваливается сверху всем весом, лишая её возможности вздохнуть. Его тело горячее и тяжёлое, оно ощущается как неподъёмный пресс. Полина пытается вывернуться, но он вжимает её плечи в подушки. ​– Рома, больно... отпусти! – её голос переходит в хрип. ​Вместо ответа он впивается зубами в её плечо. Полина вскрикивает, когда чувствует острую боль. Рома не отстраняется, пока на белой коже не проступает кровь. Он слизывает капли, и на его лице появляется пугающий оскал. ​Он начинает кусать её шею, ключицы, оставляя глубокие багровые следы. Полина болезненно стонет, зажмурившись, и пытается оттолкнуть его голову, но Пятифанов перехватывает её ладони и вжимает их в матрас над её головой. ​Его руки, грубые и мозолистые, начинают бесцеремонно исследовать её тело. Полина чувствует, как слёзы затекают в уши, а её собственное тело перестает ей повиноваться от парализующего ужаса. ​Пятифанов переходит к более решительным действиям, грубо разводя её колени своими. Парень продолжает удерживать Полину. Он опускает голову, грубо впиваясь зубами в её грудь. Полина издаёт резкий, болезненный вскрик, когда чувствует, как кожа рвётся под его напором. Он не отстраняется сразу, а давит сильнее, оставляя на нежной коже кровавые следы. Затем его укусы переходят на бёдра и ляжки. Каждый укус сопровождается новой волной боли, заставляя Полину сжиматься и дёргаться под ним. ​Он начинает шлёпать её по ягодицам. Звук хлёстких ударов эхом разносится по комнате. Полина кричит всё громче, её голос срывается, но Рома не обращает внимания. Наоборот, её крики, кажется, только подстегивают его. Он смотрит на неё с этим же мерзким, затуманенным взглядом, продолжая свои действия. ​Когда Полина разрывается от боли и ужаса, издавая очередной надрывный крик, Рома резко поднимает голову. Его взгляд падает на скрипку, лежащую на полу рядом с кроватью, там, где она упала при его вторжении. Он быстро тянется к инструменту, не ослабляя хватки. ​Полина видит его намерения. Её глаза расширяются от ужаса. ​– Не-ет! Не надо, Ромочка! Пожалуйста! – она пытается вырваться, её тело судорожно дрожит. Особенно ноги, которые тряслись так, будто она бегала часами без перерывов. ​Рома игнорирует её мольбы. Он одной рукой удерживает её, а другой берёт скрипку. Её смычок оказывается в его руке. Полина пытается сопротивляться, но его сила подавляет её. Смычок оказывается введённым внутрь, в женский половой орган. ​Рома начинает двигать им. ​Полина застывает на мгновение, а затем её горло разрывается от крика. Это были крики боли, отчаяния, полного бессилия и сломленного духа. Она пытается дёргаться, но боль слишком сильна, чтобы сопротивляться. Её тело бьётся в конвульсиях, а крики ни на секунду не умолкают. Рома продолжает двигать смычком, не останавливаясь, пока её крики не начинают переходить в хрип. Его лицо остается безразличным, лишенным каких-либо эмоций, кроме, возможно, удовлетворения. Рома резко выдёргивает смычок. Полина содрогается всем телом, издав сдавленный, хриплый звук, похожий на всхлип. На кончике смычка и его волосе остаются следы крови и слизи. Не давая ей секунды на передышку, Пятифанов наваливается всем весом, окончательно блокируя её движения, и грубо входит в неё. ​Полина начинает задыхаться. Она чувствует, как плоть разрывается под его напором. На белой простыне расплываются яркие, алые пятна. Кровь смешивается с потом и выступает на бёдрах, пачкая матрас и оставляя липкие разводы на коже. Рома двигается быстро и грубо, его толчки лишены всякого ритма, это просто серия сокрушительных ударов. Внутри у Полины всё горит. Она чувствует каждое движение как физическое разрушение. ​Её тело, ещё не до конца сформировавшееся, кажется хрупким и болезненно бледным под его массивной фигурой. Небольшая, девичья грудь покрыта багровыми гематомами и следами зубов, из которых сочится сукровица. Тонкие плечи прижаты к постели так сильно, что на них проступают отчётливые отпечатки пальцев Ромы. ​– Рома... Ромочка, пожалуйста... – Полина шепчет сквозь рыдания, её голос звучит жалко и надломленно. – Я же люблю тебя... правда. Ты же мой первый... моя первая любовь... не делай так больно, умоляю! ​Она пытается заглянуть ему в глаза, ища хоть каплю жалости, но натыкается на пустой, холодный оскал. Упоминание о «любви» вызывает у него лишь короткий, издевательский смешок. Её признания кажутся ему нелепым фоном для того, что он делает. ​– Рот закрой говорю, скрипачка, – цедит он, не замедляя темпа. – Любишь – значит, терпи. Она закричала, и хлёсткий удар прошёлся в область виска, и голова Полины, как кукольная, качнулась вбок. ​Он перехватывает её за горло, слегка сдавливая, чтобы крики стали тише. Полина бьётся под ним, её ногти царапают его спину, но он этого даже не замечает. Его движения становятся еще более остервенелыми. Она чувствует, как кровь продолжает выходить из неё, пропитывая простынь под поясницей, превращая постель в грязное, кровавое месиво. Её сознание начинает мутиться от боли, а каждое новое движение Пятифанова ощущается как удар ножом. Но он не ограничивается обычными толчками. В разгаре процесса он резко выдергивает себя из неё и хватает со стола длинную металлическую линейку, которой Полина чертила нотные станы. Он с силой проводит острым краём по её внутренней стороне бедра, оставляя ровную, глубокую полосу, которая тут же заполняется тёмной кровью. Полина вздрагивает всем телом, её таз конвульсивно дергается. ​– Не дергайся, а то палец отрежу, – хрипит он, обхватывая её шею ладонью и прижимая голову к подушке так, что её лицо наполовину уходит в матрас. ​Он берет с тумбочки флакон с едким спиртовым антисептиком, который она держала для мелких ран, и с издевкой выливает его прямо на свежие разрывы и кровоточащие следы зубов. Полина издает звук, который уже не похож на человеческий голос. Это скорее высокий, ультразвуковой свист боли. Её тело выгибается дугой, мышцы пресса сводит судорогой. ​Рома, забавляясь её реакцией, грубо вставляет в неё два пальца и начинает вращать ими, раздирая раны еще сильнее. Он смачно плюет на её изувеченную грудь, размазывая слюну по сочащейся сукровице ладонью. ​– Че, красиво поешь? –Пятифанов усмехается, глядя на её закатившиеся глаза. – А ну, посмотри на меня, шлюха! ​Он хватает её за волосы и с силой бьёт лицом о деревянное изголовье кровати. Раздается глухой стук. Полина обмякает, изо рта на простыню вытекает вязкая слюна с примесью крови. Рома, не давая ей прийти в сознание, снова наваливается сверху. Он берет её обмякшую руку, вставляет её пальцы ей же в рот и начинает имитировать рвотный рефлекс, одновременно с этим продолжая грубые и сухие фрикции. ​В комнате стоит невыносимый запах. Смесь пота, едкого спирта, железа и испражнений. Кишечник Полины не выдержал нагрузки, и на чистой простыне расплылось грязное пятно. Рома лишь брезгливо морщится, но не останавливается, напротив – он втирает её же конечности в эту грязь, окончательно превращая её в кусок живого, страдающего мяса. ​Рома смотрит на её искаженное страданиями лицо сверху вниз. В его взгляде полное отсутствие эмпатии, только животное удовлетворение от осознания того, что он полностью уничтожил ту, кого раньше боялся даже коснуться. Вот и пролетают четыре минуты. ​Когда всё заканчивается и Рома кончает, он не спешит уходить. Отстраняется, глядя на то, во что превратилась аккуратная постель Полины. Белая простыня под ней теперь покрыта пятнами крови и грязи. Полина лежит неподвижно, её тело мелко дрожит от шока. Разрывы тканей вызывают пульсирующую боль, которая заполняет всё сознание; любое движение кажется невозможным. В медицинском смысле это глубокие травмы слизистой и промежности, требующие немедленной помощи, но сейчас здесь только Рома. Тот парень, что сделал это с ней. ​Пятифанов равнодушно вытирает пальцы, испачканные в смеси её крови и спермы. Он берет её за подбородок, заставляя открыть рот, и грубо проталкивает пальцы внутрь, задевая нёбо. Полина начинает давиться, её лицо багровеет, а по телу проходят судороги. Она пытается оттолкнуть его руку, но сил не хватает. Этот жест последнее унижение, способ показать, что теперь в ней нет ничего чистого. ​Рома наклоняется к её шее, где под тонкой кожей испуганно бьётся жилка. Он не целует, а скорее клеймит её, оставляя новые следы, пока его свободная рука с силой впивается в её ребра. Его ногти оставляют длинные, воспаленные царапины на её боку. Полина больше не кричит. У неё сорван голос. Слышны только приглушенные, животные звуки боли. ​Он встает с кровати и начинает не спеша одеваться, натягивая вещи прямо на потную, грязную кожу. Полина сворачивается калачиком на окровавленной постели, пытаясь закрыться руками, которые всё ещё дрожат. Взгляд её остекленел. ​Рома застегивает куртку и бросает на неё последний взгляд сверху вниз. ​– Ну че, – усмехается он, поправляя воротник. – Вот такая быстрая первая любовь. Теперь ты точно только моя. И рассказывать об этом никому не советую. Дедушке твоему нервничать вредно, сама знаешь. Перед тем как окончательно покинуть комнату, Рома замечает на прикроватной тумбе стакан с водой и раскрытый футляр с канифолью для скрипки. ​Он берет смычок, на котором ещё не запеклась кровь Полины вперемешку с ворсинками ковра, и начинает медленно втирать в него канифоль, прямо над её лицом. Желтая пыль оседает на разбитых губах девочки, попадает в открытые глаза. Полина не моргает, её взгляд остается остекленевшим, а дыхание – рваным и свистящим. ​Затем Пятифанов берёт стакан и, глядя на неё сверху вниз, сплевывает туда густую, желтоватую мокроту. Он перемешивает содержимое пальцем, испачканным в её выделениях, и подносит край стекла к её рту. ​– Пей, – коротко бросает он. ​Когда Полина плотно сжимает челюсти, он грубо давит ей на скулы, заставляя суставы хрустнуть. Он вливает эту смесь ей в горло, не заботясь о том, что она захлёбывается. Жидкость течет по её подбородку, заливая шею и смешиваясь с багровыми гематомами. Полина заходится в судорожном кашле, её рвет прямо на собственные колени, но Рома лишь брезгливо вытирает руки о её волосы, вырывая несколько прядей с корнем. ​Он бросает взгляд на её скрипку, лежащую в луже крови на полу, и с силой мочится прямо в эфы инструмента. Звук струи, бьющей о дерево, смешивается с хрипами Полины. Теперь её скрипка пропитана запахом его мочи и разложения. ​– Чтобы помнила, чья ты вещь, – мерзко ухмыляется он, швыряя пустой стакан в стену. Осколки разлетаются, один из них полосует Полине щеку, но она уже не реагирует. ​Он выходит. На полу, рядом с изломанным инструментом, остаются лежать клочья её волос и выбитый зуб, который он даже не заметил в пылу процесса. После того как входная дверь с грохотом закрывается, спальня погружается в тишину. Полина остается лежать на кровати в том же положении, в котором её оставил Пятифанов. Тело ощущается как сплошной очаг боли. Нижняя часть живота ноет от тупых, спазматических толчков. В области паха ощущение жгучего разрыва и влаги. Кровь, перемешанная со спермой, успела частично остыть и теперь ощущается на коже липким и холодным слоем. Она пропитала простыни, образовав под тазом Полины большое тёмное пятно, которое продолжает расползаться. ​Внутренняя поверхность бёдер покрыта багровыми пятнами от укусов и синяками в форме пальцев Ромы. На коже видны подсохшие дорожки крови. Колени исцарапаны о жёсткое покрывало. Грудь выглядит изувеченной. Соски распухли и кровоточат от глубоких следов зубов. На рёбрах отчётливо видны красные борозды от ногтей. Кожа там содрана до сукровицы. Плечи сводит судорогой от долгого пребывания в неестественном положении. Во рту стоит стойкий, тошнотворный привкус железа и биологической жидкости. Слизистая горла раздражена после того, как Рома грубо засовывал туда пальцы. Каждый вдох сопровождается саднящим чувством. Губы разбиты и распухли, на нижней и вовсе глубокая трещина, которая продолжает подкравливать. ​В голове лишь пустота, сменяющаяся вспышками чистого, животного ужаса. Полина смотрит в одну точку на потолке, не смыкая глаз. Взгляд застыл, зрачки расширены. Психика сработала на самозащиту, вызвав состояние диссоциации: ей кажется, что это изуродованное тело на кровати принадлежит кому-то другому. ​Она не плачет. Слёз больше нет, только сухое, словно нечеловеческое дыхание. Мысль о дедушке в соседней комнате вызывает приступ парализующей паники. Она чувствует себя грязной изнутри, так, будто эту грязь невозможно смыть ни водой, ни временем. Скрипка, лежащая на полу с изломанным смычком, выглядит даже жалко. Теперь звук этого инструмента всегда будет ассоциироваться у неё с хрустом собственных костей и садистским лицом Пятифанова. ​Холод из открытого коридора проникает в комнату, заставляя обкусанную кожу покрываться мурашками, но Полина не может найти в себе сил даже потянуться за одеялом. Она просто лежит в месиве из крови и чужих выделений, глядя в темноту. Пятифанов выходит из комнаты, на ходу застёгивая ремень. У Полины не было причин для слёз, поэтому Рома дал их ей. С этими мыслями он прошёл чуть вперёд, и взгляд задержался в углу. ​Там, где тень была гуще всего, Рома натыкается на инвалидную коляску. Харитон сидит неподвижно, вцепившись скрюченными пальцами в подлокотники. Дед молчит, не издает ни звука, но в желтоватом свете видно, как блестят его увлажнившиеся глаза. Он смотрит прямо на Рому, а брови плотно сдвинуты к переносице. ​Рома останавливается прямо перед ним. Его ничуть не смущает присутствие свидетеля. Скорее напротив. Он небрежно вытирает рот тыльной стороной ладони, на которой остались следы крови Полины, и опускает взгляд на неподвижные ноги старика. ​На губах Пятифанова заиграла издевательская усмешка. Он наклоняется к самому лицу Харитона, обдавая его запахом пота и табака. ​– Че вылупился, старый? – Рома говорит вкрадчиво, почти шёпотом. – Жаль даже, что ты, дедуль, взаправду там не стоял, когда она тебя звала. ​Он делает паузу, наслаждаясь тем, как вздрагивают губы старика, и добавляет, окончательно добивая: ​– Хотя… так даже лучше. Ты всё слышал, а сделать ни хрена не смог. Сиди теперь, грейся. ​Рома выпрямляется, хлопает дедулю по плечу и направляется к выходу. Калитка на улице хлопает, а в доме остаётся только всхлип из девичьей спальни и скрип колёс, которые Харитон в бессилии пытается сдвинуть с места.