the one that (never) got away

      In another life,

      I would make you stay

☆

      Сегодня очень, очень звёздная ночь, и Хенджин, к сожалению, видит её только через окно тренировочного зала: стекло под рукой слегка холодит кожу, отражает россыпь огней города, которые теряются где-то внизу и не мешают небу быть по-настоящему тёмным и глубоким.       Завтра тяжёлый день, и он толком не помнит своё расписание, только частично: студия с раннего утра, а вечером церемония награждения, где нужно будет улыбаться и держать осанку так, будто усталость — это что-то абстрактное и чуждое известным личностям. Впрочем, ранние подъёмы уже лет восемь как не кажутся чем-то из ряда вон выходящим, а вот ложиться спать рано не доводилось уже давно. Наверное, только поэтому он вообще замечает, какое сегодня красивое небо над Сеулом.       Он задерживает взгляд на отражении в стекле — собственная тень наслаивается на звёзды, и кажется, будто небо проросло прямо в комнате, цепляясь за плечи и ворот рубашки; телефон на столе вибрирует на беззвучном режиме, уведомления складываются в стопку.       Хенджин иногда думает о том, что в прошлой жизни он, должно быть, был по-настоящему счастливым. Он и сейчас счастлив и искренне благодарен за всё, что у него есть: друзья, семья, слава, карьера, деньги — список легко продолжить. Всё, кроме одной вещи, без которой, как ему кажется, невозможно нормально существовать и в которой лично он нуждается почти как в воздухе.       Недавно он наткнулся в инстаграме на комментарии под одним из видео с его участием: фанаты писали, что он отчаянно нуждается в любви, и это, оказывается, хорошо видно со стороны. «Хенджин влюблён в сам концепт любви; он показывает это в своих картинах, в своём искусстве, это легко читается», «Думаю, он из тех айдолов, кто больше всех хочет любить и быть любимым», «Хван Хенджин любит любовь, и у него острая её нехватка».       Ему кажется, что в прошлой жизни не существовало правил, и оттого всё было проще. Хенджин не может точно назвать это чувство, не может аккуратно разложить его по словам, но внутри живёт странная уверенность, будто это не первая его возможность ходить по земле. Словно где-то он уже был, где-то жил, дышал полной грудью, путешествовал, сминал траву босыми ногами, радовался первому дождю и не боялся чувствовать. Тогда сердце билось в нужном ему ритме, и этот ритм выбирал он сам, а не кто-то за него.       Хенджин осторожно соскребает это ощущение со стенок своего сознания и складывает в выдуманный, воображаемый резервуар, пряча так глубоко, чтобы никто не смог до него добраться. Он бережёт его, словно зеницу ока: никому нельзя знать, что там запечатано, потому что внутри — осколки его счастья. Иллюзорного, выдуманного, но всё же счастья. В конце концов, он человек искусства, а все люди искусства немного странные, немного замкнутые в собственном внутреннем мире. И это не эскапизм и не попытка замещения — Хенджин снова и снова напоминает себе, что он счастлив.       Просто это счастье совсем другое на вкус и запах.              Первое его счастье было на вкус как удача. Как сорванный джекпот, как стакан холодной воды в сорокаградусную жару, как первый снег, как крик первенца, как внезапно найти мягкую игрушку, с которой давно распрощался, решив, что потерял навсегда.       Его первое счастье, в той, прошлой жизни, пахло карамелью и шоколадом — брауни, если быть точнее, — и сопровождалось красивой улыбкой. С ним было легко и спокойно; ему не требовалось имя, не нужно было объяснений, определений и ярлыков, оно просто существовало с Хенджином в одном пространстве и не требовало ничего взамен.       Первое счастье было словно хруст песка на зубах и одновременно — вкус свежего фрукта на языке: таким же парадоксальным, интригующим и непонятным. Слишком кислый лимонад, оттого ещё более желанный; слишком холодное мороженое, когда эмаль на зубах уже стёрта; слишком острая, любимая еда, когда ты только выходишь от врача и видишь в медицинской карте диагноз «гастрит».       Вот такой на вкус была его первая любовь в той, первой жизни — вредная для здоровья, немного странная, но настолько желанная, что на чужое мнение и всё остальное вокруг было попросту наплевать, лишь бы любить, любить и любить до бесконечности, безостановочно, безоговорочно, без оглядки на время, место и условия.       Он ощущает это где-то на задворках своего сознания и точно знает, что не живёт иллюзиями и не тешит себя ложными надеждами. Это не попытка сбежать от реальности, не желание смешать настоящее с выдуманным прошлым, не способ спасти себя или закрыться от чего-то важного. Для него размышлять о таких вещах — почти то же самое, что петь, танцевать или рисовать: ещё одна форма искусства, позволяющая исследовать разные уголки собственного разума.       Просто это искусство куда более личное и глубокое, и его нельзя выносить наружу. Ребята, возможно, и не сочли бы его странным, если бы он поделился, но Хенджин уверен: если вся твоя жизнь и так постоянно обсуждается, если ты всё время на большом экране и на ладони у фанатов, разве ты не заслужил хотя бы немного своего — личного, никем не тронутого сумасшествия и воображения? Щепотку придуманного безумия в странное блюдо под названием жизнь.       И он правда, правда очень счастлив — это не самообман. У него нет проблем с тем, что он много работает, несмотря на усталость и хронический недосып: он искренне любит своё дело и отдаётся ему полностью, позволяя ему наполнять себя и собирать воедино.       Конечно, случаются периоды выгорания, но это лишь прямое следствие такого ритма жизни — они бывают у всех, и с этим ничего не поделать. Это не такая уж высокая плата за нечто настолько насыщающее и одновременно всепоглощающее. Он безумно любит своих друзей — до странных, платонически спровоцированных бабочек в животе, — тех, кто со временем стал ему семьёй, и ради них он готов на многое.       Хенджин счастлив, просто это счастье совсем другое на вид и на ощупь.       Он почему-то помнит — но как можно помнить о чем-то несуществующем?, — что у того счастья были очень красивые губы, веснушчатые щёки и нос, и что глаза всегда блестели. Блестели так ярко, словно источником этого блеска был сам Хенджин; словно и сам Хенджин тоже являлся чьим-то счастьем. Он снова и снова рисует эти образы в своём воображении: выводит каждую веснушку маленькой кистью, аккуратно прорисовывает светлые волосы до плеч, задерживается на деталях, будто боится их испортить, размазать, превратить в бесформенное пятно.       Он бережный человек. Аккуратный, ответственный и надежный. Когда он будет сам рисовать картину своей жизни, у него не дрогнет рука.       Он не приравнивает всё это к чему-то существующему — у этих черт нет прототипа и нет объяснения, просто он почему-то так чувствует. Хенджин не отождествляет эти фантазии ни с чем конкретным и правда сомневается, что подсознание всего лишь подбрасывает ему образы, подсмотренные в реальности. Он убеждён, что, как и любой художник, выдумывает что-то новое, собирая это буквально из ничего.       Психолог сказал, что так не бывает. Сказал, что образы, возникающие у него в голове, — собирательные, что человек не может выдумать несуществующую внешность, и любая вымышленная личность с конкретным лицом где-то да существует. Он упомянул исследования, доказывающие, что прошлых жизней не существует, и Хенджин, если честно, даже склонен ему верить. Тот не приводит никаких доказательств, но Хвану и не нужно — иногда пары слов достаточно, чтобы признать чужую правоту.       Вот только он всё равно никогда утверждал, что «прошлая жизнь» — это не миф; напротив, он честно признаётся себе, что выдумал всё это сам. Это его отдельное, закрытое пространство для фантазий: здесь он может ощутить своё выдуманное счастье подушечками пальцев, может увидеть взмах ресниц и почувствовать до смешного маленькие ладони, лежащие у него на плечах.       Хенджин, честно, безумно счастлив. У него есть почти все, о чем он мог бы мечтать. Вот только это счастье совсем иначе звучит.       Он почему-то уверен, что у того счастья был очень низкий голос. Когда оно говорило с ним, внутри будто зажигались маленькие огоньки, по телу проходилась сразу тысяча иголочек, а в голове начинался полный переполох. Этот голос был одновременно нежным и мягким, и в то же время — пугающе горячим, сводящим с ума.       У него был звонкий смех и самый родной в мире тембр, такой, который узнаёшь сразу и больше ни с чем не путаешь. Хенджина буквально выворачивает наизнанку — в хорошем смысле — от одной попытки представить, как этот голос звучал бы в реальности, и ему вдруг становится любопытно: какой была его реакция тогда, в прошлой жизни, когда он слышал его на самом деле?       Он знает цену счастью и понимает, сколько сил вложил в то, чтобы к нему прийти, вот только ответа на один-единственный вопрос у него нет: как долго всё это будет продолжать делать его счастливым? Сколько человек вообще может жить без любви, и может ли? Сколько ему будет, когда нехватка человеческого тепла и романтической близости станет такой сильной, что он начнет сходить с ума? Сорок? Пятьдесят? Может, и того больше? Сколько ещё он сможет подпитывать себя не столько иллюзией, сколько визуализацией желаемого и верой в то, что мысли материальны и имеют свойство сбываться?       Иногда бывает достаточно прикрыть глаза всего на несколько секунд, и перед ним проносится целая жизнь — разумеется, прочувствованная, выдуманная, ненастоящая. Он не может знать наверняка, как было раньше: человек не способен помнить, но способен додумывать за себя самого, как бы парадоксально это ни звучало.       И всё же Хенджин знает одно — в прошлой жизни он любил.       А иногда он ловит себя на мысли, что если бы в его прошлой жизни с любовью всё сложилось так, как он мечтает, чтобы сложилось в этой, то он бы об этом не думал — значит, там было не всё так радужно. Наверное, человек редко возвращается мыслями к тому, что делало или продолжает делать его по-настоящему счастливым.       Это как отзывы о продукте или разговоры на кухне с подругой — хорошим делятся куда реже. И о хорошем думают тоже реже: он испытал это на себе, знает не понаслышке. И всё же Хенджин предпочитает верить, что это не совсем так, и упрямо живёт наоборот — удерживая свое внимание на отполированной и сверкающей, а не покрытой ржавчиной, стороне медали, даже если это требует титанических усилий.       Любовь не имеет пола, и для него это никогда не было предметом споров — скорее аксиомой, неоспоримой истиной. Длинные ресницы не обязательно принадлежат ухоженной однокласснице; светлые волосы — не всегда про коллегу, любящую эксперименты с внешностью; маленькие ладони — вовсе не обязательно про хрупкую девчонку, а пухлые губы — далеко не всегда про модель.       Людям вообще свойственно предполагать и делать выводы, но редко выходить за пределы узкого, душного и тёмного коридора собственных мыслей. Хенджин уверен: окажись он там надолго, то либо задохнулся бы, либо тут же развил клаустрофобию, но особенную — боязнь замкнутых умственных пространств.       Он никогда не чувствовал себя обделённым любовью — она окружала его со всех сторон, разной формы, разного направления, но всегда достаточной по силе: тёплой и надёжной от семьи, шумной и живой от друзей, поддерживающей и безусловной, той, что держит на плаву и не даёт развалиться. Он получал её много, сполна, так, что ею можно было дышать и на неё опираться, и никогда не возникало ощущения пустоты или одиночества.       Просто среди всех этих оттенков не хватало одного — не более сильного и не более важного, а иного по своей природе, направленного иначе, требующего другого отклика тела и сердца. Не любви как явления в общем, но конкретно романтической; той, что не заменяется заботой, близостью или привычной привязанностью, потому что живёт в другом измерении и отзывается совсем в другом месте.       Дверь в помещение открывается, и Хенджин ещё не успевает обернуться, как первым делом безошибочно улавливает запах — что-то, отдалённо похожее на брауни, с мягкими нотками карамели. Он вырывается из собственных мыслей пусть и нехотя, но достаточно быстро, и, повернувшись, видит Феликса: волосы, обычно собранные в пучок или хвост, сегодня распущены, макияж давно смыт, и лицо открыто украшает россыпь веснушек.       — Не хочешь поужинать вместе? Я бы поел чего-нибудь необычного.       Низкий, бархатистый голос эхом расходится по танцевальной студии и вызывает у сидящего на полу Хенджина волну мурашек. Лицо младшего озаряет лучезарная, режущая глаза улыбка, а глаза блестят так, словно в них отражаются сами звёзды, — и Хенджин точно знает, что это не из-за окна: Феликс стоит слишком далеко от него.       Имя Феликс, кстати, означает «удача» — об этом Хенджин узнал когда-то на одном из шоу, куда их пригласили всем составом. Ведущие разбирали имена каждого, рассказывали, что они могут означать, и тогда он не придал этому никакого значения, воспринял как крайне милую, но пустую и бездушную деталь. Теперь же всё почему-то складывается иначе, и смысл всплывает сам собой.       Перед тем как кивнуть и подняться с пола, его вдруг накрывает еще одной ясной и настолько очевидной, что становится смешно, мыслью. Он улыбается в ответ ещё шире, позволяя себе аккуратно соскрести эту самую мысль со стенок сознания, но на этот раз не прятать в резервуар и не запечатывать, а протянуть себе настоящему в ладонях:       А может быть, и не в прошлой?

☆